conversations.from: human
conversations.value: Give me a description for a book titled Notes from the Underground about Times, York, lt;DIV&gt with the genre: Literature & Fiction, Classics.
conversations.from: assistant
conversations.value: &lt;DIV&gt; Fyodor Dostoevsky (1821 1881) is considered one of the greatest writers of all time. His works include such seminal novels as Crime and Punishment and The Karamazov Brothers. DBC Pierre is the author of Vernon God Little , which was awarded the Booker Prizer for fiction in 2003. Natasha Randall is a translator and writer whose work has appeared in Bookforum , the New York Times, Los Angeles Times, St. Petersburg Times, and on National Public Radio. She completed acclaimedtranslations of We forthe Modern Library, and A Hero for Our Time for Penguin Classics. She lives in New York City.&lt;/div&gt;
conversations.from: human
conversations.value: Delete the first sentence.
conversations.from: assistant
conversations.value: His works include such seminal novels as Crime and Punishment and The Karamazov Brothers. DBC Pierre is the author of Vernon God Little , which was awarded the Booker Prizer for fiction in 2003. Natasha Randall is a translator and writer whose work has appeared in Bookforum , the New York Times, Los Angeles Times, St. Petersburg Times, and on National Public Radio. She completed acclaimedtranslations of We forthe Modern Library, and A Hero for Our Time for Penguin Classics. She lives in New York City.&lt;/div&gt;
conversations.from: human
conversations.value: Give me the first four paragraphs for this book.
conversations.from: assistant
conversations.value: Notes from the Underground
  И автор записок и самые "Записки", разумеется, вымышлены. Тем не менее такие лица, как сочинитель таких записок, не только могут, но даже должны существовать в нашем обществе, взяв в соображение те обстоятельства, при которых вообще складывалось наше общество. Я хотел вывести перед лицо публики, повиднее обыкновенного, один из характеров протекшего недавнего времени. Это - один из представителей еще доживающего поколения. В этом отрывке, озаглавленном "Подполье", это лицо рекомендует самого себя, свой взгляд, и как бы хочет выяснить те причины, по которым оно явилось и должно было явиться в нашей среде. В следующем отрывке придут уже настоящие "записки" этого лица о некоторых событиях его жизни.
  Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень. Впрочем, я ни шиша не смыслю в моей болезни и не знаю наверно, что у меня болит. Я не лечусь и никогда не лечился, хотя медицину и докторов уважаю. К тому же я еще и суеверен до крайности; ну, хоть настолько, чтоб уважать медицину. (Я достаточно образован, чтоб не быть суеверным, но я суеверен.) Нет-с, я не хочу лечиться со злости. Вот этого, наверно, не изволите понимать. Ну-с, а я понимаю. Я, разумеется, не сумею вам объяснить, кому именно я насолю в этом случае моей злостью; я отлично хорошо знаю, что и докторам я никак не смогу «нагадить» тем, что у них не лечусь; я лучше всякого знаю, что всем этим я единственно только себе поврежу и никому больше. Но все-таки, если я не лечусь, так это со злости. Печенка болит, так вот пускай же ее еще крепче болит!
  Я уже давно так живу - лет двадцать. Теперь мне сорок. Я прежде служил, а теперь не служу. Я был злой чиновник. Я был груб и находил в этом удовольствие. Ведь я взяток не брал, стало быть, должен же был себя хоть этим вознаградить. (Плохая острота; но я ее не вычеркну. И ее написал, думая, что выйдет очень остро; а теперь, как увидел сам, что хотел только гнусно пофорсить, - нарочно не вычеркну!) Когда к столу, у которого я сидел, подходили, бывало, просители за справками, - я зубами на них скрежетал и чувствовал неумолимое наслаждение, когда удавалось кого-нибудь огорчить. Почти всегда удавалось. Большею частию все был народ робкий: известно-просители. Но из фертов я особенно терпеть не мог одного офицера. Он никак не хотел покориться и омерзительно гремел саблей. У меня с ним полтора года за эту саблю война была. Я наконец одолел. Он перестал греметь. Впрочем, это случилось еще в моей молодости. Но знаете ли, господа, в чем состоял главный пункт моей злости? Да в том-то и состояла вся штука, в том-то и заключалась наибольшая гадость, что я поминутно, даже в минуту самой сильнейшей желчи, постыдно сознавал в себе, что я не только не злой, но даже и не озлобленный человек, что я только воробьев пугаю напрасно и себя этим тешу. У меня пена у рта, а принесите мне какую-нибудь куколку, дайте мне чайку с сахарцем, я, пожалуй, и успокоюсь. Даже душой умилюсь, хоть уж, наверно, потом буду сам на себя скрежетать зубами и от стыда несколько месяцев страдать бессонницей. Таков уж мой обычай.
  Это я наврал про себя давеча, что я был злой чиновник. Со злости наврал. Я просто баловством занимался и с просителями и с офицером, а в сущности никогда не мог сделаться злым. Я поминутно сознавал в себе много-премного самых противоположных тому элементов. Я чувствовал, что они так и кишат во мне, эти противоположные элементы. Я ахал, что они всю жизнь во мне кишели и из меня вон наружу просились, но я их не пускал, не пускал, нарочно не пускал наружу. Они мучили меня до стыда; до конвульсий меня доводили и - надоели мне наконец, как надоели! Уж не кажется ли вам, господа, что я теперь в чем-то перед вами раскаиваюсь, что я в чем-то у вас прощенья прошу?. Я уверен, что вам это кажется... А впрочем, уверяю вас, что мне все равно, если и кажется...
conversations.from: human
conversations.value: Give me another paragraph.
conversations.from: assistant
conversations.value: Дело в том, что в ту же самую минуту мне яснее и ярче, чем кому бы то ни было во всем мире, представлялась вся гнуснейшая нелепость моих предположений и весь оборот медали, но...
conversations.from: human
conversations.value: Give me the last four paragraphs.
conversations.from: assistant
conversations.value: Ivan Ivanovitch attends the funeral of a casual acquaintance and falls to contemplation in the graveyard. He hears the voices of the recently deceased and buried, and he listens to their conversation. They discuss card games and political scandals. As the deceased entertain themselves by revealing all of the shameful details of their earthly lives, Ivan Ivanovitch sneezes.
  A true story of how a gentleman of a certain age and of respectable appearance was swallowed alive by the crocodile in the Arcade, and of the consequences that followed.
  Golyadkin is a low-level bureaucrat struggling to succeed. His doctor tells him that his behaviour being dangerously antisocial should improve in cheerful company. Golyadkin resolves to try this, and leaves the office. He arrives uninvited at a birthday party and is asked to leave later. On his way home through a snowstorm, he encounters his double, who looks exactly like him. They soon become friends and we witness this surreal evolving relationship.
  I am a novelist, and I suppose I have made up this story. I write 'I suppose,' though I know for a fact that I have made it up, but yet I keep fancying that it must have happened somewhere at some time, that it must have happened on Christmas Eve in some great town in a time of terrible frost. Read in English, unabridged.
conversations.from: human
conversations.value: Delete the first sentence.
conversations.from: assistant
conversations.value: He hears the voices of the recently deceased and buried, and he listens to their conversation. They discuss card games and political scandals. As the deceased entertain themselves by revealing all of the shameful details of their earthly lives, Ivan Ivanovitch sneezes.
  A true story of how a gentleman of a certain age and of respectable appearance was swallowed alive by the crocodile in the Arcade, and of the consequences that followed.
  Golyadkin is a low-level bureaucrat struggling to succeed. His doctor tells him that his behaviour being dangerously antisocial should improve in cheerful company. Golyadkin resolves to try this, and leaves the office. He arrives uninvited at a birthday party and is asked to leave later. On his way home through a snowstorm, he encounters his double, who looks exactly like him. They soon become friends and we witness this surreal evolving relationship.
  I am a novelist, and I suppose I have made up this story. I write 'I suppose,' though I know for a fact that I have made it up, but yet I keep fancying that it must have happened somewhere at some time, that it must have happened on Christmas Eve in some great town in a time of terrible frost. Read in English, unabridged.