text:
Александр Александрович Архиповец
Танцующая в пламени.
ТРИЛОГИЯ
КНИГА ПЕРВАЯ
Волшебный танец саламандры
Мечтал я в пламени увидеть,
Познав законы мирозданья,
Хотя б на шаг вперед предвидеть.
Понять, в чем скрыта суть явлений,
Тех, что судьбой нашей зовутся,
Увидеть нити Ариадны,
Которые в клубок плетутся.
Пройти огонь, пройти и воду,
Услышать медных труб звучанье
И прикоснуться вновь к любимой
Хотя б еще раз, на прощанье.
Увидеть взор ее волшебный,
В котором может вспыхнуть пламя,
Познать восторг прикосновенья
И поцелуй сорвать на память...
Но зря фанфары не играют,
А пламя часто обжигает.
Подобно грезам на рассвете
Мечты меж пальцев утекают.
Печаль оставят на ладонях,
С тоской несбывшихся желаний
Любви руины под ногами,
Как горький плод воспоминаний.
И только время все оценит,
Смешает радости с печалью
И бремя мудрости подарит,
Но слишком поздно, на прощанье...
Волшебный танец саламандры
Мечтал я в пламени увидеть,
Познав законы мирозданья,
Хотя б на шаг вперед предвидеть!
Пролог.
Что может быть прекраснее розы? Только истинная любовь!
Но она порой бывает настолько горькой и мучительно тяжелой, что невольно навевает мысли о смерти. Зная эту печальную истину, торинские мудрецы не зря твердят: любовь и смерть - близнецы-сестры и часто идут по жизни, тесно взявшись за руки.
Роза же прекрасна всегда. В своей юности, еще заключенная в тугом бутоне, она уже несет в себе предчувствие праздника жизни. В расцвете красоты и сил легко покоряет сердца мечтателей и поэтов изяществом нежных лепестков и великолепием аромата. И, наконец, наполненной волшебством сирен, смертью воодушевляет мудрецов и философов созерцать ее печальную грацию, вновь и вновь осмысливать человеческую жизнь. Не потому ли роза столь любима в герцогстве? Ее магии подвластен, как самый бедный и униженный крестьянин, так и богатый высокомерный дворянин. Каждый, кто имеет хоть маленькую возможность, обязательно вырастит возле дома кусты прекрасных роз.
Чем богаче и знатнее торинец - тем красивее и пышнее его сад. Им гордятся, его любят и лелеют. И, конечно же, оберегают как святая святых.
По народному поверью, эти волшебные цветы приносят благосостояние и удачу. Своей красотой и чудесным ароматом они украшают быт хозяина, а острыми шипами защищают от превратностей судьбы. Видать, не зря с древних времен важнейшей частью свадебного обряда было осыпание молодоженов лепестками роз, а обязательными подарками родителей и гостей - саженцы лучших сортов. И это совсем неудивительно, ведь розы в Торинии всегда рядом. Белые - встречают новорожденного в колыбели, розовые - поздравляют с совершеннолетием, алые - ведут под венец, ну, а черные - провожают беднягу в последний путь. В тот далекий и сумрачный мир теней, откуда уже ни для кого возврата нет.
Не случайно и в гербе Великого Герцога Торинии Фергюста - роза на самом почетном месте. Возможно, именно она, некогда дарованная
Перуном, принесла этому роду богатство и могущество? Кто знает?..
Кто знает?..
Вот только жаль, что вместе с ними не пришли душевный покой и счастье.
Минуло не мало времени с той памятной поры, как герцог Торинии побывал на коронации совсем еще юного Ригвина в Криде. Но и сейчас, он до мельчайших подробностей помнит те дни. Они неизгладимо врезались в память. Да и могло ли быть по-иному? Тогда произошло так много необычайных событий, впоследствии определивших его судьбу.
Больше, чем за всю иную жизнь. А ведь в Крид Фергюст ехал уже далеко не юношей. За спиной бескрайней степью распростерлись сорок прожитых лет, и удивить его чем-либо было делом совсем не простым.
К тому моменту, он успел пройти через множество испытаний. Менее стойкий человек был бы сломлен столь тяжкими ударами судьбы. Герцог же выстоял. Позади осталась безжалостная борьба за престол Торинии, кровь подавленных мятежей, два страшных мора, унесших жизни тысяч подданных. Среди них, как не горько, его жены и маленьких сыновей.
Да и Фергюст, выжил лишь чудом. Больше недели герцог стоял одной ногой в могиле, но все же переборол болезнь.
Несколько лет он жил и правил словно в полусне. Но время - великий лекарь. Понемногу затянулись раны и притупилась боль кажущихся невосполнимыми потерь. Однако новая герцогиня долгое время не появлялась. Фергюст постоянно откладывал этот шаг, хотя прекрасно понимал, что вечно так продолжаться не может. Без прямого наследника его ветвь герцогов Торинии неизбежно увянет. Чем, обязательно, воспользуется двоюродный братец Гюстав.
Но бурные события, ураганом обрушившиеся на Кристиду, отодвинули эти заботы в сторону. Прежде всего, надо было выстоять. И здесь правитель Торинии проявил себя с наилучшей стороны. Житейский опыт и здравый смысл помогли удерживаться от авантюр, так дорого стоивших герцогам Аланскому и Герфесскому. Придерживаясь нейтралитета и надежно защищая границы владений, Фергюст за годы смуты лишь утвердился. С высоты положения наблюдал за стремительным развитием событий, за тем, как рушатся казавшиеся незыблемыми гиганты и возникают новые имена и кумиры. Он даже сомневался, а стоит ли ехать по вызову Ригвина в Крид? Слишком уж неубедительными выглядели притязания принца на императорскую корону. Но все-таки Ригвин был единственным законным наследником престола. Фергюст решился... и непрогадал.
Многое увиденное в Криде и теперь казалось сказочным и не объяснимым. Вот хотя бы необыкновенные союзники императора - Серджи
Краевский, Рей Лориди, Риджи ван Хорст. Первые двое промелькнули, словно падающие звезды - ярко вспыхнув и начертав ослепительный след, навсегда исчезли в темноте. Но все, кто видел их великолепный полет, запомнят его навсегда... (см. трилогию "Хроники Сергея
Краевского". - прим. автора). Было в них, в отличии от и ныне здравствующего Ван Хорста, что-то не от мира сего - демоническое, не поддающееся пониманию. Нечто подобное он испытывает сейчас, разговаривая с Софьей. А ведь она его родная дочь!
"Стоп! Тьфу, тьфу, тьфу! От Трехглавого подальше! Чтоб часом беду не накликать! - суеверно сплюнул старый герцог. - Не доведи боги, и
Софья исчезнет, подобно тем двоим! Что тогда останется на радость мне, старику? Деньги? Власть? Владения? Но с возрастом их ценность явно уменьшилась... Тогда, наверное, станут тревожить воспоминания.
Над ними, не властны и прошедшие годы".
Сердце герцога вновь сжалось от сладкой боли.
- Незачем себе лгать! - размышлял Фергюст. - Дни в Криде памятны не столько из-за Ригвина, Краевского или Лориди, сколько из-за Лавры. Ах, Лавра, Лавра! Как давно это было! Больше семнадцати лет назад! Но я до сих пор с трепетом вспоминаю сладостные мгновенья... Лавра, Лавра! Зачем ты покинула меня? Всего лишь год!
Так много и так мало! Чего в нем было больше - мук или любви? Не знаю! Но и без тебя настоящей жизни нет! Уходя, ты сожгла мое сердце и душу. Правда, взамен щедро даровала мне Софью. Она все больше и больше походит на тебя. Иногда кажется, что в ее обличии ко мне вернулась ты сама... Огненная саламандра... Тот же дивный стан, те же глаза! Злые языки твердят, что моей крови в ней нет. Ложь!
Гнусная ложь! Мне ведомо то, чего не знает никто другой. То, что я сохраню в тайне до гробовой доски... Даже от любимой дочери...
Лавра, Лавра! С первой минуты нашего знакомства я чувствовал, да что там чувствовал - знал, что счастья и покоя с тобой мне обрести не дано. И все же я безумно в тебя влюбился, и продолжаю любить до сих пор..."
Старик закрыл глаза. Вспышка эмоций, истощив силы, понемногу угасла. Возраст давал о себе знать. Могло показаться, что Фергюст задремал. Возможно, так оно и было, а может и нет.
Теперь воспоминания уже лились спокойной, тихой рекой...
ЧАСТЬ 1 ФЕРГЮСТ
Глава 1. Дуэль в ночном лесу.
В Крид Фергюст приехал в сопровождении обычной свиты - сотни легко вооруженных всадников да личной охраны. Рядом, как всегда, были верные друзья и советники - граф Симон Макрели и барон Рич Де
Гри. Столь непохожие и столь неразлучные. Симон - худощавый стройный красавец с утонченно благородными чертами лица, с большими светло карими глазами, оттененными по-девичьи пушистыми ресницами, с черными волосами, локонами, падающими на плечи (дань последней моде), задумчивый и серьезный. Рич же, в отличие от графа, - невысокий и плотный, на первый взгляд неповоротливый, на самом деле обладал недюжинной силой, и необыкновенной ловкостью. Его светлая коротко стриженая голова крепко сидела на широких плечах, а небесно-голубые лучистые глаза и белозубая улыбка свидетельствовали о веселом нраве и доброжелательном характере.
Разместили гостей в большом доме невдалеке от дворца юного
Императора. На время, их жилище превратилось в часть Торинии. Теперь на его дверях красовался герб, изображающий распустившуюся золотую розу на серебряном щите, а вход охраняли солдаты Фергюста. Самым невезучим пришлось нести службу в дивную карнавальную ночь.
Остальных герцог милостиво отпустил позабавиться в город... Не смог отказать и себе в удовольствии прогуляться по ночному Криду.
Облачившись в темный бархатный камзол, единственным украшением которого были большие серебряные пуговицы, изготовленными ювелирами
Торинии в виде распускающихся роз, накинув на плечи легкий плащ, с шелковой маской на лице, он безрассудно ступил в бурлящий хмельным весельем Крид.
Вокруг - ликующие толпы горожан. Вот и пришел тот долгожданный мир, в который мало кто уже верил. Казалось, сам воздух пропитан счастьем и умиротворением.
Людской улей кипит, бушует, рокочет, бесповоротно засасывает любого, оказавшегося на улице, ослепляет буйством красок, оглушает трубными звуками, пропускает через жернова разгоряченных тел.
Такие ночи несут в себе особую магию бесшабашного, безудержного веселья, смешивая в бурлящем потоке событий жизни и судьбы. Дурнушка может превратиться в принцессу, а сам Император пировать неузнанным с мастеровыми колбасного цеха.
Появление еще нескольких человек в масках осталось совершенно незамеченным. Окружающих нисколько не интересовали три дворянина из
Торинии. Сегодня каждый развлекался как мог...
Шум пьяных голосов сливался в единый гул... Разгоряченные вином гуляки уже вступали в словесные перепалки. Но оружие в ход пока не шло, и кровь не лилась. Однако ждать оставалось недолго.
Как бы в подтверждение этого, догоняя наряженную цыганкой хохочущую девицу в Фергюста врезался здоровенный мужлан. Его красная, лоснящаяся жиром морда в маске совершенно не нуждалась. Ни одному мастеру не хватило бы фантазии создать подобный шедевр. Здесь добросовестно постаралась сама матушка-природа...Окатив герцога смрадом перегара, детина намерился съездить огромным кулаком в дворянское ухо, чем, несомненно, осквернил бы достоинство правителя
Торинии. Подобная дерзость в иное время стоила бы хаму головы, но сегодня, в честь карнавала, он отделался парой выбитых зубов и легким сотрясением мозга от Его Светлости графа Макрели, а барон Де
Гри - поставил точку, сильным пинком под зад отправив борова копошиться в пыли.
Толпы ряженных крича во всю глотку, сновали от одной пивной к другой. Если кому-то удавалось выбраться на свежий воздух - на его место устремлялись несколько соперников.
Кое-кто, из особо шустрых трактирщиков желая сполна воспользоваться представившимся моментом, попытался, торговать вином на улице. Но казавшаяся столь гениальной идея, с треском провалилась. Охмелевшие гуляки брали бочки приступом. Крики и причитания торговцев лишь усиливали общее веселье.
Выбравшись из толпы, где им хорошенько намяли бока, друзья обнаружили, что у Рича срезали кошель. К счастью серебра в нем было немного. Но эти мелкие неприятности заставляли торинцев быть начеку.
Путь к дворцу Ригвина, где пировала знать, лежал через запруженную зеваками площадь. В надежде, что они со временем все же разбредутся,
Фергюст решил пройтись по Криду.
На окраинах людской поток заметно редел. Создавалось впечатление, что основные события происходят в центре города. Но вот шум опять усилился, и зарево костров осветило окрестности. На берегу реки веселились те, кто решил продолжить праздник здесь. Сквозь жиденькую рощицу в кровавом свете мелькали силуэты, напоминавшие демонов или мифических существ. Их необычно удлиненные и искаженные светом лун тени сливались в единый фантасмагорический хоровод.
- Да здесь настоящий шабаш! - удивленно воскликнул Фергюст.
- И я совсем не против, чтобы судьба даровала нам парочку хорошеньких ведьмочек, - в тон повелителю добавил, хитро усмехнувшись де Гри. - Мы с Симоном быстро обратим их в "истинную" веру. Не так ли, граф?
Барон не случайно сказал двух, а не трех. Он прекрасно знал отношение герцога к подобным шалостям. Тот чутко уловил скрытый намек. Не желая казаться снобом или женоненавистником в эту необычную ночь, неожиданно даже для себя, несвойственно-хриплым голосом воскликнул, как бы отрекаясь от привычной линии поведения:
- Это вам, слюнтяи, ведьмочек! Ну а мне бы - демонессу! Да чтобы не сыскать ей равных в целом свете. Чтобы горела за ней земля, а от взгляда воспламенилась моя душа и, чтобы никто не мог устоять перед ее красотой!
Изумленные друзья переглянулись...
Дошла просьба строптивца до самого Создателя. Недобро ухмыльнувшись, тот, желая проучить гордеца - повелел:
- Да будет так!
... раньше чего-то подобного они от герцога не слыхали.
Оказывается и в душе их господина, пусть где-то далеко в глубине, но все-таки жил романтик. Ну, кто бы мог подумать? Однако начатую игру нужно продолжать, теперь останавливаться поздно.
- Тогда вперед! - азартно воскликнул Макрели. - Чую, добыча где-то рядом!
Кто стал дичью, а кто охотником в эту дивную карнавальную ночь рассудило провидение.
Тихо, стараясь остаться незамеченными, стали пробираться к берегу и неожиданно очутились в глухом лесу. Свет от далеких костров остался позади. Теперь лишь Тая пробивалась сквозь густую крону деревьев робкими лучами.
Река открылась их взору совершенно внезапно. Подойдя к воде, восхищенные торинцы замерли. Ала во всей красе, мерно несла свои полные воды. Никакая мелочная возня людей не могла изменить ее нрава. Большая река всегда сродни вечности. Снисходительно наблюдает за окружающей суетой, и как бы говорит: "Все в вашем мире тленно! Вы промелькнете как мгновенье, и не оставите следа. Кто вспомнит о вас через столетие? Что изменит ваша смерть? Вы растворитесь во времени, как снежинка, упавшая в мои воды. Кто заметит, как она канула в
Лету? Разве что несколько летящих навстречу такой же участи, замерзших капелек воды. Но я приму в себя и этих молчаливых свидетелей. Мир смертных слишком хрупок и быстротечен. Не потому ли многие из вас стремятся хоть на миг прикоснуться к вечности, угадывая ее отражение в течении воды, горении огня, да еще, быть может, в полете фантазии. Видать не зря я храню сияние звезд - настоящих свидетелей мироздания. Не потому ли их магический свет завораживает неисправимых мечтателей...
Вдруг тихую колыбельную ночной реки, нарушил посторонний звук - всплеск весел. Вдоль берега плыла лодка. Легко, словно перышко, скользила по течению. В ней сидели три молодые женщины. Ошибки быть не могло, хотя их лица скрывали маски. Выдавали грациозные фигуры, и плавные движения, без труда угадывавшиеся даже в полумраке.
Последние сомнения исчезли, когда послышались певучие, нежные голоса. Понять о чем девушки спорят, было невозможно. Но то, что они в игривом настроении, догадаться не составило особого труда.
- Как раз то, что нам нужно! - потирая руки, плотоядно зашептал де Гри. - Мне кажется, дамы навеселе. Только бы их не упустить!
Лакомый кусочек.
- Друзья не сговариваясь остановились, внимательно рассматривая приближающуюся лодочку. Самым заинтересованным из них казался герцог
Торинии. Он уже, сожалел о своей несдержанности, о словах, так необдуманно сорвавшихся с уст. Но и на попятную идти не хотел. Пока происходящее Фергюста забавляло. Да и зачем отказывать себе в небольшой шалости? Когда еще подвернется такой случай? Зрением боги
Фергюста не обидели,и он четко различал детали: одна из дам грациозно полулежала. Ее поза говорила о самоуверенности и снисходительном пренебрежении к окружающим.
- "Несомненно, это их госпожа. Две другие - служанки, либо подруги", - подумал герцог.
Он так и стоял, словно околдованный, не в силах оторвать взгляд от виденья, гипнотизировавшего своей необычностью. В нем заключалось нечто магическое, тревожное, но в тоже время необъяснимо притягательное.
Собравшись с духом, Фергюст все же разорвал волшебные путы очарования и перевел взгляд на других девушек. Те, под стать повелительнице, тоже были, несомненно, молоды и хорошо сложены. Одна сидела на веслах, но почти не гребла, отдав лодочку во власть течения, лишь иногда ловкими взмахами подправляла ее ход. Другая в тревожном ожидании замерла на корме. В ее напряженной позе чувствовалась настороженность заранее уловившей опасность лани.
Представься возможность бежать - то мчалась бы она быстрее ветра.
Наконец лодочка поравнялась с ними. Еще мгновенье - и она начнет удаляться. Молчание достигло апогея. Но нарушить этикет, и заговорить без позволения господина друзья не решались. Сам же
Фергюст пока безмолвствовал.
Решение за него приняла дама, полулежавшая в лодке:
- Окажутся ли рыцари настолько смелы и любезны, чтобы обогреть и помочь найти верный путь трем потерявшимся в ночи маленьким летучим мышкам? - мелодичным голосом, но с долей издевки, спросила она.
- Но, миледи..., - отозвалась сидящая на корме похожая на испуганную лань девушка.
- Замолчи, Лира! - резко оборвала ее первая, тем самым лишив кавалеров возможности приемлемого отступления.
- Прекрасные мышки могут смело рассчитывать на наше покровительство. Мы почтем за честь стать их защитниками и проводниками. Даю слово дворянина! - громко произнес Фергюст.
Его слова прозвучали в ночной тиши, как клятва.
Симон и Рич недоуменно переглянулись. Их господин принимал все слишком серьезно
- Мы верим и полностью отдаемся в вашу власть, - тем же игривым тоном продолжила миледи. - Жане, греби к берегу.
Фергюст, устремившись навстречу, неосторожно ступил в вод и протянул руки миледи. Та, задорно рассмеявшись, встряхнула кудрями черных волос, рассыпавшимися бурными волнами по плечам, и со словами: - Крепче держите награду за Вашу смелость! - бросилась к нему.
Ее прыжок напоминал полет летучей мыши. Теперь стало ясно, почему прекрасная незнакомка именно так назвала себя и сопровождавших ее девушек. Из-за одетых в эту ночь маскарадных костюмов. Герцог никак не ожидал подобной прыти, но все же успел поймать шаловливую мышь.
Она же крепко прижалась к его груди, охватив шею сильными руками.
Первыми впечатлениями стали крепость объятий и лед рук. Казалось, что ее миниатюрные пальчики не просто замерзли, а сами по себе излучают волны холода.
В начале Фергюст содрогнулся. Но, попав во власть аромата тонких духов и запаха женского тела, ослеп от блеска молнией сверкнувших и-под шелковой маски глаз. Они сияли нечеловечески ярким огнем, таили в себе похищенные с неба этой ночью звезды. От шока первого соприкосновения тел герцог утратил ощущение реальности. Понадобился поцелуй таких же колдовских губ в щеку, в то место, где оканчивалась маска, чтобы привести его в чувство. Нежные уста тихо прошептали:
- Ну что же ты, мой милый! Очнись наконец, и вынеси меня на берег. Неужто не видишь, как я замерзла? Не подавай дурной пример друзьям.
Стряхнув оцепенение, Фергюст быстро вышел из воды и попытался бережно поставить даму на ноги. Но куда там! Она и не думала покидать уютное место. Поддавшись женскому капризу, герцог крепко ее обнял и, наконец, смог по достоинству оценить доставшееся ему чудо.
Миледи обладала легким, но в то же время гибким и сильным телом.
Неожиданно для себя Фергюст страстно ее возжелал.
Столь сильное чувство овладело им впервые. Эмоции непреодолимым потоком захлестнули сердце и душу, полностью вытеснив голос разума.
Осознав, что безраздельно завладела жертвой, колдунья торжествующе рассмеялась. Тонкие пальцы змеями вползли в рыжую шевелюру и начали играть волосами.
Сгорая от нахлынувшего желания, герцог вновь пав в оцепенение.
Свежий речной воздух вдруг стал невыносимо тягуч, с трудом проникал в легкие.
Но тут сладкий голос сирены вернул его на землю:
- Девушки! Не разочаруйте рыцарей! Они к нам так великодушны.
Теперь и Фергюст вспомнил, что они с "волшебной мышкой" не одни.
За спиной по-прежнему стояли друзья. Глядя на застывшие фигуры, можно было подумать, что их тоже поразил полет миледи, которая до сих пор смеялась, выглядывая из своего уютного гнездышка.
- Де Гри! Макрели! Ну, что же вы? Разве можно так относиться к тому дару богов, о котором вы так страстно просили! - в тон миледи воскликнул Фергюст.
Преодолев замешательство, друзья бросились к лодке и подтащили ее к берегу. Барон принял с борта Жане, а Макрели - Лиру. Девушка дрожала как осенний лист от порыва норлинга.
Заметив это, хозяйка не на шутку разозлилась.
- Лира! - прошипела она. - Если рыцарь останется недоволен, то пощады не жди!
Не теряя времени, торинцы понесли необычную добычу в лес, постепенно углубляясь в темноту. Но она властвовала не долго. Из-за туч выглянула Тая и сразу посветлело. Облака уплыли с небосклона, освободив из плена полумесяц Геи. Ночная темнота и вовсе отступила.
Теперь все неплохо видели друг друга. Каждый из рыцарей цепко держал в объятьях свою драгоценную ношу.
Вдруг герцог почувствовал, как миледи сильней сжала шею, и наклонил голову к ее полуоткрытым устам.
- Милый! Давай отдохнем, вот на той полянке. Посмотри, какой прекрасный ковер цветов, - шепнула она.
Присев на зеленое покрывало, Фергюст бережно опустил спутницу рядом с собой, отстегнул мешавший ему меч и попросил:
- Друзья! Будьте любезны, оставьте нас наедине!
Макрели и де Гри переглянулись, но ослушаться не посмели.
- Устроимся где-нибудь неподалеку, - отойдя чуть в сторону, вполголоса сказал Рич. Симон молча кивнул. Сегодняшнее приключение нравилось ему все меньше.
У барона дело продвигалось довольно бойко. Жане быстро вошла во вкус интрижки, а вскоре и вовсе перехватила инициативу...
По-иному складывались отношения у Макрели с Лирой. Девушка, зажатая тисками животного страха, на ласки не откликаласькалась, но в то же время не оказывала малейшего сопротивления. Она глубоко и прерывисто дышала, время от времени всхлипывала, что графу ни в коей мере не мешало.
Фергюст все еще витал в облаках. Миледи действовала на него подобно наркотику, дарила блаженство, но лишала воли и разума. Она даже не пыталась снять маску с лица кавалера. Да и зачем? Ее влекли безумство и непредсказуемость страсти. К тому же, пробудился охотничий азарт паучихи, поймавшей в сеть необыкновенно большую добычу и старавшейся как можно быстрее затянуть путы...
Колдунья всячески старалась разжечь животные инстинкты случайного любовника, что ей прекрасно удалось. Фергюст потерял человеческий облик. Взгляд заволокла пелена. Кровь бурлила в жилах и молотом стучала в висках. Судорожные вдохи сменялись животным рыком. Герцог словно не ласкал женщину, а терзал жертву, которая в такт этой пляске смерти жалобно вскрикивала и стонала. Казалось, пройдет еще мгновенье и она запросит у мучителя пощады. Но этого не произошло.
Наоборот, в хрупкое существо вселился демон. Колдунья поддалась той же страсти и теперь, взобравшись на Фергюста, стенала не менее страшным голосом. Ее невидящий взгляд устремился в вечность. Из приоткрытого в хищном оскале рта, из прокушенной губы каплями стекала кровавая слюна. Тонкие пальцы, подобно когтям зверя, с невообразимой для человека силой впились в грудь любовника, словно хотели вырвать оттуда колотящееся с безумной частотой сердце. Миледи так неистово рвала кольчугу, что крепкие но подвижные звенья вонзились в тело, разорвав металлом кожу до крови. В ночной тиши схватка их страстей напоминала бой демонов.
Если на Рича и Жане безумства миледи особого впечатления не произвели, то Лира, испуганно вздрогнув, воскликнула:
- Господин! Ваш друг в большой опасности! - Миледи Лавра его покалечит!
Затем девушка испуганно замолчала. Невольно выдав тайну теперь боялась неминуемого наказания.
Но граф ее слов не слышал. Его вниманием завладели яркие точки в глубине леса. Сначала Макрели думал, что они просто привиделись. Но, присмотревшись повнимательней, убедился: к ним действительно кто-то приближался. Сосчитав огни, Симон недовольно нахмурился. Их было не менее двух десятков. Где-то внутри возник холодок, всегда появлявшийся накануне боя.
Заметила огни и Лира.
- О, боги! - жалобно вскрикнула она.- Вот и кара за наши поступки. Я знала! Я знала!
- Замолчи! - прошипел граф, приподнимаясь с земли. - Ступай, предупреди госпожу. Ну-ка, живо! - прикрикнул он, поставив Лиру на ноги.
Девушка же так и застыла на месте с расстегнутым лифом и спутанными складками одежд. Потом, подняв глаза к звездам, шшептала прощальную молитву.
- Ты слышишь меня?! Опомнись! - яростно тормошил ее
Симон. - Спасай госпожу.
- Что случилось? - спросил подошедший де Гри.
- Наверное, - ищут наших дам, - ответил Макрели и, под хватив на руки безучастную девушку, добавил: - Пора уносить ноги.
Рядом хрустнула ветка. Оглянувшись, Симон увидел человека с арбалетом в руке и моментально пригнулся. Щелкнула тетина, отправив в полет смертельный снаряд. Вначале графу пока-шюсь, что арбалетный болт угодил ему в бок. От сильного удара он пошатнулся, но как ни странно, боли не ощутил. Оказалось, что тот попал в грудь Лире, которая все еще находилась в его объятиях. Боги обошлись с ней излишне жестоко, так рано оборвав нить судьбы.
"Умерла малышка как-то странно", - удивился он. - Очень быстро, без крика боли или стона. Скорее всего, еще до выстрела, от страха".
Однако на размышления времени не осталось. Выстреливший тут же бросился в бой. В его руках в свете лун угрожающе сверкнул меч.
Облик нападавшего был необычен. Прежде всего, удивляло лицо, застывшее в злобной звериной гримасе.
"Хорошо бы его прикончить побыстрее, пока не подоспели остальные", - подумал граф.
Не раздумывая, он бросил мертвую девушку в не ожидавше-ю подвоха противника. Тот попытался уклониться, но помешал закинутый за спину арбалет. Макрели молниеносно выхватил из-за пояса нож и метнул его в надвигающегося монстра. Издав гортанный звук, чудовище, выронив меч и судорожно схватившись руками за горло, свалилось наземь. Макрели оглянулся, отыскивая барона. Он увидел де Гри чуть в стороне. Рич отбивался коротким мечом сразу от двух наседавших головорезов.
"Каков молодец! Но без моей помощи ему долго не продержаться",
- подумал Симон и, подняв лежащий на земле меч, бросился на выручку другу.
Герцогу тоже приходилось несладко. Он вел неравный поединок с могучим рыцарем, вооруженным тяжелым боевым мечом. Если Фергюсту и удавалось пока ему как-то противостоять, то лишь благодаря полумраку да предельному напряжению сил. За его спиной возле дерева, тесно прижавшись друг к другу, стояли две насмерть перепуганные "летучие мышки".
Несмотря на стремительность и напряженность поединка, он все же умудрился немного рассмотреть противника. Его черты были Фергюсту несомненно знакомы. Небольшая маска, закрывавшая верхнюю часть лица, не могла их полностью утаить. Еще немного и загадка будет разгадана.
Тем временем на помощь противнику спешил еще один человек и, к тому же, без сомнений, опытный воин. Он двигался в темноте подобно хищному зверю - мягко и бесшумно.
"Вдвоем они без труда отправят меня к праотцам", - подумал герцог.
Однако, к счастью торинца, споткнувшись в темноте, тот свалился на спину сообщника, чем заставил его открыться мечу Фергюста. Герцог сделал выпад, и сталь глубоко вошла в тело. Уклонившись от падающего врага, он отошел чуть в сторону, готовясь продолжить поединок. Но здесь его поджидала очередная и, наверное, самая большая неожиданность. Вместо того, чтобы попытаться хоть как-то загладить вину и отомстить за смерть товарища, к которой невольно приложил руку, неизвестный поднял ладонь правой руки и негромко произнес:
- Дуэли не будет! Несмотря на маску, я узнал Вас, герцог
Торинский, и смерти Вашей не желаю. За проступки сегодняшней ночи каждый заплатит сам. Отныне Вашим проклятьем станет Лавра, а моим...
Забирайте ведьму и уходите. Погони не будет.
- Кто Вы? Что здесь, Трехглавый меня побери, происходит?
- изумленно воскликнул Фергюст.
- Свершилась воля богов! А может быть, их проклятие.Спросите у
Лавры, если, конечно, она расскажет правду. Скажулишь одно: мы убили герцога Герфеса. А сейчас, бегите. Иначе будет поздно. Телохранители Геральда беспощадны... Скоро онисоберутся здесь, и я буду не в силах их удержать.Незнакомец поднес ко рту серебряный рожок.
Ночную тишину прорезал чистый сильный звук.
Уходя, Фергюст оглянулся еще раз. Неожиданный союзник, наклонившись, снял с груди мертвого Геральда символ власти - герцогскую звезду. Держа на ладони, близоруко поднес ее к глазам и пристально, словно любуясь игрой бриллиантов, рассматривал. Затем повесил себе на шею.
"Что ж, это, по крайней мере, кое-что проясняет", - подумал властелин Торинии. - Непонятно другое: почему он оставил в живых свидетелей? Надеется на поддержку в будущем?
Подойдя к женщинам, герцог шепнул:
- Быстро уходим! Идите следом за мной и не отставайте.
Вскоре их догнали Макрели и де Гри. Рич был ранен в плечо.
Но, хвала богам, кажется не тяжело. Они рассказали, что, услышав звук рожка, противники, прекратив бой, помчались на зов. Лишь потому им удалось спастись.
Погони действительно не было. Светящиеся точки факелов собрались там, где бездыханно лежал некогда всесильный Геральд.
Так в жизни Фергюста появилась Лавра...накинуты плащи рыцарей, и они уже не походили на летучих мышек.
Одежда "галантных кавалеров" обильно пестрела кровавыми пятнами.
Среди друзей особой бледностью выделялся де Гри. Несмотря на полумрак, она сразу бросалась в глаза. Рич, стиснув зубы, старался не выдавать слабости и не отставать от других. Однако с каждой минутой это давалось ему все с большим трудом. Лицо осунулось, черты заострились. Дыхание стало частым и шумным. Минут через десять он неожиданно пошатнулся и, не подхвати его в этот миг Симон, неминуемо бы упал. Пришлось сделать вынужденный привал.
Пока дамы перевязывали рану, друзья, отойдя чуть в сторону, тихонько совещались:
- Похоже, оторвались, - немного переведя дух, сказал гер цог. - Нас уже врядли догонят. А вот Рич, совсем плох.
Обдумывая что-то, Фергюст умолк. Воспользовавшись паузой, в разговор вступил граф:
- Ваше Сиятельство! Я до сих пор не могу понять. Ну, хорошо, напали они на нас желая отбить дам. Это ясно. Но что случилось потом? Ведь мы были у них в руках. Да при таком пере весе прикончить нас - дело нескольких минут...
- Видишь ли, Симон, - прервал его герцог, выйдя из полузабытья,
- я убил их господина. И, похоже, знаю кто он. Все так запутано.
Поговорим в другой раз...
Рассказывать, какой ценой добыта победа и что на самом деле случилось, Фергюст не желал. Ему самому все произошедшее казалось слишком необычным. Да и момент был не самый подходящий.
- Давай-ка лучше подумаем, что нам делать дальше. Через час-другой рассветет, а мы до сих пор в лесу. Нужно поскорее выбираться. Друзья немного помолчали.
Фергюст явно колебался. Ему очень не хотелось отпускать Макрели.
- Сделаем так, - наконец решился он. - Ты, Симон, немедля отправишься в Крид. Соберешь наших людей, подыщешь надежную карету, и позаботишься о лекаре для де Гри. Встре тимся возле небольшой рощицы. Той, что за кладбищенским поворотом. И еще, найди женщинам теплую одежду, позаботься о провианте и вине.
Прошу тебя, будь осторожен. Зря не рискуй. Кажется, все. Ступай.
Проводив долгим взглядом графа, Фергюст подошел к раненому другу.
Барон лежал на земле. Отдых, несомненно, пошел ему на пользу. На щеках де Гри появился легкий румянец, а дыхание выровнялось. Увидев повелителя, Рич опираясь на руку, попытался встать. На его лице вновь проступила бледность, а лоб густо усеяли капельки пота.
- Де Гри, дружище, ты в силах идти? - пристально глядя ему в глаза, спросил герцог.
- Да, Ваше Сиятельство! Я смогу, - ответил Рич достаточно твердым голосом.
Фергюст с сомнением покачал головой.
Но выхода не было, и они вновь продолжили путь. Теперь шли медленнее, время от времени делая небольшие привалы.
Тем временем окружающий мир быстро менялся. Розовый свет, возникший, казалось, ниоткуда, набирая силу, решительно вытеснял остатки мрака. Вначале растаяли звезды, а затем с небес исчезла Гея.
Лишь Тая, никак не желая уступать прав владычицы ночи, по-прежнему следила со своего пьедестала за беглецами. Первыми рождение нового дня чутко уловили птицы. Воздух заполнился их звонкими голосами.
Лес понемногу превратился в жиденькую рощицу. Стали видны луга.
Где-то за ними дремал утомленный ночным весельем Крид.
"Макрели сейчас там, - глядя в сторону города, думал Фергюст.
- Хорошо бы ему поспешить".
Он шел рядом с бароном, время от времени испытующе посматривая на друга, не упуская при этом при этом из виду и женщин. Было заметно, что силы Жане на пределе. Зато ее хозяйка казалась семижильной.
Стройные ножки миледи, обутые в изящные, украшенные золотом и жемчугом туфельки, не знали усталости. Казалось, что рядом идет не изнеженная аристократка, а хорошо подготовленный юноша. К тому же она умудрялась сохранять грациозность, несмотря на накинутый на плечи широкий мужской плащ. Черная бархатная маска и полупрозрачная вуаль все еще скрывали черты лица. Герцог, всматриваясь, пытался представить ее облик. О многом говорили глаза, сверкавшие сквозь прорези черными агатами. От их огня Фергюст невольно вздрагивал и чувствовал тоскливое теснение в груди. Казалось, что колдунья видит насквозь, легко читает самые потаенные мысли. Иногда, по воле ветра, из-под вуали на свободу вырывались пряди вьющихся черных, как смоль, волос. Рассмотрел Фергюст и необыкновенно белую, с неестественной голубизной кожу. Но особенно хороши были руки. Совершенство формы подчеркивали украшенные перстнями прелестные розовые пальчики. В отблесках бриллиантов они выглядели нежными и хрупкими.
"Откуда в них столько силы? - думал герцог. - Неужто я овладел этой богиней ночью прямо на земле, в лесу. Чудеса да и только. За право обладать ею отдал жизнь Геральд. Кем же она ему приходилась?
Родственницей? Любовницей? И чем так насолила преемнику, явно ее ненавидевшему и боявшемуся. А может, тайно любившему? И лишь потому оставившему нас в живых? Почему Лавра все время молчит? Какие тайны хранит?"
В самом деле, с момента ночного боя они не перемолвились и словом. Фергюст не знал с чего начать разговор, а дама на сей раз инициативу не проявляла. Снять маску герцог ее не просил. Он и сам еще скрывал лицо, полагая, что лишняя осторожность ни в коей мере не повредит. Во всяком случае, до встречи с охраной.
Понемногу приближались к цели. Но дойти не удалось, барон лишился последних сил. На его плече, пропитав одежды и повязки, проступило огромное бурое пятно. Кровь, собираясь в большие капли, стекала на землю. Пугающе бледное, покрытое росинками пота лицо утратило привычные черты. Войдя в долгожданную рощицу, он безмолвно рухнул.
Фергюст, склонившись над потерявшим сознание другом,тяжело вздохнул. Он уже понимал, что рана де Гри серьезна и жизнь в опасности.
Вдруг, со стороны дороги раздался стук копыт.
Оставив барона на попечение женщин, герцог пробрался к краю кустарника и, раздвинув листву, осторожно выглянул. Хвала богам! Он увидел своих телохранителей. Совершенно позабыв о маске, выскочил на обочину. Вмиг последовала резкая команда офицера, и несколько всадников взяли в плотное кольцо ряженого чужака с окровавленным мечом в руках. Сообразив, в чем дело, Фергюст сорвал шелк с лица.
- Олухи! - зло крикнул он. - Не можете узнать своего повелителя?
Знакомый голос а также рассерженный вид правителя заставил не ожидавших увидеть его здесь солдат опешить.
- Разве Макрели не предупредил? Где он сам? Граф жив? Занего семь шкур спущу! - стегал фразами Фергюст.
Вострок, слегка заикаясь, пробормотал:
- В-ваше Сиятельство! Я... Хвала богам! Вы живы! Мы так спешили.
Его Светлость поднял нас по тревоге... и приказал...приказал ехать к роще. Будь кто иной, но сам граф Макрели.
Ослушаться не смели.
- Симон что-то передал? - прервал капитана Фергюст.
- Велел привезти ваш меч и коня. Сам же отправился искать лекаря и карету.
"Молодец Макрели, все успел", - подумал герцог. Вслух же отдал приказ:
- Десятку спешиться. В роще, чуть дальше тех кустов, раненый де
Гри, с ним две дамы. Охраняйте их до моего появления.
Коня!
Вскочив на спину любимца, приветствовавшего хозяина радостным ржанием, Фергюст почувствовал себя более уверенно. Вначале он хотел скакать навстречу графу, но, немного подумав, решил остаться с де Гри.
Через полчаса в сопровождении остальных воинов появился и Симон.
За ним следовали лекарь и карета.
Фергюст облегченно вздохнул - верный друг вновь рядом.
Макрели рассказал, что лекаря с превеликим трудом удалось поднять с постели после вчерашней попойки. На него даже золото особого впечатления не произвело. Пришлось забирать силой.
Пьянчугу безжалостно вытолкали из кареты, а место в ней заняли вышедшее из рощи загадочные дамы в масках. Раненного де Гри солдаты бережно перенесли на руках и уложили на плащ у дороги. Лекарь, сняв повязки, и коверкая слова заплетающимся языком, пробормотал:
- Немного левее и все... ик... отправились бы к предкам...ик...
Но все равно хорошо Вам досталось, сударь. Нн-оо рна, на счастье... ик... не смертельна... ик... Мы ее... ик... туго перевяжем, положим мази и лечебную травку... ик... Неделька покоя иВы... ик и-и-и... вновь на игах...
Он препротивно срыгивал и все время икал. Глаза были мутными, а взгляд совершенно безразличным. Дрожащей рукой лекарь полез в свою сомнительной чистоты котомку и начал там неуверенно копошиться.
Наблюдая за его титаническими потугами, Макрели нахмурился и решил протрезвить лекаря по-своему. Совершенно неожиданно отвесил страдальцу тяжелой рыцарской рукой пару мощных оплеух. У того чуть голова не слетела с плеч, а из разбитого носа тоненькой струйкой брызнула кровь.
- Симон, полегче! Вышибешь из паршивца дух раньше времени! - ахнул Фергюст, испугавшись, что граф окончательно выведет лекаря из строя.
- Ничего с бездельником не станется! Его башка привыкла кподобным встряскам, - ответил Симон, исчезая в карете. Возвратился он с большущим кубком вина.
- Пей, остолоп! - рявкнул граф.
Лекарь, часто моргая и толком не понимая, что происходит, беспрекословно протянул руку и единым залпом осушил кубок до дна.
После чего удовлетворенно крякнул, и его взгляд стал понемногу проясняться.
- Послушай, олух! Ранен один из знатнейших дворян Торинии и мой лучший друг! - угрожающе прошипел Макрели, готовясь продолжить лечение. - Если он умрет, то я клянусь повесить тебя собственными руками!
Лекарство Симона оказалось на удивление эффективным. Метр Орушон
(так звали лекаря) окончательно пришел в себя. Дрожащей уже не от вина, а от страха рукой вытерев разбитый нос, и со всей серьезностью занялся раненым.
- Вот так-то лучше! - удовлетворенно хмыкнул граф.
Пока мэтр возился с де Гри, герцог успел переоблачиться в свою походную одежду. Куртка и штаны, сшитые из великолепно выделанной тонкой, но крепкой кожи, украшенные серебряной вязью, несомненно, были ему к лицу, на груди бриллианта ми играла герцогская звезда.
Массивная золотая цепь в виде цветов роз с частыми вкраплениями изумрудов и рубинов свидетельствовала о знатности и богатстве.
Широкий пояс, охватывавший талию дворянина, подчеркивал мощь грудной клетки и ширину плеч. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: этот человек обладает недюжинной физической силой. На боку
Фергюста красовался заветный меч, достававшийся в наследство отдеда и прадеда. Его властелин Торинии мечтал со временем вместе с короной передать наследнику.
Меч этот считался особенным. Сталь его клинка, по семейным преданиям, была заговорена в святых местах и закалена холодом вечности внеземелья. Ранее он якобы принадлежал великому и могучему богу Перуну и носил имя Перлон. Как попало столь чудесное оружие к предкам Фергюста, легенды скромно умалчивали. Был ли меч волшебным на самом деле, герцог не знал. Но то, что за прошедшие века Перлон не сломался и даже не затупился, было истинной правдой. Более того, на его клинке не появилось ни малейшей царапины. Сохранилась даже гравировка около эфеса. Отделку рукояти несколько раз меняли: украшали золотой инкрустацией, вставляли драгоценные камни.
Неизменным оставался лишь один необычно крупный камень зеленого цвета. В нем-то и заключалась волшебная сила, которая оберегала владельца меча в бою. Возможно, благодаря ей герцог до сих пор не получил ни одного серьезного ранения. Многие считали, что и своим чудесным выздоровлением во время мора, унесшего в мир теней всех его близких, герцог обязан волшебству меча. Перелом в болезни наступил, когда правителю Торинии положили на грудь родовую реликвию...
Насколько правдива эта красивая сказка, можно лишь гадать, но как бы там ни было, до сих пор Фергюст находился при полном здравии и силах. Вот и сейчас он, словно влитой, восседал на любимом гнедом жеребце и весьма заинтересовано поглядывал в сторону кареты. Пускай за минувшие годы его ярко рыжая шевелюра немного посветлела, и местами ее прорезали серебряные нити, но сейчас она как нельзя более гармонично сочеталась своим золотистым отливом с одеждой и украшениями рыцаря. Правильные черты лица нарушал, но ни в коем случае не уродовал, несколько непропорционально большой нос. Живые карие глаза искрились юношеским задором и плохо скрытой, невостребованной в прошлом страстью. Массивную челюсть скрадывала бородка, в которой то тут, то там сверкали седые волоски.
Фергюст спешился и подошел к карете. Без лишних церемоний рванул дверцу и проник внутрь. В воздухе повисло неловкое молчание. К разочарованию герцога женщины масок не сняли. Если уста красавиц оставались немы, то глаза с жадностью изучали внешность нового покровителя. Герцог чутко уловил блеснувший из-под вуали выразительный взгляд миледи. Увидев герцогскую звезду, Жане скользнула на колени. Лавра же, лишь одарила кавалера изящным поклоном.
- Я герцог Торинии - Фергюст, - наконец-то представилсярыцарь.
Его слова в первую очередь адресовались, конечно же, миледи.
Возможно, не отдавая себе отчета, он желал немного шокировать гордячку. Придать, что ли, своей персоне больший вес и тем самым скрыть смятение, бушевавшее в душе.
Но миледи оказалась достойным противником и легко, играючи, повергла герцога в состояние полной растерянности. Стремительным движением она сорвала с лица маску:
- Я герцогиня Лавра Герфесская, жена убитого Вами сегодняночью
Геральда!
Колдунья, несомненно, знала, насколько хороша собой. Фергюст на время утратил дар речи. Его взору предстало необыкновенной красоты лицо. Бездонно-темные, словно ночное небо, глаза горели неведомым огнем, завораживали и непреодолимо манили к себе. Они сулили жертве небывалое счастье и сладкую муку, топили в своих глубинах остатки разума и здравого смысла. Щедро даровали забвение и неуемную тягу вновь слиться с ними в едином, пусть даже роковом, прощальном взгляде. Такой силой обладает лишь Ее Величество Смерть - без остатка растворяя в себе очередную жертву. Но в тоже время изогнутые тонкой дугой брови, необыкновенно длинные ресницы, маленький ровный носик вместе с алыми, немного приоткрытыми губами придавали лицу миледи выражение какого-то трогательного детского удивления, невинности и чистоты. Белая до голубизны кожа завершала неповторимый образ.
"Да, я похитил бриллиант редкой красоты. Но как его сохранить?"
- подумал герцог, вслух же прошептал совершенно неподходящую фразу:
- Но я знал герцогиню Герминду...
- Наш брак свершился после ее смерти, - прервала его миледи. - Но благодаря Вам он был не долог...
Голос Лавры напоминал песню сирены - чарующую и губительно-сладкую.
- Мое почтение и раскаяние, миледи... - бормотал окончательно смутившийся Фергюст. Он изо всех сил старался собраться с мыслями и сказать что-то важное и уместное. -...Я хотел бы искупить свою вину... Вам не придется сожалеть... - Но так и не окончив начатой фразы (а сказать он хотел, что вина лежит не только на нем), нашел более приемлемые слова: - Нам предстоит дальняя дорога. Так что, милые дамы, располагайтесь поудобней и запасайтесь терпением. Мы отправимся в путь, как только лекарь окажет помощь де Гри. Еще раз мое почтение, миледи.
После чего герцог поспешно ретировался, оставив поле боя за противником, одержавшим безоговорочную победу.
0x08 graphic у, а дальше, дальше была дорога через кридскую степь длиною в четыре дня. Но в путь торинцы отправились не сразу. Рана де Гри оказалась намного серьезнее, чем представлялось вначале. Она не позволила барону поехать вместе с друзьями.
Метр Орушон, кряхтя, разводил руками, то и дело вытирая ими распухший нос. Он суетился возле Рича и почти не замечал окружающих.
Увидев же настоящего герцога, окончательно протрезвев, упал на колени.
- Говори, бездельник! Что с де Гри? Рана опасна? - прикрикнул на знахаря Фергюст, желая вывести из ступора.
- Ваше Величество... Сиятельство... я... рана серьезна... он потерял много крови... нужен покой... - бормотал перепуганный метр.
- Можно ли его везти в Торинию? - прервал лепет Орушона герцог.
- Я не знаю... боюсь, что нет... дорога усилит кровотечение...барон может не выдержать пути. Нет, нельзя! - вынес окончательный вердикт лекарь. - Его нужно как можно скорее пере править ко мне домой. Там есть все, что нужно для лечения, и к тому же уход... Через пару недель я поставлю его на ноги. Не извольте беспокоиться...
Опечаленный Фергюст склонился над другом.
Де Гри с трудом приоткрыл глаза. Заглянув в них, герцог понял, что метр безусловно прав. На него смотрели усталые печальные глаза тяжелобольного человека. Превозмогая крайнююслабость, Рич попытался подняться, но вновь бессильно рухнул на землю.
- Ваше Сиятельство! - тихо шептал он, - я смогу...
- Молчи, Де Гри! Молчи! - не терпящим возражения тоном сказал Фергюст. - Побереги силы. Они тебе пригодятся! Скоро мы снова будем вместе!
Властитель Торинии крепко сжал руку друга. Ответное рукопожатие было едва уловимым. Барон вновь впал в забытье.
- Макрели! - дрогнувшим голосом сказал Фергюст, поворачиваясь к стоявшему за спиной графу. - Позаботься о Де Гри. Оставь с ним десяток солдат под началом де Фреля, да и лекарю заплати наперед. Прикажи ему, чтоб до самого возвращения не спускал с барона глаз. Мало ли, что еще может случиться. За де Гри ответит головой. Денег дай побольше,..ну сам знаешь.
Говоря все это, он отводил глаза в сторону. На душе тяжкой ношей лежал камень.
Через полчаса колонна торинцев двинулась в путь. Впереди скакали
Фергюст и Макрели. Симон, как всегда, был по правую руку от господина. Место слева, принадлежавшее Ричу де Гри, пустовало.
Отсутствие барона гнетуще действовало на обоих. Ехали молча, обдумывая происшедшее за последние часы.
Тем временем, Оризис стремительно поднимался над горизонтом.
Прохладное утро понемногу уступило свои права теплому дню. Розовый свет, струившийся с небес всего час назад, незаметно растворился в голубоватом сиянии чистого и прозрачного воздуха. Ветер, немного шаливший ночью, окончательно стих. Идиллию чистоты и свежести нарушали только тучи серой пыли, поднимаемые копытами лошадей да колесами кареты. Давно остались позади столица Империи с ее безумным карнавалом, лес на берегу реки, роща с ее пернатыми певуньями.
Теперь вокруг бескрайним океаном раскинулись заброшенные поля. Они густо поросли травой и незатейливыми цветами, создавая неповторимый аромат. Здесь нашло приют великое множество различных насекомых. От вибраций несчетного количества крылышек стоял равномерный достаточно громкий гул, назойливо сопровождавший отряд уже несколько часов кряду.
Казалось, что дню не будет конца.
Чем дальше торинцы отъезжали от Крида, тем унылей и неухоженней становилась дорога. За последние годы ее окончательно запустили.
Земли многократно переходили из рук в руки, становясь наградой в междоусобной грызне. Крестьяне обнищали, ремесла пришли в упадок, торговля шла вяло. Путешествовать без серьезной охраны стало опасно. Как ни позорно, но разбойничьим промыслом не брезговали и родовитые дворяне. Так они пытались сколотить состояние.
Ну, а дорога, как известно, без путников и купцов жить не может, так же, как песня без хорошей мелодии быстро забывается и умирает.
Местами тяжело было нащупать каменный настил, утонувший под толстым слоем грязи и пыли.
"Да, труда потребуется немало. Император слишком юн, чтобы навести порядок в стране, - поглядывая по сторонам, размышлял
Фергюст. - Тут нужна твердая рука и тонкая политика".
Он уже немного успокоился, и мысли потекли в ином направлении.
Наконец-то ему удалось отвлечься от миледи, ехавшей следом в карете.
"Ох, и нелегко придется Ригвину! Центральные и южные герцогства сильно пострадали от междоусобицы. В Аландии пролилась кровь. Много крови. В ее столице, Альмире, жуткую смерть принял герцог Альфред. А ведь совсем недавно метил в императоры! Герфес вообще лежит в руинах. Не иначе, там пошалили демоны. Похоже, кое-кого из них я недавно видел собственными глазами. Тьфу... тьфу... Не захвачена ли ими в плен и душа самого Ригвина? Тогда нас всех ждет великая беда!"
Думая о демонах, он невольно вернулся к Лавре. "Не везу ли и я в свое герцогство страшного монстра в обличий несравненной красавицы?
Неужто в хрупком и невинном создании может быть столько зла? Не принесет ли она Торинии кровь и смуту? Не ее ли "заслуга" в том, что произошло в Герфе-се?" - эти вопросы не давали покоя герцогу.
"Так как же мне поступить? - терзался Фергюст. - Может, сразу отказаться от Лавры? Спровадить ее с глаз долой, пока не поздно? Вот хотя бы, скажем, отослать под охраной солдат к Ригвину с описанием произошедшего. Пусть новоиспеченный Император подумает, что предпринять. Ему-то уж точно не при иыкать к общению с демонами. А если он сам приложил к этому руку? Тогда совсем скверно. Ведь свершившиеся события можно истолковывать по-разному. Не станут ли они поводом для опалы? Нет уж! Такой глупости я не совершу. Ни
Лавру, ни ее служанку из своих рук живьем не выпущу. Может, стоит прикончить их сразу, прямо здесь, на дороге?"
От таких мыслей Фергюсту и вовсе стало не по себе. Он прекрасно понимал, что поднять руку на миледи не сможет. Сейчас свои недавние приключения он оценивал вполне критически, но по-прежнему желал
Лавру. При одной мысли о безумной ночной любви в жилах по-юношески вскипала кровь, появлялось давно забытое теснение в груди. "Нет,
Лавру он ни при каких обстоятельствах не отдаст. А там - будь, что будет! Но разузнать о ней побольше совсем не помешает. Надобно по приезду в Тор допросить служаночку. И человек для этого дела найдется. От него очень трудно что-либо утаить. Знает "демон" свое дело! Жаль, конечно, если придется подпортить девчонку. Но быстро получить столь нужные сведения больше неоткуда".
На этот раз в душе герцога ничего не дрогнуло. Судьба несчастной девушки его волновала мало...
Отряд Фергюста ехал неспеша, но к намеченному месту прибыл вовремя. Вначале показались засеянные поля и стала получше дорога, затем - первые лачуги и, наконец, домики поприличней. В одном из них герцог собирался остановиться на ночлег.
Селение принадлежало Ригвину и управлялось его наместником. Он лично встретил знатных господ.
Толстенный, словно отъевшийся к зимней спячке тапир, благородный
Аррей подобострастно склонился перед Фергюстом. Одежды, жалобно треща, грозили в любой момент треснуть по швам и выплеснуть озеро жира. Подстать ему были и слуги. Властелин Торинии, окинув Аррея презрительным взглядом, велел подняться.
- Ваше Сиятельство! Окажите ничтожному слуге честь: переночуйте в моем доме, - все еще задыхаясь и не смея вытереть сбегающие по лоснящемуся лицу капли пота, неожиданно тонким голосом пропищал Аррей.
Предложение было милостиво принято.
Еще днем Фергюст не раз подъезжал к карете, желая узнать не требуется ли чего-нибудь дамам. Тогда же герцог рассмотрел личико
Жане. Оно было достаточно привлекательным и немного напоминало лицо госпожи. Наверное, прежде всего, черными волосами и большими темно-карими глазами. В них то и дело вспыхивали лукавые искорки. Не ускользнули от его внимания густые брови и длинные ресницы, делавшие девушку похожей на милую куклу. Немного портили внешность множество мелких шрамов, кое-где розовевших своей свежестью. Заметил Фергюст и задорную улыбку, невольно напоминавшую о том, что перед ним вовсе не игрушка, а живой человек со своими мечтами, радостями и печалями.
Но стоило зазвучать голосу госпожи, как тень страха падала на ее чело.
"Видать, живется ей не сладко", - думал герцог, совершенно позабыв о том, что сам недавно хотел отдать девушку в руки палача.
- Она безумно боится хозяйку. Неужто Лавра так жестока?"
Так или иначе, но миледи владела его мыслями, а ее образ неизменно стоял перед глазами. Герцог надеялся вечером или ночью продолжить знакомство. Но чаяния не сбылись. Из комнаты госпожи вышла Жане и, поклонившись, передала, что Лавра очень устала и просит ее не беспокоить.
Следующий день мало чем отличался от предыдущего. Разве что на дороге стало более людно.
Ближе к вечеру на горизонте смутным пятном проступили горы. Они служили природной границей Торинии и Кристиды. Теперь родные земли рядом. Но до них еще нужно добраться. Путешественникам предстояла утомительная и опасная дорога через горный перевал. Пуститься в нее ночью было сущим безумием. Опытные воины по ней еще могли пройти.
Но карета... Деревянные колеса, ударяясь об острые камни, попадая во многочисленные расщелины и ямы, развалились бы на полпути, и
Фергюст решил переночевать в приграничном графском местечке.
Городком владел граф Ралин, прославившийся на всю округу своим крутым нравом и редкой задиристостью. Злые языки болтали, что порой он не брезговал и разбоем, совершая набеги на единственную удобную дорогу через перевал. В поле зрения герцога Ралин попадал не раз как опасный и неприятный сосед. Более того, шпионы доносили, что он уже давненько снюхался с Поставом, и это не могло не настораживать. Но пока до открытого конфликта дело не доходило, и сохранялась видимость добрососедских отношений.
Не успели повернуть к городку, как на горизонте появилось растущее облачко пыли. Фергюст велел готовиться к бою. Торинцы обнажили мечи. Но тревога была ложной. К ним приближалась лишь горстка всадников. Приглядевшись, герцог узнал их командира, графа
Ралина.
Повелитель Торинии нахмурился и стал похож на хищную птицу, нахохлившуюся при виде врага.
"Я еще не въехал в Торинию, а меня уже встречают, - раздраженно думал он. - Знает ли граф о герцогине? О том, как она мне досталась? Тайна ни в коем случае не должна быть раскрыта. Но
Лавра! Утаить миледи, словно кинжал в рукаве, не удастся. Нужно быстро что-то придумать. Вот хотя бы выдать ее за дальнюю родственницу. Тогда станут понятны мои внимание и опека, не пойдут лишние пересуды. Гонцов в Торинию выслать тоже не помешает. Пусть известят о моем возвращении".
Герцог подозвал Вострока. Оставив боевые порядки, капитан подскакал к повелителю. Фергюст вполголоса отдал приказ. Окружающим, кроме Симона, знать его не полагалось.
Тем временем всадники сблизились. Среди встречающих герцог разглядел нескольких женщин. Они сразу привлекли внимание пестротой одежды и нарочито резкими манерами.
"А вот и горе-подруги графа, - подумал, выезжая вперед, Фергюст.
- Как же! Наслышаны! Ишь как хорохорятся! Смотреть противно!"
От осведомителей Макрели он знал, что Ралин питал большую слабость к женскому полу и был к тому же не особенно щепетилен. Не желая испытывать малейших неудобств, он сослал жену и малолетних сыновей в отдаленное поместье. Там их "опекали" или, вернее сказать, сторожили верные люди...
- Рад видеть Ваше Сиятельство в родовых землях Ралина... - прервал ход его мыслей подоспевший граф.
Приветствие грубо нарушало этикет, уже не говоря о том, что наглец обратился к герцогу, не спешившись. Этим он как бы подчеркивал свое равенство с Фергюстом. Такое начало еще больше насторожило и рассердило властителя Торинии.
"С хамом нужно держать ухо востро. От него можно ожидать любой низости", - решил для себя Фергюст, разглядывая Ралина.
Их сегодняшняя встреча была не первой. Лет десять назад он уже мельком видел графа и на удивление хорошо запомнил его лицо.
Низкорослый и щуплый Ралин тогда больше походил на беззаботного юношу; чем на знатного и богатого дворянина. Прошедшие годы были к нему беспощадны. Мальчишеское лицо с вздернутым носом, розовыми щечками и живыми подвижными глазами теперь выглядело совершенно по-иному. Щеки запали, кожа стала бледной с желтизной и имела какой-то нездоровый вид. Грубый шрам через левую половину лица придавал ему жестокое выражение. Разорванная уродливым рубцом бровь то и дело нервно подергивалась. Некогда русые волосы стали грязно-серыми, с обильной сединой. Но больше всего изменились глаза.
Они горели неестествено-болезненным пламенем. Несомненно, душу графа поглотила тьма безумия или наркотического зелья. От этого он казался еще более опасным.
Ралин же продолжал свою вычурную речь:
- ...я надеюсь, Ваше Сиятельство после столь утомительного путешествия не откажет в великой чести и проведет ночь в моем родовом замке. Здесь к его услугам - шикарная купальня, изысканный ужин, теплая постель.
- Я благодарен, граф, за любезное приглашение и буду рад посетить
Ваш дом, - скрепя сердце, но все-таки достаточно приветливо улыбнулся герцог. Он интуитивно, чуял подвох, неотвратимую беду, но стремительно приближающаяся ночь не оставляла выбора.
Обменявшись любезностями, они поехали рядом. Как бы между прочим,
Фергюст рассказал, что с ним путешествует знатная дама, которой понадобятся отдельные апартаменты. В свою очередь, Ралина интересовали подробности коронации юного монарха, его новые союзники и, конечно же, последние сплетни столицы. Так, мило беседуя, словно давние друзья, въехали в городок.
Сразу за ним сплошным монолитом возвышались Кридские юры.
Садящийся за горизонт Оризис еще освещал их вершины. Иучи, отражаясь от множества шлифованных временем и дожнем плит, рождали феерическое зрелище, захватывавшее дух. Красные, ультрамариновые, фиолетовые тона то сливались воедино, то рассыпались на тысячи оттенков. Из-за предзакатного Пуйства света теневая часть гор просматривались плохо. В ней-ю и укрылся замок Ралина. Вначале
Фергюст с трудом различал его контуры, но по мере приближения смог по достоинству оценить строение. Главенствуя над ютившимся внизу, на равнине, поселком, замок лишний раз подчеркивал его ничтожность.
Лаже Оризис, щедро рассыпая вечерние краски, не мог скрыть властвовавших здесь унылости и серости. Несколько узких улочек с кучкой жалких лачуг да парой каменных домов вели в одном направлении. На обочинах валялись кучи зловонного мусора, на которые никто не обращал внимания.
Под стать городишку были и обитатели, в большинстве - бедные ремесленники и их семьи. Самые любопытные вышли поглазеть на герцога и его свиту. Многие видели такую важную персону впервые. Зеваки стояли молча, с угрюмым и кислым видом, и лишь кучка грязных, оборванных горластых ребятишек составила почетный эскорт колонне.
Подъемный мост через окружающий замок ров был опущен, а массивные ворота открыты.
Наметанный глаз герцога приметил хорошо упитанных и крепких головорезов. Хмурые лица и недружелюбные взгляды говорили о многом.
Хорошо обученные и вооруженные до зубов, они представляли собой нешуточную силу.
"Слишком уж похоже на мышеловку. Войти-то мы смогли, а вот повезет ли выбраться живыми?" - подумал Фергюст.
Пока Ралин покрикивал на высыпавших из замка слуг, герцог незаметно подозвал Макрели.
- Граф! Похоже, мы разворошили улей шшелей... Того и гляди набросятся со всех сторон. Скажи Востроку, чтобы был готов к бою.
Ночью не спать. И... пусть особо не церемонятся. Я позабочусь, чтобы миледи поселили рядом. Кроме того, строго-настрого прикажи солдатам вина не пить и с едой тоже пусть будут поосторожнее.
Симон понимающе кивнул. Происходящее нравилось ему не больше, чем герцогу. Пользуясь царящей во дворе неразберихой, он отвел Вострока в сторонку и что-то яростно зашептал.
Тем временем Фергюст в сопровождении "гостеприимного" хозяина подошел к карете и, отворив дверцу, подал даме руку. Несмотря на живописное одеяние, а может, благодаря именно ему, Лавра выглядела неотразимо. Герцог вновь позабыл обо всем на свете, невольно утратив чувство реальности, полностью увяз в трясине ее чар. Целиком поглощенный созерцанием возлюбленной, не обратил внимания на выражение лица Ралина.
А зря! Оно незадачливому кавалеру могло бы сказать о многом. Не нужно было гадать, чтобы понять - Фергюст в мгновение ока приобрел непримиримого соперника и смертельного врага.
Увидев миледи, Ралин замер пораженный. Женщина такой красоты ему встретилась впервые. Кроме того, было в ней нечто болезненно-притягательное. Несмотря на невинный облик, от Лавры исходил непреодолимый зов губительно-извращенной страсти и неудовлетворенной плоти. Под личиной божественной красоты пылал всесокрушающий демонический огонь, отблески которого Ралин чутко уловил в бездонно-черных глазах. Лишь безумец, сгорающий в таком же пламени, мог столь быстро почуять родственную душу. Секунду спустя граф готов был заплатить жизнью за право обладать столь редким сокровищем.
С трудом взяв себя в руки и стараясь не выдать бушующей страсти, он повел гостей в приготовленные покои. Уж теперь-то Ралин прекрасно понимал, почему герцог настоял, чтобы их с миледи разместили рядом.
Но столь незначительное препятствие его нисколько не пугало.
Наоборот, граф уже думал о том, как бы ему поскорее добраться до
Лавры. Он так увлекся своими мыслями, что напрочь утратил чувство осторожности, иначе, несомненно, обратил бы внимание на численность охраны, сопровождавшей герцога. Фергюст же, наоборот, уже пришел в себя и теперь зорко поглядывал по сторонам, стараясь запомнить дорогу.
Внутри замок мало чем отличался от других. Те же узкие мрачные коридоры, закопченные факелами глыбы каменных стен с массивными, плотно затворяющимися деревянными дверями, надежно хранившими от постороннего глаза тайны владельца. Нависающие потолки, казалось, давили на обитателей, создавая впечатление угрюмого холодного склепа. Местами с них лохмотьями свисала грязная паутина. Ступени винтовой лестницы за прошедшие века отшлифовались до блеска.
"Скользкое местечко. Случись суматоха или, не приведи боги, резня
- можно легко свернуть себе шею", - мрачно размышлял Властелин
Торинии, не спеша поднимаясь на второй ггаж.
Здесь было намного уютней. На полулежали хоть и не новые, но достаточно приличные ковры. На стенах вместо коптящих факелов висели масляные светильники. Между ними, скрашивая угрюмость окружающей обстановки, тускло поблескивала мозаика. Двери, украшенные замысловатыми резными узорами, не казались такими грубыми и громоздкими. Все свидетельствовало о том, что где-то недалеко обитал и сам хозяин замка. Но это сейчас волновало Фергюста меньше всего. Настораживало другое. По пути к апартаментам герцог насчитал не менее двух десятков вооруженных слуг Ралина. Как и те, во дворе, они скорее походили на грабителей с большой дороги, чем на челядь знатного господина. Сколько еще таких головорезов скрывалось в недрах замка, оставалось лишь гадать.
Подготовленные для герцога покои поражали своей скромностью. В другой раз такое неуважение могло послужить поводом к обиде или даже ссоре. Но не сегодня!
Фергюст не стал отвлекаться на мелочи, напряженно думая над тем, как защитить Лавру, идущую в купальню первой. Сделать это было не так-то просто, поскольку не хотелось настораживать хозяина. Но и рисковать безопасностью миледи герцог ни в коем случае не собирался.
Наконец, преодолев сомнения, он приказал Макрели:
- Симон, лично проведите дам в купальню и обратно. При малейшей опасности поднимайте тревогу.
Сам же, расстегнув пояс и сняв сапоги, с удовольствием раскинулся на широкой мягкой кровати, бывшей, пожалуй, единственным достоинством комнаты. Он хотел лишь немного полежать с закрытыми глазами, но уже через минуту спал богатырским сном...
Купальня, несомненно, была самой большой достопримечательностью замка. Помимо основного назначения, она частенько использовалась для приема близких друзей. Конечно, подобные встречи не могли обойтись без вина и женщин. Для полного удобства здесь было все необходимое. Предусмотрительный хозяин позаботился о том, чтобы в зале стояли мягкие ложа со столиками возле них, а полы устилали шкуры, мех которых приятно ласкал босые ноги. Бассейн хоть и не очень большой, но зато неожиданно глубокий. Вода в нем удивляла чистотой и прозрачностью, маняще искрилась, отражая в зеркальной глади огни светильников. С одной стороны в него вела широкая лестница, ступени которой, как и он сам, были выложены редким даже для этих горных мест голубым мрамором. Стены комнаты украшали фрески с нежащимися под лучами Оризиса обнаженными девами, за которыми подглядывали молодые пастушки. Отапливалось помещение тремя огромными каминами. Они позволяли сохранять тепло даже в самые холодные зимние ночи. Так что Ралин мог вполне гордиться своим детищем. Подобного чуда не имели и более именитые дворяне.
Кроме того, у купальни было еще одно достоинство - тайный ход, как впрочем, во многих других помещениях на втором этаже. Не знавший секрета мог обнаружить его лишь случайно. Зато хозяин замка пользовался им частенько. Вот и сейчас, чуть приоткрыв потайную дверь, с жадностью наблюдал за вошедшими дамами. Ралин всегда подглядывал за купанием посещавших замок женщин, оценивая достоинства и недостатки, выбирая ту, которую навестит ночью. Обычно такая примитивная тактика давала неплохие результаты... Но сегодня
- случай особый! Так страстно он еще не желал ни одной женщины... И потому, затаив дыхание, неотрывно наблюдал за Лаврой. Граф видел лишь ее одну. Все остальное попросту исчезло. Глаза его пылали безумным огнем вожделения. Стараясь не издать ни звука, он плотно зажимал рот ладонью. На лбу обильно проступила холодная испарина, а шрам перечеркивавший лицо, вздулся и побагровел.
Попасть сейчас под руку господину было небезопасно. В сумрачном состоянии он мог легко убить человека, а утром даже не помнить о том, что случилось.
К несчастью этого не знала Жули, помогавшая приболевшей матери на кухне. Ее послали отнести кувшин вина в комнату знатных гостей.
Стараясь сохранить равновесие и не уронить с подноса чаши, девчушка поднималась по лестнице. С ней-то и столкнулся невменяемый граф.
Больной мозг среагировал совершенно чудовищным образом. Увидев перед собой лежащую девочку, у которой высоко задралась рубаха, оголив худенькие, совсем еще детские бедра, впавший животик и только начинающий темнеть от пробивающегося пушка лобок, Ралин неожиданно вообразил, что рядом с ним миледи. Она насмешливо бросала ему в лицо одну за другой нестерпимо обидные фразы, словно стегала бичом:
- Для тебя, ничтожество, я недоступна, как мираж в пусты не. Ты неспособен справиться даже с ребенком.
Черты лица девочки смазались, расплылись в глазах графа и вдруг разительно изменились. Ему привиделось: перед ним, похотливо раскинув ноги, лежит сама Лавра. Огонь ее темных глаз невыносимо жег душу, а алые уста призывно шептали:
- Ну, что же ты медлишь? Поторопись! Иного случая может и не представиться. Докажи, что ты настоящий мужчина!
Зарычав, Ралин бросился на "миледи". Он яростно терзал плоть, ничего не видя и не слыша вокруг. Внезапно облик женщины вновь преобразился. Теперь граф держал в руках противного, перемазанного кровью и еще чем-то липким, отчаянно визжащего и кусающегося демоненка. Тот яростно рвал его кожу когтями, стараясь выцарапать глаза. Ралин попытался было зажать отродью рот, но мерзкое созданье вцепилось острыми зубами в ладонь. Взревев от боли, граф начал с силой бить его поганой головой о каменные ступени. После третьего-четверто-го удара череп демоненка лопнул, и мозг брызнул в разные стороны. Тело, вздрогнув еще пару раз, замерло. Тяжело дыша, безумец поднялся на дрожащие ноги. Одежда была в бурых пятнах, а с рук стекала кровь. На время пелена пала с глаз. Теперь он осознал чудовищность своего поступка.
- Проклятая ведьма! Это ее колдовство! - буркнул он.
Сбежавшейся же на шум челяди рыкнул:
- Труп выбросить в реку, а мать девчонки запереть в подземелье.
Я с ней разберусь... потом. И вымойте ступени... Олухи...
Языки не распускать, а то живо вырву!
Сам же нетвердой походкой зашагал на второй этаж.
Ралин чувствовал, как пульсирующая боль, зародившаяся в шраме, с каждым мгновением неудержимо расползается по телу. Он прекрасно знал, что далее последует, и, как раненый зверь, спешил укрыться в своей норе.
Войдя в комнату, еще успел крикнуть:
- Рульф!
Явившийся на зов слуга нашел его на полу, корчащимся в судорогах с посиневшим лицом, прокушенным языком и кровавой пеной на губах, ножом раздвинув зубы господина и дождавшись, когда припадок поутихнет, уложил в постель.
Лишь поздно вечером граф настолько пришел в себя, что смог выйти к ужину устроенному в честь высоких гостей. Но голова все еще болела и потому Ралин помалкивал, время от времени поглядывая в сторону
Лавры. Атмосфера в зале, под стать его настроению, висела гнетущая.
Все облегченно вздохнули, когда пришло время расходиться.
И все же новая встреча с миледи для Ралина даром не прошла. То ли хозяину замка показалась, то ли так было на самом деле, но он уловил ее несколько заинтересованно поощряющих взглядов, вновь до крайности разжегших поутихшую страсть. Тогда-то граф решил рискнуть и не медля добиться благосклонности красавицы.
Дождавшись, когда в замке наступит ночная тишина, а его обитатели крепко уснут, он вновь проник в тайный ход. Прокравшись к двери в комнату миледи, нажал известный лишь ему рычажок и нетерпеливо заглянул в приоткрывшуюся щель.
Лавра не спала. Небрежно раскинувшись на широком ложе и немного прикрывшись полупрозрачной кисеей, она с интересом листала страницы колдовского манускрипта. Книга эта, среди нескольких других, досталась Ралину в наследство от прабабки и валялась покрытая толстым слоем пыли. Десятилетиями к ней никто не прикасался - и вдруг такое внимание.
"Нет! Не зря мне казалось, что она ведьма! - подумал граф. - Вишь, как увлеклась. Тем интересней будет познакомиться поближе...
Какие великолепные формы!"
Миледи, оторвав взгляд от магических знаков и приподнявшись на локте, посмотрела в сторону ночного визитера. На ее лице мелькнула загадочная улыбка. Граф знал, что видеть его она не может. Но ведь видела! Более того, поняла, кто это и зачем пожаловал.
- Ну, что же Вы, граф! Входите, ведь Вам так не терпится!
- насмешливо-ласковым тоном проворковала искусительница. -Вы сегодня за мной подглядываете уже не первый раз. Не так ли?
Неужели всерьез надеялись остаться незамеченным? Я вижу Вас, мой коварный, насквозь и легко угадываю безумные желания.
- Миледи, я... я готов заплатить любую цену! - дрожащим голосом простонал Ралин, вваливаясь в комнату. Он думал лишь о ней и не обратил внимания, что не до конца закрыл дверь.
- Ты ее заплатишь сполна! - недобро усмехнувшись, "успокоила"
Лавра.
Небрежным движением она отбросила книгу. Затем ее рука коснулась светильника. Воцарился полумрак. Всецело завладев вниманием графа,
Лавра, играючи и откровенно дразня, понемногу приподнимала покровы, переходя заповедную грань. Все то, что Ралин видел лишь украдкой, теперь казалось таким близким и доступным.
Кровь бешено застучала в висках, во рту пересохло. Пелена тумана вновь пала на глаза.
- Ну что же ты медлишь? - страстно шептала колдунья. - Торопись, иного случая может и не быть. Не упусти свое счастье.
Эти слова он уже слышал. Вот только где? Когда? Почему так болит голова? Но цель близка! Долой сомнения! Рядом женщина, о любви которой можно лишь мечтать!
Позабыв обо всем на свете, граф бросился в объятия судьбы...
О! Как пьяняще сладка была его смертная чаша!
Фергюст, в отличие от мирно сопевшего рядом Макрели, долго не мог уснуть. Беспокойные мысли хороводом кружились в голове. Герцог вновь и вновь вспоминал события прошедшего дня. Он никак не мог избавиться от ощущения, что упустил важные детали. Вот хотя бы: как расценить недвусмысленные взгляды, которые Ралин бросал на миледи? Что он задумал? Чего следует опасаться?
Нет, совсем не зря Симон проверял посты. Беспокойство, подобно занозе, не давало покоя. Герцог ворочался с боку на бок, тщетно пытаясь выбрать положение поудобней. Прошел час, а может полтора.
Усталость все-таки взяла верх, и задремал.
Снился ему торинский дворец, родовое ложе. Ночную тишину нарушают крадущиеся шаги. Кто-то осторожненько к нему подбирается.
Скорее всего - убийца. Герцог незаметно приоткрывает глаза. Вот и злоумышленник, в одной руке кинжал, а в другой - свеча, мерцающая необычным зеленовато-желтым светом. Кто же это? Ну, конечно же, заклятый враг, Постав. Но почему у него такое странное вздутое, в темных пятнах лицо? Огромный вывалившийся изо рта язык и закатившиеся стеклянные глаза? Постой! Да ведь он не дышит! Кузен мертв. На шее болтается обрывок петли. Такого монстра сразит лишь волшебный родовой меч. Фергюст пытается незаметно нащупать рукоять.
Она ложится в ладонь в последний миг. Один широкий взмах и... герцог с криком просыпается, судорожно сжимая в руке Перлон. От пережитого кошмара Фергюст дрожит. Он едва не убил Макрели. Как же так? Раньше такого с ним не случалось.
От неприятных мыслей отвлекает едва уловимый шум. Вначале кажется, что это продолжение сна. Но звук повторяется. Теперь более громко. Герцог, бесшумно поднявшись, припадает ухом к стене.
Явственно слышатся удаляющиеся шаги. Сообразив, в чем дело, Фергюст подносит свечу к предполагаемой щели, надеясь найти потайную дверь.
В том, что она существует, сомнений нет. Пламя чуть сдвигается в сторону. Сквознячок! Верное подтверждение его правоты. Теперь нужно найти рычаг. Но это проще сказать, чем сделать, на поиски уходит около получаса. Наконец, часть стены как бы нехотя сдвигается в сторону. Прежде чем ступить в проем, герцог замирает, глядя на
Макрели. Нужно ли будить графа? Интуиция подсказывает, что нет. Есть вещи, о которых не должен знать даже самый близкий друг. И все же дверь закрывать не стоит. В случае опасности можно позвать чутко спящего Симона.
С такими мыслями герцог проник в потайной коридор. Далеко идти не пришлось. Почти сразу же обнаружилась еще одна приоткрытая дверь, ведущая в комнату миледи. Страшась того, что может увидеть, он припал глазом к щели.
Вначале трудно было что-либо разглядеть. Но, присмотревшись внимательней, увидел, как на широкой постели среди скомканных покрывал Ралин с безумной страстью овладевает женщиной. Их любовь выглядела неестественно. Стенания партнерши были далеко не сладострастными, а скорее жалобными. Немного в стороне, в темном углу, угадывалась еще одна фигура. Растворяясь в сумраке словно привидение в старом шмке. Она равномерно покачиваясь, казалась неразрывно свя-шнной с теми двумя в постели и без сомнений упивалась происходящим не меньше Ралина.
Кровь в жилах правителя Торинии вскипела. Ярость и ревность, огромной волной поднявшись из глубин пылающей демоническим пламенем души, низверглись, круша все на своем пути. Не владея собой, герцог, ворвался в комнату, метнулся к постели, но тут же, пораженный, замер. Злость сменилась крайним изумлением. Рядом с Ралином лежала служанка миледи - Жане. На лице девушки застыла маска страдания и отвращения, {акусив до крови губу, она судорожно вздыхала и надрывно всхлипывала. Из прикрытых глаз скатывались бусинки слез.
Заметив появление соперника, граф мутным взором впился в лицо торинца. Постепенно его взгляд становился более осмысленным.
Наконец, придя в себя, хозяин замка полностью прозрел. Обнаружив рядом с собой вместо миледи Жане, вначале удивился, а потом, сообразив, что его коварно провели, не на шутку разозлился. Наотмашь ударив девушку по лицу, оскорбленный любовник вскочил на ноги.
Теперь уже и он увидел шгадочную фигуру.
Оказавшись в центре внимания, Лавра вышла из своего укрытия и распахнула покрывало. Полупрозрачная ткань маскарадного костюма лишь слегка прикрывала обнаженное тело и только подчеркивала великолепие форм. Колеблясь, словно крылья, за спиной, она создавала дымчатый ореол. Глаза миледи сверкали, а губы призывно приоткрылись.
Магия женской плоти неудержимо манила к себе обоих мужчин. Граф потянулся к ней, словно зачарованный, абсолютно забыв о присутствии соперника. Он еще дрожал от ярости, но вновь безнадежно увяз в трясине страсти:
- Ты, ведьма! Как ты посмела... Так меня унизить!.. О, богиня!.. Хочу... Неподражаемая... - бормотал он, не в силах отвести глаз и периодически сглатывая слюну.
Ответ "богини" обжег, как удар бича.
- Для тебя, ничтожество, я не доступна, словно мираж в пустыне. Ты не в силах справиться даже с ребенком.
Ралин отшатнулся. На его вдруг посеревшем лице еще явственнее обозначился вздувшийся шрам. Теперь он видел не обнаженную красавицу, а уродливого демона, который откровенно глумился над ним. Такой наглости спесивый аристократ стерпеть не мог. Схватив увесистый подсвечник, очертя голову ринулся в последний бой. Но сразиться с порождением тьмы не довелось. Путь прервал Великий меч
Торинии, молнией сверкнувший в воздухе. Фергюст по-прежнему видел пусть и экстравагантную, но неповторимо-прекрасную Лавру. К тому же, сердце согревала мысль, что миледи осталась ему верна. Не думая о последствиях, он без малейшего сожаления прикончил беснующегося графа. Ралин беззвучно, словно не ощутив боли, рухнул к его ногам, несколько раз судорожно дернулся и затих.
В следующее мгновение Лавра бросилась герцогу на шею.
- Возьми меня! Слышишь, возьми! Немедля! Если откажешь, - клянусь, я никогда не буду твоей! - шептали ее уста.
Выронив волшебный меч, против воли прижал к себе страстное женское тело. Он был готов ко всему, но заниматься любовью, сейчас в этом месте? Об этом не могло быть и речи! Но благие намерения были напрочь забыты. Стоило лишь заглянуть в глаза колдуньи, как разверзлась бездонная пропасть. Огонь желания влился в кровь с жаром ее поцелуев. Не имея сил противиться, Фергюст безрассудно бросился в омут страсти.
Какой-то шум разбудил Макрели. Симон вскочил с постели и недоуменно огляделся. В комнате никого не было. Входная дверь по-прежнему заперта изнутри, но с противоположной стороны в стене виднелась достаточно широкая щель. Наскоро натянув сапоги и схватив меч, граф протиснулся в нее. Не пройдя по коридору и нескольких шагов, столкнулся с двумя вооруженными людьми. Те, обнажив мечи, бросились на него. К счастью, узость прохода не позволяла атаковать одновременно. Отпор торинца был столь яростен и энергичен, что соперник устоял лишь несколько мгновений. Получив удар в плечо, онпопытался уступить место товарищу, но тот, оценив силу графа, предпочел ретироваться.
Для завершения дуэли много времени не понадобилось. Макрели поймал противника на ложном выпаде и безжалостно пронзил мечом.
Взглянув на убитого, он узнал Рульфа, личного слугу Ралина.
Пройдя немного вперед, обнаружил еще одну приоткрытую I ютайную дверь. Из щели тонкой полоской проникал тусклый свет. Заглянув в нее увидел своего повелителя, лежащего в луже крови рядом с Ралином и миледи. Уже в следующий миг Симон понял, что Фергюст и Лавра живы, хотя возможно ранены. Он бросился на помощь... и окаменел: рядышком с трупом Ралина, испачканные кровью, тесно сплелись в любовном экстазе герцог Торинии и его необычная подруга. Увиденное было выше понимания.
"Да они сошли с ума!", - мысленно ужаснулся Макрели.
Иных приемлемых объяснений в голову не приходило.
На постели Симон заметил нагую служанку миледи. Лицо ее было разбито в кровь, волосы растрепаны, а глаза пусты.
- Жане, хоть ты мне скажи, что здесь творится? - склонился к ней граф.
В ответ девушка, крепко обхватив его шею руками, горько разрыдалась. Она содрогалась всем телом, всхлипывала и подвывала, выбивая дробь зубами. Прижав Жане к груди, рыцарь утешал ее, нежно гладя по голове.
- Успокойся, милая! Все будет хорошо, - сам не веря в своислова, шептал граф. Лучше объясни, что здесь произошло.
"Ну и ситуация сложилась! Господин и миледи безумны, хозяин замка и его ближайший слуга убиты. А другой, уцелевший, с минуты на минуту подымет тревогу. Нам всем вскоре неминуемо перережут глотки.
А если схватят живыми?" Об этом и думать не хотелось...
Ход мыслей нарушил торжествующе-гортанный крик миледи. Вслед за тем раздался еще один звук. Где-то далеко запел рожок, призывающий торинцев к бою. В замке началась резня. В потайном коридоре послышался топот множества ног и рев голосов.
Граф на мгновенье успел опередить врагов, затворив дверь у них перед самым носом. Щелкнул запорный механизм, и стена восстановила целостность. Последовал разочарованный вой и проклятья, сопровождавшиеся глухими ударами.
Тем временем в комнате произошли большие изменения. Герцог
Торинии уже пришел в себя и поспешно приводил в порядок одежду.
Стоило ему прикоснуться к Перлону, как разум, казалось, навеки покинувший тело, поспешил вернуться. Теперь все происходящее
Фергюсту представлялось жутким в своем демонизме фантасмагорическим сном. Хвала богам, что этот кошмар остался позади. Он полностью осознал в какой переплет попал. Миледи же совершенно спокойно занималась туалетом, попутно излечив двумя пощечинами Жане от истерики:
- Возьми себя в руки, дуреха! Иначе сдохнешь в этой дыре!
Быстро одевайся, время любви прошло.
Снаружи доносился шум боя. Дверь содрогалась от мощных ударов. За ней раздавался многоголосый гул. Еще немного и она, не выдержав напора, рухнет.
Услышав нарастающий грохот за спиной, Симон затравлено оглянулся, но увидев герцога, твердо стоящего на ногах, граф вздохнул с облегчением.
- Макрели! - уже привычно твердым голосом командовалтот.-Бери кровать - забаррикадируем дверь.Быстрей!
Быстрей! Другого выхода нет.
Они дружно бросились к массивному деревянному ложу, возле которого все еще суетилась, зашнуровывая непослушными пальцами корсет, Жане, но их остановил спокойный и немного насмешливый голос
Лавры:
- Это вряд ли вас спасет!
- Что предлагаете Вы, миледи? - подняв бровь, остановился на полпути герцог. Он был зол на себя и Лавру за предшествующие
"шалости".
- Там, где бессилен меч, дорогу проложит магия. Делайте то, поя скажу, и мы останемся живы, - тоном, не допускающим нозражения, произнесла миледи.
Друзья недоверчиво переглянулись и, немного поколебавшись, поступили так, как она велела.
Напротив двери, ближе к середине комнаты, поставили три пула. На средний посадили труп Ралина. Перемазанный кро-ш.ю, в одной нательной рубахе, с огромной раной в груди и навеки застывшим взглядом, он представлял собою жуткое зрелище. Руки, сцепившись мертвой хваткой на животе, удерживали тускло горящую свечу, а голова бессильно свешивалась вперед, упираясь подбородком в грудь.
Миледи, вскользь полюбовавшись своей работой, сняла с безымянного пальца перстень и, сдвинув камень в сторону, иысыпала на ладонь шепотку порошка. Колечко же положила в приоткрытый рот убитого.
Опустив изящный пальчик в кровоточащую рану, начертала на лбу мертвеца знак в виде паука и сдула порошок в пламя свечи. Огонь замерцал желто-зеленоватым цветом, а покойник приобрел совершенно отталкивающий нид: лицо, особенно приоткрытые глаза, фосфоресцировали (зеленью, отражая тусклый свет мигающей свечи. А тело стало походить на огромного паука. Затем колдунья попросила
Макрели и Жане укрыться за кроватью, а Фергюста усадила на стул справа от убитого, сама же пристроилась слева. Теперь все было готово к встрече гостей.
Не выдержав очередного удара, дверь с треском рухнула, и в комнату ввалилась толпа вооруженных мечами и кинжалами людей, которые в ужасе замерли при виде монстра, восседавшего посреди комнаты.
Воцарилась гнетущая тишина. Ворвавшимся показалось, что вокруг одни мертвецы. Неожиданно миледи выкрикнула слова заклинания и труп пришел в движение. Вначале зашевелились руки, а затем он попытался встать. В тот же миг его голова вспыхнула, словно факел, ядовито-желтым пламенем. От нее отделилось облако дыма, окутавшее замерших в испуге слуг, и те, подобно бездумным зомби, накинулись друг на друга. Даже лежа на полу и истекая кровью, невменяемые люди не оставляли попыток добить соседа. Дым понемногу растворился в сумраке. Погасло и магическое пламя, сжигавшее труп, и он свалился на пол. Теперь лишь стоны раненых, сдавленное дыхание невольных свидетелей резни да тусклый свет свечи, все еще горящей в руках мертвеца, свидетельствовали о том, что случившееся - не кошмарный сон. Огонь потихоньку перебрался на рубаху, почему-то не сгоревшую в волшебном пламени Лавры.
- А теперь наш черед, - прозвучал ее уверенный голос. -Ждать больше нечего.
Эти слова вывели Фергюста и Макрели из оцепенения. Граф убрал вспотевшую ладонь, которой прикрывал глаза перепуганной служанки.
Все бросились к выходу.
Но тут Жане, споткнувшись о чье-то бездыханное тело, жалобно вскрикнув, упала. Симон вернулся и поднял ее на руки. Лавра же шла уверенно, крепко прижав к груди древние книги позаимствованные у
Ралина. Из комнаты колдунья вышла последней. При этом на прощание шепнула:
- Нико, подружка, замок твой!
В коридоре было посветлей. На стенах горели факелы, освещая багровым светом картину ночного побоища. Кругом в лужах крови лежали трупы. При виде такого количества мертвых сердце герцога сжалось.
Здесь погибли воины его личной охраны, многих из них он знал по имени. Переборов минутную слабость, Фергюст еще раз посмотрел вокруг. Дверь, ведущая в его покои, была взломана. Заглянув в комнату, увидел, что оставленные там вещи исчезли.
"Хорошо хоть герцогская звезда да драгоценный меч при мне", - подумал Фергюст.
Внизу, на первом этаже, продолжался бой.
- За мной! - приказал он.
Спустившись вниз, друзья увидели, что поле боя осталось за Торинией.
- Герцог жив! Он даже не ранен! Слава Фергюсту! - закричали солдаты.
Фергюст, остановил ликование:
- Пройдите по коридорам и соберите всех наших. Мертвых оставьте.
Сбор во дворе, у подъемного моста.
Затем пересчитал живых.
"Негусто. Слишком дорого обошлось Торинии "гостеприимство
Ралина", - печально подвел итог".
Понемногу во дворе собирались те, кто выжил после ночной резни.
Путь к отступлению был открыт. Подъемный мост опущен. По нему сбежали оставшиеся в живых слуги графа. Но Фергюст не спешил покидать пределы замка, терпеливо дожидаясь оставшихся в нем солдат.
Тем временем правое крыло здания окутал едкий дым, а вслед и ним появились и языки пламени. Почему так быстро распространялось пламя, можно было лишь гадать.
Наконец, все собрались. Добавилось еще двенадцать человек.
"Значит найти удалось лишь двоих, - подытожил Фергюст.
Сегодня я потерял больше половины людей. Проклятый Ралин! Забот и без него хватало, а теперь и подавно! Я пролил дворянскую кровь.
Всего через пару дней после коронации 1'игвина, а это уже не шутки!
Ой, как не вовремя".
- Где раненые? - спросил он Вострока.
- Ваше Сиятельство! Раненых нет. Все мертвы. Даже нетаю, как объяснить, - низко склонив голову, ответил капитан.
Торинцы, освещая дорогу факелами, скорбно понурив головы, покидали негостеприимный замок. За ними оставались кровь, огонь и погибшие друзья. Проезжая безмолвными улицами городка, герцог еще раз оглянулся назад. Зарево пожара отражалось в горах множеством бликов. Казалось, что за спиной горит земля.
"Не об этом ли я недавно просил Создателя? - подумал он. - Как я хотел, чтобы ей не было ровни в целом свете! Чтобы никто не мог устоять перед ее красотой, да чтоб горела за ней земля! Вот и получил свою огненную дорогу".
Но на этом злоключения не закончились. На рассвете отряд достиг перевала. Уставшие лошади с огромным трудом передвигались по ухабистой горной дороге. До крайности измученные люди тоже еле держались в седлах. И тут неожиданно на выходе из ущелья, уже на торинской земле, их небольшой отряд попал в засаду.
Вначале в воздухе шшелями загудели арбалетные болты, поразив нескольких солдат. Затем последовала молниеносная кавалерийская атака. Лица разбойников скрывали маски.
"Кровавый маскарад продолжается!" - подумал герцог.
Но тут им, наконец, улыбнулась удача. На помощь подоспел пограничный отряд. Нападавшие, подобно отхлынувшей волне, исчезли.
Оставигуюся часть дороги до Тора прошли без приключений. Въехал герцог в столицу тихо, без приветствий и торжеств. Да и повода для веселья не было. Живыми из Крида вернулись немногие.
Вот какую цену Фергюст заплатил за появление в своей жизни Лавры
Герфесской.
*ЧАСТЬ ВТОРАЯ*
Миледи, пришло время поговорить начистоту... - начал так долго вынашиваемый разговор Фергюст.
К нему он готовился давно, вот только никак не мог решиться, зная, что все споры завершаются победой Лавры. Наконец, устыдившись собственного малодушия, пригласил ее в свои покои.
Они сидели напротив друг друга, удобно расположившись в мягких креслах. Рядом, на мраморном столике, красовались фрукты, вино в резном серебряном кувшине и два высоких хрустальных бокала. Здесь же в золотой вазе стоял букет алых роз.Свеча сегодня горела необычайно ярко, и ее свет играл на гранях драгоценных металлов, переливаясь тысячей отблесков.
Произнеся первую фразу, правитель Торинии, словно испугавшись своей смелости, умолк.
- Я давно ждала этого дня, Ваше Сиятельство, - кивнула Лавра, перехватывая инициативу, - и рада, что мы, наконец, сможем объясниться.
Тряхнув головой и гоня прочь нахлынувшую робость, герцог ободренный Лаврой продолжил прерванную речь. Но она вышла не такой, как хотелось, - малопонятной, скомканной и совершенно непоследовательной. Но и эти разрозненные фразы стоили Фергюсту огромных усилий, что моментально отразилось на раскрасневшемся лице.
- Уже наша первая встреча... любовь в лесу... дорога в
Тор...потом замок Ралина... Сплошное, сплошное безумие... Любовь влуже крови... Ваша необычайная страстность... А теперь...
Теперь холодность и отрешенность... И, кроме всего, - магия,горящие мертвецы... Огонь и кровь... Иногда мне становитьсяпросто жутко...
Что ждет нас впереди?
Лавра, не скрывая иронии, смотрела на Фергюста.
- Вас, герцог, ждет долгая и печальная старость или быстраяи страшная смерть, в зависимости от того, по какому пути Выпойдете.
Вот таков мой ответ. Теперь же, послушайте меня и постарайтесь понять, это очень важно. Абсолютной правды илиистины в природе не существует. Она изменчива, как окружающий мир, и, конечно же, для каждого своя. Вы смотрите на события со своей точки зрения, а значит и воспринимаете иходнобоко.
Попробуйте взглянуть по-другому. Начнем хотя бы стого, что Вы пытались сделать с глупышкой Жане. Не правда ли жестоко по отношению к девушке? А ведь она перед Вами ничемне провинилась. Чего Вы добились, отправив ее к палачу?Много ли узнали из того, что я не сказала бы сама?
Услышав о служанке, Фергюст невольно нахмурил брови. Неловкая попытка выведать что-либо о прошлом миледи завершилась полным крахом. Во-первых, девушка боялась госпожу больше смерти, а во-вторых, знала не более того, что позволяла Лавра. Все прояснилось очень быстро, и палачу не пришлось демонстрировать вершины своего мастерства.
Исчезновение Жане настолько разъярило Лавру, что герцог счел наиболее разумным побыстрее замять инцидент. Но это оказалось не так-то просто. Больше недели она не покидала своих апартаментов, что ухудшило их и без того непростые отношения.
- Верней из того, что не захотела бы сказать, - продолжиламиледи. - А Вы говорите, лужи крови! Ваше Сиятельство, несмотря на прожитые годы, не знает, не может себе даже представить, что такое кровь. Впрочем, как и любовь, жизнь и смерть.
Да, Вы повидали на своем веку немало. - Не раз были близки ксмерти.
Но понять ее скрытую суть Вам не дано. Впрочем, также, как и познать любовь... Лишь благодаря мне Вы чуть-чуть прикоснулись к ее таинству. Нет, не к тому скотскому совокуплению простолюдинов или выискиванию эфемерных душенных порывов поэтов. Нет. Я говорю об истинном урагане чувств, существующем лишь на лезвии меча, на грани жизни и смерти, подобно саламандре, мелькающей в пламени. Многим ни довелось ее видеть хотя бы раз? Я же не только видела, но и смогла с ней подружиться. Не верите? Вот, взгляните...
Приподнявшись, миледи взяла со столика свечу. Темные, как ночь, зрачки Лавры расширились и пламя, отразившись в них стократно, ярко вспыхнуло. Изумленный Фергюст увидел танцующую в нем саламандру.
Колдунья прикоснулась к огню, и мифический зверек смело прыгнул на ее ладонь, неся с собой в приданое пламя. Вся рука миледи пылала.
Герцог отшатнулся.
- Не бойся моей сестрички! - потеплевшим до неузнаваемости голосом прошептала Лавра. - Она с тобой уже знакома.
Верно, Нико? Лучше ее погладь! Если она позволит, значит, я не ошиблась. Придет время, и Нико тебя спасет от смерти! Ну, давай же... смелей.
Герцог, все еще не веря своим глазам, робко протянул руку и погладил саламандру. Та приняла ласку как должное, довольно прогнув спинку, шаловливо вильнула хвостиком. Язык пламени лизнул ладонь
Фергюста, но боли он не ощутил, лишь приятное тепло, согревшее сердце и душу. Миледи поднесла Нико к пылающей свече, и саламандра грациозным прыжком возвратилась в родную стихию. Пламя уменьшилось до обычных размеров.
Фергюст с удивлением рассматривал свою руку. Она была невредима, в отличие от сгоревшего по самый локоть рукава камзола.
- Кажется я на верном пути... - прошептала герцогиня. И уже совершенно иным, более жестким тоном продолжила: - Гак и моя любовь, словно Нико, живет в пламени, да иногда на лезвии меча. Тут ничего не изменишь. Либо примите, как есть, либо сразу и навсегда откажитесь. Меня, как и саламандру, не удержишь в узкой клетке привычных нравов и понятий. Я либо сгорю сама, либо сожгу окружающих. В этом моя сила и проклятие. Прошлого у меня нет, так что не ищите, милорд, а лучше загляните в свое. Тогда Вы разгадаете многие тайны. И еще немедля ответьте: кто я здесь?
Пленница? Наложница? Жена?Решайте сразу - мне уйти или остаться? Я жду.
Как всегда, в их словесных баталиях Лавра одержала безоговорочную победу. Герцог окончательно смешался и не мог произнести ничего вразумительного. Лавра находилась далеко за пределами его понимания. Но одно Фергюст знал твердо: он безумно влюблен. Сама мысль о возможности потерять ее была невыносимой.
- Останься, Лавра... умоляю, останься... - лепетал он, вытирая со лба дрожащей рукой выступивший пот.
- Остаться? Но в роли кого?
- Будь моей женой! - выдохнул сраженный герцог и упал на колено.
Сияющие глаза миледи стали ему наградой. И Фергюст вдруг поверил, что тоже любим. Может, оно так и было. Вспыхнуло пламя и сверкнуло лезвие меча. На этот раз по нему не лилась горячая человеческая кровь, а появилось столь ярко воспетое Лаврой дивное чувство. Оно щедро даровало влюбленному незабываемые минуты счастья. В довершение ко всему, миледи, склонив голову на плечо Фергюста, ласково проворковала:
- У нас будет ребенок.
Небеса разверзлись над Великим Герцогом Торинии...
Через неделю свершился обряд бракосочетания. Хотя и был он не по рангу скромным, но тысячи алых роз приветствовали молодоженов. Они как бы заменили собой гостей. Завершилась столь необычная свадьба небольшой пирушкой. К сожалению, на ней не было бесследно исчезнувшего де Гри, его так и не смогли найти.
Вскоре после возвращения в Тор Макрели вновь отправился в путь.
Граф ехал в Крид, чтобы доставить письмо Фергюста главному Советнику
Императора, Рею Лориди, а также привезти выздоравливающего Рича.
Доверить столь важную миссию кому-то другому герцог не рискнул.
Дело было исключительно серьезным. В послании он с величайшей деликатностью и осторожностью излагал события, произошедшие на обратном пути в Торинию. Каждое слово и фраза, прежде чем быть написанными, тщательно обдумывалось и взвешивалось. Не меньше зависело и от дипломатических способностей и ума Макрели. Позиции
Фергюста были достаточно шаткими, да и риск - немалым.
Вернулся граф без де Гри, да к тому же еле живой. Он долго не мог ничего рассказать то и дело впадая в прострацию. Фергюсту оставалось лишь гадать, что произошло в Криде.
В ответном письме Лориди в обтекаемых выражениях уведомлял герцога о том, что Императору все известно и советовал проявить крайнюю осторожность в принятии решений, особенно в личной жизни.
Он обещал выяснить судьбу пропавшего барона де Гри. Завершалось послание Советника заверением в благосклонности Ригвина к Торинии и к герцогу в частности.
Сопровождавшие графа слуги тоже ничего не знали. Они все, как один, твердили, что ни де Гри, ни лекаря не видели. Более того, бесследно исчезли и охранявшие их солдаты. Расспросы соседей метра ни к чему не привели. Услышанное невольно наводило на мысль, что в этой истории замешаны самые высокие круги, и объясняло, почему
Лориди известны тайны Фергюста.
Когда же Симон полностью пришел в себя, то смог рассказать герцогу подробности своих злоключений. До самого Крида граф доехал на удивление благополучно. Поначалу он опасался засад на горном перевале и в землях убитого Ралина. Но, к счастью, боги были благосклонны к нему. Удача изменила уже в столице. Началось с того, что на двери дома Фуше красовалась большая городская печать, отпугивая грозным видом непрошенных гостей.
Во дворце Императора посла встретили тоже довольно-таки холодно.
Ригвин графа не принял, да и Лориди особенно не церемонился, уделив аудиенции несколько минут. Прочитав послание Фергюста и бегло осведомившись, где Макрели остановился, советник велел отправляться в свои покои и ожидать ответа. Обсуждать судьбу пропавшего барона он и вовсе не стал, пропустив вопросы мимо ушей. Так ничего и не добившись, Симон неожиданно застрял во дворце.
В тот же злополучный день Макрели заболел и почти трое суток метался в бреду. Странные снились ему кошмары - все один к одному.
Граф переживал события последних недель: сопровождал Фергюста в
Крид, брел в компании друзей к реке, знакомился с загадочными
"летучими мышками", любил Лиру, $атем сжимал ее бездыханное тело в объятиях, сражался с неизвестными и отступал, помогая раненому другу, с подозрением и опаской поглядывал на загадочную миледи, спешил за лекарем, "гостил" в замке Ралина, становился невольным свидетелем безумной любви Фергюста и Лавры, участвовал в ее колдовстве, видел огненную дорогу и пылавший замок - и так раз за разом - до полнейшего изнеможения... Грань, за которой поджидало безумие, была совсем близка.
После странной болезни граф так ослаб, что чуть не отправился к праотцам. Но все же хворь превозмог, хотя и не до конца.
Обратную дорогу Макрели помнил плохо, словно во сне.
"Не обошлось тут без черной магии и демонических штучек Лориди",
- решил про себя Фергюст.
Если бы он только знал, насколько близок к истине! Но это уже совсем другая история.
Жизнь неумолимо шла своим чередом. Незаметно пробегали пни, недели. Фергюст изо всех сил старался угодить молодой жене, создать покой и уют. Беременность нисколько ее не изменила. Чувствовала миледи себя прекрасно и привычек, а тем более стиля жизни, менять не собиралась. Постепенно у нее сложился свой замкнутый мирок, доступ в который был весьма ограничен. Фергюст лишь иногда проникал сквозь его незримые границы, конечно же, с молчаливого согласия Лавры.
Герцогу казалось, что жена невыносимо страдает от вынужденного бездействия. Он понимал, что пройдет совсем немного времени и наступит очередной резкий перелом, страшился его, по не знал, что предпринять.
А Лавра Торинская вела активный образ жизни. Увеличивающийся животик нисколько ей не мешал. Герцогиню можно было видеть и в самых глухих местах огромного розового сада, и верхом на полюбившейся вороной лошади в предместьях Тора, и на городском базаре в компании заезжих факиров. Но больше всего ее интересовали два необычных места
- древних и забытых: развалины родовой часовни да стоящая рядом с ними полуразрушенная башня.
Согласно легенде, здесь когда-то был замок предков Фергюста. С присущим ей упорством Лавра убеждала мужа:
- Восстанови святыни! Иначе твой род неминуемо угаснет.
Ты же этого не хочешь? Верно? Сделай то, что я говорю!
Фергюст считал, что вначале необходимо благоустроить крыло замка, в котором разместилась супруга и где в ближайшем будущем должен появиться на свет наследник (в том, что родиться мальчик герцог почему-то нисколько не сомневался). Лавра же категорически настаивала на своем.
- В первую очередь часовня и башня, - упрямо твердила она.
Переубедить ее так и не удалось. Не желая сердить жену, герцог в конце концов согласился и приказал Макрели сделать, как она хотела.
Больше внимания миледи уделяла часовне. Одна за другой вывозились телеги с мусором и землей. Через неделю добрались до пола, выложенного сверкающими плитами. Затем начали смывать со стен многовековой налет. Вскоре изумленному взору мастеров открылись дивной красоты фрески. Сколько столетий они были сокрыты от людских глаз, сказать никто не мог.
Пока все найденное ни в коей мере не удовлетворяло Лавру. Она упорно искала нечто, известное лишь ей одной. Наконец, долгожданный миг наступил. Смыв очередной слой грязи, мастеровые обнаружили не менее древнюю, чем сама часовня, каменную кладку. За ней могло скрываться то, что она так упорно искала. Затаив дыхание, миледи смотрела, как, вооружившись тяжелыми молотами, работники крушат стену. Прошло не меньше часа, прежде чем появилась маленькая трещина. С каждым ударом она расширялась, пока, наконец, стена не рухнула, рассыпавшись в мгновение ока вся целиком, как бы вознаграждая за предыдущие мучения.
Когда же пыль немного осела, то все увидели алтарь. Сохранился он на удивление хорошо, лишь прошедшие века немного приглушили великолепие красок. Каждый воспринял чудо по своему. Слуги в суеверном страхе пали на колени. Кое-кто, так и не сумев отвести взгляд, вошел в состояние транса, а некоторые беззвучно рыдали. У Лавры же в этот миг засияли счастьем I лаза, в них победоносно плясали язычки пламени. Быть может, то//плясала танец победы ее волшебная подружка? Не забыла шалунья, игриво вильнув хвостиком, изменить и облик миледи, окрасив ее волосы в огненно-рыжий цвет. Но чудесная метаморфоза длилась лишь мгновение, и никто ее заметить не успел.
- Я верила! Я знала! - страстно шептала она. - По-иному и быть не должно! Я не могла вновь ошибиться!
Забыв обо всем на свете, женщина неглядя переступила через обломки стены и, подойдя вплотную к алтарю, стала нежно вытирать трепетными пальчиками пыль. О! Как она сейчас напоминала ласкового котенка, трущегося о ноги хозяина.
- Ты! Конечно же, это ты! Непостижимый и могучий! Теперь я как никогда близка к тебе, мой господин! Наконец-то я несу в себе пусть совсем маленькую частицу, но твоей волшебной сущности и крови! - дрожащим от волнения голосом шептала герцогиня.
Она льнула к изображению, словно к живому человеку, надеясь, что ее услышат. Руки Лавры ласкали любимые черты, старались проникнуть сквозь холод фрески, ощутить живую, объемную плоть. Но для такого чуда ее магических способностей оказалось недостаточно. Постепенно язычки пламени в глазах миледи угасли. На смену им пришли слезы.
Горячие и обильные, они лились, орошая алтарь, как надгробие на могиле возлюбленного, выдавая в Лавре человеческую суть. Ни до, ни после слез ее больше никто не видел... Силы оставили герцогиню. Она безвольно упала на пол перед тем, к кому так стремилась и о ком так безнадежно мечтала...
Ее кумир по-прежнему безмолвно взирал на суету смертных у своих ног. Великий и непостижимый Перун! Ни мольбы, ни слезы даже такой необычной женщины, как Лавра, не нашли отклика, не свершили великого чуда, вызвав Его из небытия...
Алтарь, щедро украшенный золотом и драгоценными камнями, выглядел потрясающе. Чудесная объемность изображения, достигнутая не без помощи магии (а, быть может, неведомых технологий), поразила присутствующих. Великий Бог казался живым, подавлял своим величием и сверхъестественной силой.
Изображенный в образе рыцаря, высокий, статный и неизъяснимо прекрасный он бесспорно нес в себе первопричину бытия. Глядя на него, это понимал каждый и помимо воли преклонял колени. Надпись, сиявшая золотом, гласила: "Отец наш - Перун".
Черты его лица не оставляли сомнений в происхождении герцогов
Торинии. Легенды об их божественной крови получили бесспорное подтверждение. Прошедшие столетия не смогли перечеркнуть сходство их далекого потомка Фергюста. Обнаружились и другие, не менее поразительные доказательства. На боку рыцаря висел заветный меч герцогов Торинии - Перлон. У его ног стоял зеркальный щит вогнуто-сферической формы. Голова Перуна была увенчана ажурной короной с неправдоподобно большими изумрудами, сверкавшими даже под толстым слоем пыли. Одной рукой он опирался на щит, а в другой держал великолепную алую розу. На заднем плане виднелись часовня и башня, какими они были столетия назад. В ночном небе драгоценными камнями сияли мириады звезд и две красавицы луны. Алтарь навеки запечатлел Великого Бога на торинской земле в дивную ночь двойного полнолуния. К Перуну вели три инкрустированные золотом ступеньки, казавшиеся, кроме всего, еще и дорогой в неведомый, загадочный мир богов. На верхней огнем червонного золота сияла готовая к прыжку гигантская саламандра. Еще мгновенье - и она займет привычное место на щите хозяина... Вот какое сокровище скрывала рухнувшая стена.
Теперь восстановление святыни стало уже не прихотью Лавры, а делом чести герцога, до глубины души пораженного увиденным.
Оказывается, древние легенды не лгали. Изменилось к нему и отношение окружающих. Теперь на него смотрели не только как на правителя, но и как на сына божьего.
Лавра категорически заявила, что рожать будет только в часовне, на глазах Перуна. Переубедить ее, зная упрямство жены, Фергюст даже не пытался. Кроме того, она настаивала, чтобы к этому дню строения приняли первозданный вид. Пришлось уже почти готовые стены башни разбирать и возводить заново по увиденному на алтаре образцу. День за днем сотни рабочих трудились, возвращая строениям первоначальный облик. Когда же дошла очередь до отделки здания, герцог признал лучших мастеров и ювелиров Торинии. Золото и серебро на "ти работы отпускались без счета, превышая разумные пределы. Правитель не скупился. Наградой за терпение и щедрость стало возрождение забытой святыни.
Постепенно преображался и ранее заброшенный пустырь. 11од горами мусора раскопали мощенные мраморными плитами дорожки. Вдоль них высадили любимые герцогом розы, которые на удивление хорошо принялись. Оставшееся на месте старого шмка подземелье расчищать не стали, а, засыпав землей, засалили цветами.
Свершившиеся чудеса не оставили равнодушными жителей 1ора.
Горожане собирались толпами, но приблизиться к часовне не могли.
Герцог, не желая рисковать, установил круглосуточную охрану. Он справедливо полагал: все, что так дорого для него, окажется ненавистным для врагов. Но, к счастью, каких-либо серьезных инцидентов не произошло.
Лавра, достигнув желанной цели, немного угомонилась. Возможно, это объяснялось поздним сроком беременности.
Между тем, наступили тревожные дни. Появилась угроза новой смуты.
Причиной всему стало исчезновение главных ( советниковмолодого
Императора - его надежной защиты и оплота - Рея Лориди и Серджи
Краевского. Вначале это неприятное для Ригвина событие тщательно скрывалось, очевидно, в надежде на скорое возвращение. Но, по прошествии нескольких педель, об их отсутствии пришлось объявить.
Сразу же поползли недобрые слухи. Одни говорили, что срок договора
Ригвина с демонами истек и они покинули мир людей, другие, что
Император сам избавился от столь опасных друзей и намерен продолжить резню, третьи, что предполагается новый передел земель и идет подготовка к войне.
Наметившаяся было стабильность моментально рухнула. Почуяв ослабление центральной власти, стали поднимать голо-иу недобитые враги Ригвина. Пришли вести о кровавых междоусобицах, возобновился разбой на дорогах. Шпионы Макрели доносили: на границах Торинии тоже неспокойно, особенно на северо-западе. Здесь особо усердствовал, подвергая сомнению законность власти Фергюста, кузен Гюстав. Он собрал несколько тысяч солдат и захватил часть земель герцогства.
Фергюст отправил несколько посланий Императору. В них он просил
Ригвина наказать изменника и смутьяна. Но до сих пор ответа не получил. Пришлось отвлечься от домашних проблем и заняться неотложными делами. Герцог вместе с Макрели готовил войско к походу, расспрашивал шпионов, желая обнаружить слабые места Постава.
В ином свете теперь предстали и восстановленные родовые святыни, неопровержимо подтверждающие законность его власти. В связи с этим он открыл доступ к ним всем желю-щим. Паломники шли толпами, причем не только из окрестных мест, но и со всего герцогства. Это возымело совершенно неожиданный эффект: без каких-либо усилий чудесным образом возродился культ Перуна. Фергюста же чтили как его прямого потомка.
Лавра, нисколько не опечаленная отсутствием внимания со стороны супруга, занималась своими делами, частенько уединяясь с магическими книгами то в часовне, то в башне. Затворившись, она строго-настрого запрещала себя беспокоить и выходила каждый раз какая-то опустошенная и поникшая. Но с удивительным упорством на следующий день шла вновь. Что ее туда влекло? На что она надеялась?
Что хотела найти? Все это оставалось тайной. Зато ни для кого не было секретом, что в ближайшее время герцогиня Лавра Торинская должна разрешиться от бремени...
И вот, долгожданный миг наступил. Все произошло прекрасным летним утром и как это часто случается, совершенно внезапно.
Жалобно вскрикнув, миледи обхватила руками свой прелестный животик.
Под пальцами чувствовалось напряжение мышц. Роды начались. Не теряя времени зря, Лавра стала давать распоряжения:
- Гоните всех вон из часовни. Чтоб там был порядок, нигде ни пылинки! Перенесите туда все то, что я подготовила. И помните: без моего разрешения не входить! Слышите, никому!
Пока слуги суетились, герцогиня обмылась чистой водой, в которую добавила розовое масло и ведомые лишь ей отвары трав. Потом, облачившись в новые одежды, направилась в часовню Перуна.
Сопровождали ее лишь Фергюст и Жане. Но и они остались за дверьми.
По пути Лавра не проронила ни слова. Возможно, ей было нечего сказать мужу, а может, ее мысли уже находились далеко-далеко отсюда...
Три часа Фергюст простоял, глядя на закрытую дверь. Рядом с ним в эти тревожные минуты были подошедший чуть позже Симон да дрожащая от волнения Жане. Все другие остались за пределами парка, окруженного тройной цепью солдат. Герцог боялся проявления сверхъестественных сил и потому удалил лишних свидетелей. Уж он-то прекрасно знал, что от жены можно ожидать всяческих сюрпризов...
Долго ничего не происходило. Оризис сиял с чистых небес, звонко пели птицы, благоухали волшебные розы. Во всем мире царили тишина и покой. Но кажущееся благополучие не несло душе умиротворения.
Наоборот, напряжение возрастало. За дверью царила полнейшая тишина.
Тем неожиданней и страшней прозвучал гортанно-хриплый вопль миледи. Услыхав его, все окаменели. У Фергюста оборвалось сердце, и окружающий мир утратил четкость, Жане упала в обморок, а Макрели вздрогнул и стал белее мела. Графу показалось, что волосы на голове поднялись дыбом. В жутком крике Лавры звучала не столько исконная боль рожающей женщины, сколько кровная обида, животная тоска и разочарование обманутых надежд. Это был вой смертельно раненого зверя, страшного в дикой ярости и способного в отчаянии на любое безумство.
Фергюст метнулся к двери. В его голове роились самые черные мысли:
"Неужели мой сын мертв? Или Лавра произвела на свет невиданного монстра? Какой кошмар мне уготовила злодейка-судьба в наказание за грехи?"
Первым пришел в себя Симон:
- Ваше Сиятельство! Остановитесь, не нарушайте приказа герцогини! Немного подождите. Все скоро прояснится.
В подтверждение его слов из часовни раздался крик новорожденного. У Фергюста немного отлегло от сердца. Вздохнув с явным облегчением, он вытер со лба холодный пот и вновь сосредоточился на зловещей двери. Граф же, склонившись над лежащей
Жане, похлопывал ее по щекам. Наконец, дверь приоткрылась, и появилась бледная, пошатывающаяся от слабости Лавра. Взглянув на мужа, она хотела что-то сказать, но, передумав, молча побрела к башне.
Из часовни по-прежнему слышался детский плач. Властитель Торинии с замирающим сердцем переступил порог. За ним шел Макрели. Симон приготовился к любым неожиданностям. Но ничего необычного не произошло, хотя Фергюста ожидало немалое разочарование: на ложе у алтаря плакала крохотная девочка. На личике малышки застыла гримаса боли и обиды. Новый мир встретил ее недружелюбно и жестоко - мать бросила в первые минуты жизни, а стоящий у изголовья отец не желал признавать.
Новорожденная лежала среди мятых окровавленных пеленок. Пуповина была грубо оборвана и перевязана лоскутом. Прохлада часовни была для ребенка холодом зимней ночи. Малышка посинела и уже почти не плакала, а только вздрагивала, тихонько попискивая. Фергюст глядел на свою дочь и не испытывал ничего, кроме опустошения и досады. Его надежды и мечты рухнули.
Стряхнув оцепенение и отведя глаза в сторону, он, повернувшись к
Макрели, прохрипел:
- Граф! Позаботьтесь о ребенке!
И, опустив голову, вышел из часовни.
Симон недоуменно посмотрел ему в след и прошептал:
- Безумец! Он никогда себе этого не простит!
Бережно укутав девочку, понес ее навстречу теплым лучам Оризиса.
Туда, где в будущем она познает горе и радость, печаль и любовь...
Нахмурившийся было Перун с улыбкой смотрел ему вслед.
Пути Господни неисповедимы, друг мой.
Через три дня Лавра исчезла.
0x01 graphic го Светлость владетельный маркграф Лотширский Постав не случайно считался одним из богатейших и могущественнейших дворян Империи.
Еще при покойном ныне Кристиане он носил почетное звание лорда и заседал в Коронном Совете вместе с Великими герцогами и принцами крови. У него было немало влиятельных друзей, и среди них такие родовитые вельможи, как Альфред Аландский и Геральд Герфесский.
Кстати, они-то всячески и разжигали его амбиции. Как-то раз, наслушавшись крамольных речей, Постав попытался выйти из состава
Торинии, объявив Лотширию герцогством. Однако Император, не желая междоусобиц и смуты, наложил вето и этим дал понять остальным смутьянам, что герцогства более дробиться не будут.
Но притязания Постава и после этого нисколько не уменьшились.
Маркграф считал себя не менее знатным и достойным герцогского трона, чем кузен. Генеалогическое дерево представлялось достаточно простым. У деда, герцога Тора, вначале родилась дочь Фламинда, а уже затем, два года спустя - сын Торин. В последующем Фламинда вышла замуж за маркграфа Лотширского. От их брака и появился на свет он,
Постав. Торин же со временем стал герцогом и долго правил Ториниеи, передав по наследству герцогский трон вместе с символом власти, волшебным мечом Перлоном, сыну Фергюсту.
Постав не раз пробовал занять его место, но безуспешно. Неловкие попытки свергнуть кузена ни к чему не привели. Но до сих пор маркграф остался верен мечте. Он постепенно увеличил численность войска до пяти тысяч, ставшего для небольшой Лотширии непосильным бременем. Долго так продолжаться не могло. Постав чувствовал, что решающий момент близок, но боялся совершить роковую ошибку, понимая, что еще одной возможности не представиться. На этот раз Фергюст предательства не простит. Но мир для них двоих был слишком тесен. В
Торинии должен остаться один наследник Тора. Очень хотелось, что бы им стал он, Постав. Вот и засылал шпионов маркграф к братцу, стараясь пристально следить за тем, что происходит в герцогстве.
Знал он и о событиях в Криде, хотя сам туда не попал. Во-первых,
Постав не получил приглашения, что его весьма разозлило и напугало, а во-вторых, совсем некстати заболел. Маркграф накануне попал под холодный ливень в горах, а уже ночью появились горячка, боли в пояснице, отекли ноги и руки. Почти три недели Постав не мог подняться с постели и лишь время от времени отдавал распоряжения.
Хвала богам, что не отправился в мир теней. Будь маркграф в те горячие деньки на ногах, то вся история герцогства могла пойти иным путем. Разве он дал бы Фергюсту ускользнуть живым на перевале? Или еще раньше, в замке безумца Ралина? Обидно. Так долго ждать и столь бездарно упустить прекрасную возможность избавиться от соперника!
Многое, очень многое ведомо Поставу. Не случайно в отряде, сопровождавшем герцога в Крид, был его человек. Причем один из лучших. Он проследил за Макрели и метром Фушо и доставил важные сведения господину. Тут было над чем поразмыслить. Что лучше предпринять? Как поступить? Но болезнь, смешав все планы, подобно оковам удерживала в Лоте. И все же медлить опасно. Рядом с Фергюстом неожиданно появилась Лавра. Та Лавра, с которой он познакомился еще в Криде и которую прекрасно помнил. Случилось это на Коронном
Совете. Тогда же Постав в последний раз видел герцогов Аландии и
Герфеса.
То были "славные деньки". Империя разваливалась на глазах, и казалось, что изменить уже ничего нельзя. Кристиан, беспробудно пивший, на совете так и не появился, что, конечно же, было на руку изменникам. Руководили заговором Альфред и Геральд. Постав тоже играл не последнюю роль. Ему поручили напасть на Фергюста и не допустить его войска в столицу. В случае успеха маркграфу сулили герцогскую звезду и власть в Торинии.
Запомнился Гюставу их прощальный ужин. Там он и встретился с новыми фаворитками друзей. Вначале Маркграф на них особого внимания не обратил. Появившись всего на пару минут, женщины исчезли в соседней комнате. Обговаривались слишком важные вопросы, и лишние уши были ни к чему.
План заговора казался вполне приемлемым. Альфред играл в нем ведущую роль и в случае успеха получал нимного нимало - императорскую корону. Сигналом к восстанию должны были стать смерть
Кристиана и исчезновение Ригвина. Во время возникшей неразберихи объединенные войска Аландии и Герфеса захватывали столицу.
Обсудив предстоящую кампанию в деталях, союзники перешли в соседнюю комнату, где их поджидали дамы и богато сервированный стол. Взволнованный Гюстав не слишком увлекался вином и смог уделить внимание женщинам. Молодые и красивые, они естественно заинтересовали его. Маркграф знал, что друзья частенько меняют любовниц и придавать большого значения знакомству не собирался. Но с другой стороны, любые мелочи в таком щекотливом деле могли стать крайне важными. Порой именно пустяки имеют решающее значение, предопределяют успех или крах. Вот почему Гюстав так внимательно отнесся к дамам.
Юную подругу Альфреда звали Таис. У нее были большие голубые глаза, нежная белая кожа, вьющиеся светло-каштановые волосы, волнами спадавшие на неожиданно высокую грудь. Скорее всего, именно ее свежесть, чистота и эмоциональность привлекли герцога Аланского.
Безусловно, есть особая прелесть в обладании таким только начинающим распускаться бутоном. Он и сам бы с удовольствием провел с такой ночку-другую.
Лавра была прямой противоположностью Таис не только по внешности, но и по внутреннему содержанию. Красота ее казалась какой-то недоброй, загадочно тревожащей. Казалось, страшную тайну скрывали ее бездонные черные глаза, они манили к себе, околдовывали. Здесь, несомненно, играл роль опыт. Она была постарше подруги. Но угадать возраст миледи маркграф и не пытался. Его волновало другое. Гюстав сразу понял, что перед ним необыкновенная женщина, способная добиться в жизни всего, чего только пожелает. Маркграф остановил свой выбор на ней. Ему показалось, что Лавра ответила
"интересованным взглядом, не ускользнувшим и от Геральда. Недовольно нахмурив брови, тот пристально взглянул на неожиданного соперника, и это послужило сигналом к прекращению даже самого невинного флирта. Глупо из-за такой мелочи угодить в дурацкую ситуацию.
Пришлось переключиться на Таис, благо ее кавалера это нисколько не волновало.
Только под утро, когда великие мира сего уединились, чтобы посекретничать, Гюстав выгадал пару секунд и перебросился с игадочной дамой несколькими фразами. Зная лишь имя собеседницы, и не представляя с кем имеет дело, Гюстав, осторожно подбирая слова, произнес:
- Достопочтимая Лавра! Ваша несравненная красота сразила меня!
Ваши глаза... - тут он запнулся, почувствовав несоответствующую моменту напыщенность и витиеватость задуманной речи.
Лавра, чутко уловив фальшь, насмешливо улыбнувшись, прервала кавалера:
- Ваша Светлость! Приберегите свои комплименты для Таис. Она выслушает их с удовольствием. Поверьте, Вы не потратите время зря.
Со временем девочка себя еще покажет.
- Но меня интересуете только Вы! - вновь ринулся в бой граф. - У нас совсем мало времени. Но помните, если когда-нибудь Вам нужен будет покровитель, то я, маркграф Лотширский, с огромной радостью...
- Не стоит горячиться граф! Моя дружба вещь весьма опасная, а любовь - тем более. Для многих она губительна. Вы когда-нибудь пытались приручить пламя? - загадочно усмехнулась собеседница. В ее словах звучали едва прикрытые угроза и предупреждение.
- Опасность в жизни, как специи к еде, - без них теряется острота ощущений и исчезает аппетит! - легкомысленно отшутился Гюстав.
- От их избытка можно заболеть, а то и вовсе сгореть! Хотя погодите. Вы сказали Лотширия? В Вашем горном краю спрятано древнее святилище с Чашей Саламандр?
- Вы совершенно правы, досточтимая. Но за пределами графства о нем мало кому известно. Я удивлен...
- Тогда я думаю, что мы еще встретимся. Если Вы, конечно, до того времени доживете! Помните, специи не всегда к добру! А пока прощайте. И не суетитесь... Первыми в пути падают самые слабые...
После этих слов Лавра, решительно отстранившись, пошла к любовнику, который, окончив беседу с Альфредом, уже искал ее глазами.
Постав застыл на месте, стараясь понять, что означает этот разговор. Как расценить слова, произнесенные прекрасными устами?
Возможно, она что-то знала и хотела предостеречь? Да, нужно быть внимательным и соблюдать крайнюю осторожность. О вреде специй наверняка сказано не зря.
С той встречи прошел почти год. Слова миледи оказались вещими: малышка де Трай сделала головокружительную карьеру при дворе и стала фавориткой самого Императора. Лавра тоже сменила покровителя и находилась рядом, в Торинии, с его злейшим врагом, Фергюстом. Теперь их новая встреча казалась еще более вероятной и даже, наверное, неизбежной.
Да, воды утекло немало. Ушел в мир теней император Кристиан, а вскоре и его убийца - герцог Аландский. Безвести пропал и его высокомерный дружок Геральд. Что там говорить, он сам едва не сунул голову в петлю, лишь в самый последний миг удержался и не влез в аферу. Хвала богам, что хватило ума не выступить на стороне заговорщиков.
Но вечно выжидать тоже нельзя. Жизни не хватит. Большая ее часть и так уже позади. И Постав во время болезни неожиданно для самого себя принял ответственное решение, из-за которого вполне мог лишиться головы. Граф приказал Леону Барелю выкрасть и привезти в
Лот барона де Гри и метра Фуше.
По законам Империи за похищение дворянина полагалась позорная смерть на висельнице, так же, как и за измену. Кроме того, Барель должен был передать письмо Таис де Трай, в котором граф слал свои поздравления и наилучшие пожелания, а также просил, ссылаясь на давнее знакомство, заступничества перед властелином Кристиды. Леон прекрасно выполнил оба поручения. Пакет не только кипел до адресата, но совершенно неожиданно был получен о| нет. Таис писала, что хорошо помнит старых друзей, и обеща-и;| сделать все возможное, чтобы верные люди заняли достойное место при дворе. Похитить же де Гри оказалось намного сложней. Но и здесь он проявил незаурядные способности. Нет, совсем не зря маркграф считал его самым умным и полезным из слуг. Впрочем, в полной мере и назвать-то Бареля слугой
Постав не мог. Скорее, он был добровольным союзником, хотя и деньгами не брезговал.
Нашел Леона маркграф случайно, лет десять назад в офицерской школе Крида. Барель был сыном небогатого дворянина, имевшего неосторожность повздорить с Фергюстом, который в назидание другим лишил его земель и замка. И вот, спустя многие годы, сын получил возможность отомстить за обиды отца и пернуть титул и поместья. Под чужим именем он поступил на службу к герцогу и вскоре оказался в личной гвардии. О такой удаче можно было лишь мечтать. Оставалось использовать представившийся шанс. Помимо отличной выправки и недюжинной силы, боги наградили Бареля смекалкой и острым умом. К тому же, он был смел и не слишком щепетилен.
План основывался на том, что Леон хорошо знал солдат, охраняющих графа. Дождавшись, когда в доме их останется двое, Баррель, мило улыбаясь, передал приказ герцога сменить караул. Но те оставить пост без распоряжения де Фреля отказались, чем подписали себе смертный приговор. Их попросту удавили кожаными уздечками. Вышедшему на шум лекарю приставилинож к горлу и велели напоить графа "сонными" травами. Затем без спешки и суеты перенесли трупы, предварительно спрятав их в мешки, в подъехавшую телегу. На ней уже громоздились такие же тюки. Так что редкие прохожие и заметить-то особых перемен не могли. Вскоре подкатила карета, в которую загрузили спящего пленника, лекаря и насмерть перепуганную служанку.
Вся операция была проделана быстро и ловко. В доме Фуше по-прежнему царили полный покой и порядок. Не осталось и капли крови, а на кухне благоухал горячий ужин.Порывы пронизывающего сырого ветра проникали в самую глубь естества. От холода не защищали ни меховые накидки, ни рукавицы, ни плотные плащи с капюшонами.
Снежинки и мелкие крупинки льда, носившиеся в воздухе, нещадно жалили, нападали, словно тучи разъяренных пчел. Лица всадников быстро покраснели, начали неметь нос и губы, а из глаз потекли слезы. Колючий воздух, врываясь в легкие, забивал дыхание, вызывал непреодолимое желание укрыться в тихом месте. Лошади, недовольно храпя, то и дело сбивались с шага. Маркграф, помня о недавней болезни, подумывал о том, не повернуть ли назад, однако, немного поколебавшись, все-таки решил продолжить путь, хотя надеяться на улучшение погоды не приходилось, так как в горную часть его владений зима приходила на пару недель раньше, чем в низину.
Несколько часов мучительной дороги остались позади.
Путешественники миновали Лотширский перевал и спустились в долину.
Сразу стало намного теплей. Здесь зима еще не вступила в свои права. Хотя ветер дул холодный, но снега не было. Теперь его порывы уже подталкивали лотширцев в спину. Несмотря на то, что самый трудный участок был преодолен, до цели оставалось еще ехать и ехать.
Теперь путь пролегал по равнинным владениям Постава. В торинской долине земли маркграфства простирались на многие литы. Но они составляли всего одну пятую часть, остальные же находились по ту сторону перевала.
Только к вечеру удалось добраться до приграничного селения. На ночь путники остановились в местной харчевне. То ли из-за усталости, то ли из-за неудобной постели, но спал Постав отвратительно. Долго ворочался, вздрагивал и просыпался, ну, а в краткие минуты забытья ему мерещилось нечто совершенно дикое и несуразное.
Виделись разоренные земли графства, горящий замок в Лоте, рыдающая жена и малолетние сыновья с пустыми, как у де Гри, глазами.
Но главный кошмар приснился под утро: он гонится за огромной, огненно-красной ящерицей. Ему почему-то кажется, что именно в ней заключены счастье, богатство и власть в Тори-нии. Вот, наконец, он ее настиг и в отчаянном прыжке накрыл своим телом. Но зверек, кувыркнувшись, неожиданно превратился в клубок пламени. Загоревшись,
Постав с криком боли вскочил на ноги. Белый свет померк перед глазами. Когда же зрение вернулось, он увидел, что стоит в древнем урочище, в проклятой людьми Чаше Саламандр. Вокруг ярким цветком полыхало пламя, становясь все выше и шире, неумолимо подбираясь к жертве. Собравшись с силами, маркграф попытался перепрыгнуть огненное кольцо. Но в тот же миг перед ним возникла гигантская саламандра, сразу вцепившаяся зубами в горло. Постав, пытаясь оторвать ее, закричал, захрипел и... в очередной раз проснулся.
Вокруг него со свечами стояли перепуганные слуги. Он же сжимал руками собственное горло. Кожа под пальцами вздулась пузырями, словно от ожогов. Сон безвозвратно ушел. Все еще дрожащий граф потребовал вина и выгнал всех прочь. Оставшись один, выпил большими глотками пару кубков и, угрюмо уставившись невидящим взглядом в потолок, погрузился в тяжкие думы.
"Если это знамение, то оно ужасно, - размышлял он. - Может, плюнуть на все и вернуться пока не поздно в Лот? Но тогда неопределенность, словно меч, повиснет над моей шеей. Да и не пристало мне, маркграфу Лотширскому, отступать на полпути. Прояви я сейчас слабость духа, то и в последующемот претензий на Торинский престол придется отказаться. И все из-за глупого сна? Ну уж нет! Я никогда не считал себя суеверным, а тем более трусом. Так что с рассветом - в путь. Долой сомненья!"
Следующие дни прошли без злоключений. Наконец, Постав прибыл в
Тор. Здесь у него было с десяток шпионов, приглядывавших заодно и друг за другом. Самым надежным из всей этой братии маркграф считал купца Асиса Юргиса.
Лет десять назад Постав собственноручно вытянул его из петли.
Асис пытался повеситься в корчме после того, как вчистую проиграл деньги хозяина, предназначенные для закупки товара. Лотширский правитель, случайно оказавшийся рядом, заплатил долги и забрал несостоявшегося висельника с собой. Позднее, убедившись в способностях Асиса к коммерции ссудил деньгами и велел, поселившись на окраине Тора, открыть лавку. Дела у новоиспеченного купца быстро пошли вгору. Уже через год он развернул бойкую торговлю с Лотширией.
Вместе с товарами в Лот шли и донесения о последних событиях в герцогстве. Доходный сбыт при дешевых закупках обеспечивал маркграф.
Асис быстро разбогател и уже не раз хотел вернуть долг
"благодетелю", но тот категорически отказывался. Неловкие попытки прознателя получить больше свободы раздражали Постава. Теперь у
Юргиса под видом слуг постоянно пребывали несколько его соглядатаев. Они-то и осуществляли негласный надзор за столь ценным человеком.
Асис Юргис, как и положено богатому купцу, занимал большой дом, жизнь в котором кипела днем и ночью. Кто-то приезжал, а кто-то, уладив свои дела, уезжал. Тут шел торг, заключались сделки, тут же отмечались удачные приобретения. Рядом, совершенно не обращая внимания на шум, вновь прибывшие отсыпались после дальней дороги. В другой, отгороженной от шумного купеческого мира, половине с отдельным входом со стороны сада жили жена и маленькая дочь. Здесь же находилась и пара чистых, уютных комнат, предназначенных для особо важных гостей. Чаще они пустовали, но сегодня пришлись как нельзя более кстати.
Увидев перед собой Лотширского маркграфа, Асис опешил. Выкатив глаза, купец, словно выброшенная на берег лурь, с жадностью хватал открытым ртом воздух. Его круглое личико вытянулось, смуглая кожа побледнела, а узкие глазенки изменили форму, став абсолютно круглыми. Коротко стриженные жесткие черные волосы стояли дыбом. Со стороны могло показаться, что Юргис узрел не человека, а ужасного демона. Графа он не видел более восьми лет. За прошедшее время былой кошмар стал понемногу забываться. Одно дело регулярно посылать невидимому господину письменные донесения и совсем иное увидеть воочию. Сразу вспомнился ужас их первой встречи и, конечно же, та, связанная посредине, густо перемазанная смолой веревка.
"О боги! Неужто все это происходило на самом деле?" - содрогнулся он.
Памятен был и другой день - отъезд в Тор. Маркграф, держа и руке знакомую удавку, напутствовал его такими словами: "Раб! Помни эту петлю! Она тоже никогда не забудет твоей шеи и цудет ждать новой встречи. Стоит, Асис, тебе провиниться хоть рлч - пощады не жди.
Может, привезу ее я, а может, кто-то из моих слуг. Где бы ты ни был, она тебя найдет! Теперь ступай".
Вот почему купец так сильно испугался. Он подумал, что господин лично приехал покарать за предательство.
"Но ведь измены не было! В чем моя вина? - лихорадочно " оображал Юргис. - Наверное, оболгали соглядатаи? Мало ли по им не понравилось. Может, позавидовали достатку? А может, кому-то приглянулась моя жена?"
- Ваша Светлость... - пролепетал срывающимся голосом купец и, лишившись последних сил, грохнулся на колени.
Один из дремавших у стены торгашей незаметно приоткрыл I лаз, а затем вновь притворился спящим.
Маркграф сурово рассматривал разбогатевшего лавочника. Последние годы явно пошли ему впрок. Сейчас Юргис мало напоминал спасенного
Поставом человека, несчастного и затравленного. Добротная одежда, дорогая обувь и массивная золотя серьга в ухе - все указывало на принадлежность к высшим слоям купеческой гильдии, делало его, по крайней мере, внешне, совершенно другим. А вот нутро...нутро не изменилось - он как был, так и остался трусливым рабом. А может, в животном ужасе смерда таится нечто большее? Вот хотя бы, предательство! Не мешало бы присмотреться повнимательней.
- Встань, висельник! Немедленно встань! Не привлекайвниманияпрочих болванов. Лучше подыщи место поспокойней.
Гам-то мы с тобой и поговорим.
Немного прийдя в себя, Асис вскочил на ноги. Он был готов разбиться в лепешку, лишь бы угодить господину.
- Ваша Св... - начал было купец, но увидав нахмуренныеброви графа, понял ошибку и, быстро перестроившись, продолжил: - Достопочтенный, будьте так любезны, идите за мной.
Он повел незваного гостя через двор и сад в лучшие комнаты нома, туда, где всегда царили тишина и уют. Асис хотел сразу кликнуть служанку, но Постав, предостерегающе подняв руку, остановил.
- Не суетись, лавочник. Еще успеется. Вначале поговоримнаедине.
Затем, выставив за дверь слуг и по-хозяйски рассевшись в мягком кресле, стал молча рассматривать дрожащего Асиса. Тому эти мгновенья показались вечностью.
Но вот граф заговорил:
- Что ты дрожишь и ползаешь на брюхе, словно шелудивый пес? Успел напакостить и теперь трясешься за свою поганую шкуру? А может, продался Фергюсту? Отвечай!
- В... В... Ваша Светлость... Я... я... перед Вами чист!
Видятбоги, страшные воспоминания... Тот ужасный день... Я верен и вмыслях, и в делах. Я и не посмел бы предать благодетеля и спасителя...
- Особенно если это впрок твоему кошельку, мошенник, -прервал нескладный лепет граф. - Ну да ладно! Любая вина всеравно всплывет наверх, подобно дерьму. Тогда пощады не жди!
Веревка не заблудится и все равно обнимет твою шею, даже вслучае моей смерти. Запомни это, лавочник.
Посчитав, что достаточно припугнул разжиревшего слугу, маркграф продолжил уже более мягким тоном.
- На сей раз я приехал по другому делу. О нем после... Обсудим все в деталях. А пока я хочу поесть и отогреться. Да и о моихлюдях позаботься.
У Юргиса гора свалилась с плеч. Он, как на крыльях, бросился исполнять волю господина.
Купец постарался на славу. Молодая служанка бережно омыла горячей водой с ароматным маслом бархатных роз замерзшее тело Постава, напоила его подогретым ароматным вином со специями и усадила за богато сервированный стол.
После ужина они вновь остались одни. Постав начал подробно расспрашивать о новостях Торинии, о новой герцогине и, конечно же, о сплетнях, вившихся вокруг их быстрого и неожиданного брака.
Граф и без Асиса знал немало: и о реставрации разрушенной часовни, и о благоустройстве замка, и о своенравном характере Лавры, и, конечно же, о ее необычных манерах. Но и Асис смог удивить
Постава. Пронырливый купец умудрился с помощью горничной проникнуть в замкнутый мирок герцогини. Служанку звали Розали. Ее отец, неудачливый торговец, к тому же пьяница, влез по уши в долги и должен был вот-вот угодить в тюрьму или на галеры. Выбрав момент, когда Розали пришла за пьянствовавшим в гостевых комнатах батюшкой,
Юргис отозвал ее в сторонку. Припугнув девушку грядущими бедами, предложил поработать у герцогини, обещая за это списать долги отца.
Место горничной удалось получить, всучив взятку мажордому Фергюста.
Розали попала под начало Жане. У нее частенько не хватало времени на домашние хлопоты. Общение со строгой, а иногда безжалостно-жестокой миледи постоянно держало Жане на грани нервного срыва. Да и последние приключения не прошли бесследно. Веселая и общительная от природы, она страдала от одиночества. Не случайно компания Розали действовала па нее успокаивающе. Жане быстро привязалась к девушке.
Вскоре они подружились и стали делиться своими маленькими женскими секретами.
Однажды, не удержавшись, Жане стала расспрашивать о бароне де
Гри. Ее интересовало все: где его владения, женат ли он, есть ли дети? Причину любопытства она вначале скрывала. Но затем, не удержавшись и взяв клятву молчания, поведала свою "страшную" тайну.
Розали похождения де Гри не удивили. Ей частенько приходилось
"перемывать косточки" придворным. Слухи об их приключениях и интрижках распространялись со скоростью молнии. А барон и вовсе был на особом счету, так как ходил в любимчиках герцога. И Розали, не задумываясь о том, что ранит подругу, преподнесла пару пикантных историй. Рассказала она и о том, что Рич де Гри давно женат, но счастья в семейной жизни не нашел. Единственным достоинством его супруги было богатство. Их брак свершился по воле родителей, связанных старой дружбой. Будучи к тому же соседями, они надеялись со временем объединить владения и нянчить столь желанных внуков.
Потому-то и слышать об иной партии для детей не хотели. Так еще совсем молодым Рич стал мужем худой, как жердь, избалованной и капризной Мерильды. Никакой радости от этого он, естественно, не испытывал. Более того, обидевшись на отца, вскоре уехал ко двору герцога, где был радушно принят, а со временем стал другом
Фергюста. Дома барон показывался редко и сженой почти не встречался.
Не случайно их брак до сих пор оставался бесплодным. Зато на стороне
Рич женских ласк не избегал. Злые языки поговаривали, что у него имеются и внебрачные дети.
"Утешив" подругу, Рози стала расспрашивать о чужих странах, о жизни дворян, о магии и, конечно же, о хозяйке. Жане охотно рассказывала обо всем, кроме Лавры. Миледи она боялась до ужаса и невольно передавала свой страх подруге. Как ни старалась Жане умалчивать обо всем, что касалось герцогини, но крохи информации, подобно воде сквозь сжатые пальцы, все же просачивались. Услышанное
Рози дословно передавала Асису. Наивная девушка надеялась, что пройдет неделя-другая и она освободиться от тягостных обязанностей.
Розали не знала, что кредит для отца по-прежнему открыт и долг пьянчужки с каждым днем неумолимо растет. Асис, словно паук, намертво опутал жертву и ни за что не собирался выпускать из своих сетей.
Но больше всего Постава ошеломило то, что герцогиня ждала ребенка.
"Если это правда, то дела мои и вовсе плохи. У братца скоро появится законный наследник, - окончательно расстроился маркграф и надолго замолчал. - Стоило ли мне приезжать в Тор? Нужна ли встреча с Лаврой? Не слишком ли велик риск?" - всплывал один вопрос за другим.
Теперь их интересы с миледи явно не совпадали. Но, с другой стороны, полной уверенности в правдивости доносов тоже не было. А можно ли доверять горничной? Тогда будет большой ошибкой уехать, не повидавшись с герцогиней.
Посомневавшись, Маркграф все же решил рискнуть. Написав на пергаменте пару фраз, приложил к нему перстень-печать с гравировкой
"Маркграф Лотширский" и скрепил послание сургучом. Текст был предельно прост и не содержал крамолы: "Не будет ли Сиятельная герцогиня столь любезна, чтобы найти время для неофициальной аудиенции. Любитель специй Гюстав".
Утром Розали передала письмо Жане:
- Госпожа его давно ждет, - умирая от страха, солгала она подруге.
Вскоре Лавра держала записку в руках. Взглянув на нее и недоуменно передернув плечами, миледи прошептала:
- Ему все неймется. Хочется остроты ощущений. Что ж, мыможем их даровать с лихвой. Верно, Нико?
Затем, сурово взглянув на служанку, спросила:
- Кто ее принес?
Жане, дрожа всем телом и заикаясь, пролепетала:
- Я... я... думала, что госпожа... Ваше Сиятельство ее ожидает.
Если бы я только знала... Да разве бы я посмела...
- Ты что, дуреха, оглохла? Я же тебя ясно спросила: кто передал тебе письмо? - прервала ее герцогиня. - Отвечай!
- Это Рози... Она...
- Живо ее ко мне. Ну, давай, давай, пошевеливайся!
Жане словно ветром сдуло.
Когда она в сопровождении едва живой Розалии появилась вновь,
Лавра уже сидела в кресле рядом с небольшим туалетным столиком.
Перед ней в подсвечнике, исполненном в виде головы "дракона забвения", горела свеча. Пламя, вдруг вспыхнув ярче, отклонилось немного в сторону. У Жане от недоброго предчувствия болезненно сжалось сердце, но помочь подруге она уже не могла. Та сама накликала беду, да еще и ее впутала.
- Пусть горничная подойдет ко мне. Ты же останься у дверей, а то потом месяц толку от тебя не жди, - приказала герцогиня и, немного помолчав, добавила: - Да и дверь прикрой, пламя дрожит.
Розали шла к миледи так, как обреченная мышь ползет в рот к голодному удаву или одурманенная наркотиком жертва под нож жрецу.
Подойдя к столику, девушка остановилась. Она была белее первого снега, а сознание и разум теплились где-то в глубине существа, словно одинокая искра в куче золы.
Лавра жадно впилась глазами в ее лицо. Казалось, что она наслаждается неограниченной властью над несчастной. При желании герцогиня могла легко убить девушку одним словом или жестом, но цель была иной.
Свеча вспыхнула ядовито-желтым пламенем, и небольшое облачко окутало голову жертвы. Девушка не то охнула, не то застонала, после чего, равномерно покачиваясь, стала смотреть широко открытыми, немигающими глазами на свою мучительницу. Она напоминала ожившего мертвеца, такого же, как в замке Ралина. Миледи полушепотом начала расспрашивать. Отвечала Розали тихо, но внятно. Этот кошмар длился лишь пару минут. Затем, удовлетворенно кивнув головой, Лавра прошла к двери.
Проходя мимо дрожащей служанки, окатила ее ледяным взглядом и небрежно бросила:
- Можешь заняться своей подружкой. Думаю, наука пойдет ей впрок.
Долго не станет совать нос в чужие дела.
Почти сразу же раздался звук падающего тела. Жане, немного поколебавшись, все же подошла к лежащей девушке. Ей вдруг показалось, что Розали умерла. Она увидела ее белое, как воск, лицо и синие губы. Полуоткрытые остекленевшие глаза смотрели в никуда, а изо рта вытекала тонкая струйка кровавой слюны. Волосы на голове
Жане встали дыбом, а по спине побежали капли холодного пота. В любой миг она могла потерять сознание или с криком выбежать из комнаты, но тут Розали сделала первый неуверенно-судорожный вдох. Выдох дался ей с еще большим трудом. С губ сорвался очень тихий, но от этого не менее страшный стон. Собравшись с силами, Жане бросилась к подруге, приподняла ей голову, вытерла подолом слюну. С каждым новым вздохом жизнь возвращалась в молодое тело. Вскоре девушка открыла глаза и недоуменно-бессмысленным взглядом обвела комнату, а затем, вспомнив что-то невыносимо страшное, жалобно вскрикнув, заметалась, словно раненая птица в руках охотника. Пытаясь успокоить, Жане крепко прижала ее к груди. Розали сразу обмякла и горько разрыдалась. Не смогла сдержать слез и сама утешительница. Так они вдвоем, крепко обнявшись, обливаясь горючими слезами, сидели на полу возле столика, на котором все еще горела свеча.
Наплакавшись вволю, сгорбленные, словно старухи, поддерживая друг друга, подруги покинули страшную комнату. Розали клялась, что ноги ее здесь больше не будет. К. Асису она тоже не вернется.
О, если бы все зависело только от нее! Она, несомненно, так бы и поступила. Но чужая злая воля оказалась намного сильней...
Выйдя из дворца, девушка вновь впала в транс и, словно юмби, неверной походкой побрела прямиком к Асису Юргису. Найдя купца, не терпящим возражений голосом потребовала:
- Отведи меня к Поставу Лотширскому. Таковприказ герцогини.
На вопросы удивленного Юргиса она не отвечала лишь время от времени повторяя одно и тоже.
Напуганный столь необычным видом и поведением Розали, Асис какое-то время колебался. Но потом все же доложил о ней маркграфу.
Постав сразу велел:
- Веди ко мне. Послушаем, что она скажет.
Горничная, подойдя к повелителю Лотширии, не подымая глаз, заговорила.
При первых звуках ее голоса Постав замер, пораженный, ну, а напуганный до смерти купец и вовсе ошалел, горько сожалея о юм, что впутался в столь мерзкую историю.
Розали вещала голосом герцогини Лавры Торинской. Причем сохранялись не только тембр и интонация, но и присущая лишь ей властно-насмешливая манера.
- Жаждете встречи, граф? Жизнь вновь скучна и однообразна? Что ж, милости просим! По утрам я бываю в развалинахчасовни. Той самой, где некогда рождались ваши с Фергюстом предки. Я ведь не ошиблась? Они у вас общие? Вот туда и приходите.
Произнеся это, девушка, словно наткнувшись на невидимую преграду, замолчала. Постепенно ее взгляд становился более осмысленным.
Наконец, испуганно вскрикнув, "прозревшая" Розали зажала рот ладонью и метнулась к двери. Купец вопросительно посмотрел ей вслед.
Граф покачал головой:
- Пусть идет. Все, что могла, она уже сказала. Распорядись, так, на всякий случай, чтобы за ней присмотрели.
Асис бросился вслед за Розали. Мысли в его голове мелькали с калейдоскопической быстротой.
"О, боги! Жена нашего герцога ведьма! Ведьма! Ведьма! Она общается с демонами и сама, подобно им, лишает людей разума. Нас ждут несчастья и прежде всего тех, кто замешан в эту жуткую историю.
Как же этого не понимает маркграф? Ведь он не глупый человек.
Несомненно, лотширец уже околдован и не осознает того, что творит.
Он и сам погибнет и других потянет за собой. Но что же тогда делать мне, несчастному слуге? А может, все еще обойдется? Демонесса, кажется, ждет ребенка? Ей сейчас не до простых смертных? Ох, хорошо бы..."
Постав же, в свою очередь, еще раз все тщательно обдумав, решил избранного плана не менять. Сегодня он окончательно понял, насколько опасна Лавра. И, как ни странно, именно в ее демонизме уловил надежду на успех. Для столь необузданной и непредсказуемой натуры спокойная семейная жизнь добропорядочной супруги и ласковой матери несносна. Рано или поздно сдерживаемые страсти выплеснутся наружу.
Если посчастливится направить возникший ураган в нужном направлении, можно многого добиться. В случае ошибки последствия могут будут самыми плачевными. Без сомненья, риск велик, но в деле, которое он затеял, без него не обойтись. Остается лишь одно - вручить судьбу в руки провидения.
Ночью в Тор прокралась зима. Проснувшись, Постав увидел, что за окнами все белым-бело. В воздухе еще кружились одинокие снежинки, мягко ложившиеся на укутавшее землю пушистое покрывало. Легкий морозец был как нельзя кстати. Он позволял, не привлекая внимания горожан, облачиться в меховую шапку и теплую накидку, скрывавшие присущие всем наследникам Тора орлиные черты. В таком наряде лотширец больше напоминал богатого купца, чем высокородного аристократа. Сопровождал его лишь Юргис. Появление на улице с ним никого не должно удивить. Да и город Асис знал прекрасно.
Они прошли добрую половину Тора, прежде чем увидели пустырь. Даже искрящийся на солнце чистый снег не мог сгладить ощущения унылости и заброшенности этого места. Невозможно было представить, что некогда здесь билось сердце герцогства, красовались величавый дворец, часовня и парк. А ведь, по семейным преданиям, именно отсюда брал свое начало род правителей Торинии, в жилах которых якобы текла божественная кровь. "Гак ли это? Или подобная чушь рассчитана на уши глупцов? мерно шагая, размышлял Постав. - Будь эти боги так могущественны, разве допустили бы, чтобы от их святилища остались обгоревшие развалины?
Разглядывая жалкие руины с копошащейся возле них кучкой у герцога, он с сомнением пожал плечами.
"Что хочет здесь найти Лавра? Не иначе, морочит голову муженьку.
Неужели ловушка? Но расправиться со мной можно было и в доме купца.
Зачем все так усложнять?"
Тем не менее, не желая зря рисковать, граф остановился чуть II сторонке и отправил вперед Юргиса. Но слишком поздно. К мим уже спешили солдаты личной охраны герцогини.
- Асис, ты что здесь потерял? Хочешь скупить пустырь?
- Упаси меня боги от такой дерзости! - воскликнул Юргис, и без того не помнящий себя от страха, а теперь и вовсе поникший. - Мы пришли по воле Ее Превосходительства. Герцогиня
Финская любезно назначила нам встречу в часовне. Миледи хочет приобрести мрамор и красное дерево.
Слова Асиса показались охранникам правдоподобными, и те, тщательно обыскав купцов, повели их к часовне.
Войдя, Постав сразу увидел стоящую к ним спиной и внимательно рассматривавшую поврежденные фрески герцогиню. В полумраке развалин
Лавра казалась центром Вселенной. От нее нельзя было отвести взгляд.
Одетая в длинную, до самых пят, драгоценную тапировую шубу, с черными волосами, волнами с падавшими на плечи, воедино сливавшимися с драгоценным мехом. Она выглядела потрясающе. Инкрустированный золотом кожаный пояс плотно охватывал талию.
Не оборачиваясь, миледи проворковала бархатным голосом:
- Мрамор и дерево! О-очень интересно... Нужно подумать...
Ее слова заставили Постава нахмуриться, а купца до смерти перепугаться.
"Откуда герцогиня знает, что я соврал охране, - думал он. - Ведь слышать мои слова она никак не могла. Да я и сам не знал, что скажу".
Мысли Асиса прервал не терпящий пререканий голос Лавры:
- Все, кроме Постава, вон!
Присутствующие, не ожидавшие столь резкого перехода, опешили.
Первым понял, чего от него требуют, купец и с нескрываемой радостью бросился к двери, справедливо полагая, что чем дальше от демона, тем лучше.
- Я сказала вон! - повторила она с такой интонацией, что мороз пошел по коже.
У дверей возникла давка: с подобным усердием не исполнялись приказы самого Фергюста.
Наконец, в часовне остался лишь Гюстав. Оробев, словно юноша перед строгим учителем, сделал несколько неуверенных шагов в сторону все еще стоявшей к нему спиной миледи.
И тут она резко обернулась. Ослепленный великолепием герцогини, маркграф замер. Он жадно ловил ртом воздух, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли. Здравый смысл, побежденный магией красоты, отступил. Перед его глазами предстала богиня из легенд или древних баллад. Первое их знакомство в счет не шло. Тогда Лавра была совершено иной - тоже недоступной и красивой, но все-таки обычной женщиной. Но сейчас! Сейчас все по-другому! Перед ней не смог бы устоять ни один смертный. Поток магнетизма, струящийся из колдовских глаз, лишал разума, затягивал в трясину безумно-сладостного забвения. Еще мгновенье и он, утратив самосознание и волю, безвозвратно канул бы в пучину. Но, собравшись с силами, Гюстав стряхнул наваждение и еще раз как бы с иной стороны посмотрел на Лавру.
Лик женщины разительно изменился. Вместо черных кудрей из-под меховой ленты змеями вырывались языки пламени, а лицо стало походить на мордочку мифического огненного зверька. Гюстав ощутил, как полыхнуло жаром, и, прикрывшись рукой, невольно отшатнулся. Когда способность видеть окружающий мир возвратилась, перед ним вновь, насмешливо улыбаясь, стояла герцогиня Торинии.
- Итак, граф, Вы искали встречи? Верно, хотели что-то сказать?
Слушаю.
Как назло, все заготовленные фразы внезапно исчезли. Маркгаф молчал, не зная, с чего начать. Все слова казались глупыми и неуместными.
Зачем он здесь? Что ищет? На что надеется? Хочет использовать
Лавру в своих интересах? Да это же просто смешно! Миледи сама использует кого хочешь. Лишь она чего-то стоит в жизни! Все остальное - чушь и суета. Только за ее любовь стоит (бороться и погибнуть! Вот для мужчины единственно достойная цель! Без миледи и герцогство ни к чему. Да что там герцогство! Весь белый свет не мил!
- Ваше Сиятельство! У меня нет слов, чтобы выразить свое восхищение. Я получил ответы на все, что меня так долго мучило.
Повторю лишь то, что уже говорил раньше, если Вам вдруг понадобятся мой меч или жизнь - возьмите их. Они у Ваших ног. Стоит лишь пожелать... В Лотширии Вы всегда самая желанная гостья. Нет, что я говорю?! Госпожа! Прошу лишь помнить, кони и охрана в любое время ожидают у купца Юргиса. Теперь я смиренно удаляюсь. Прощайте и строго не судите пылкого поклонника.
- Ну что ж! Ступайте граф, ступайте! И не забудьте попросить богов о том, чтобы я случайно не приняла Вашего предложения.
Сказав это, она потеряла всякий интерес к визитеру и вновь повернулась к стене.
Гюстав же, не помня себя от пережитого потрясения, направился к двери.
Обратный путь он почти не запомнил, витая где-то очень далеко и пребывая в состоянии какой-то чудной прострации. Фантасмагорические картины, поочередно сменяя друг друга, кружились в разгоряченном мозгу: чудом восставшая из руин часовня... жившие на ее стенах фрески... тут же, рядом с ними, сплелись в единый клубок видения из прошлого и будущего. В колдовском огне, охватившем его замок, плясали саламандры... Жуткая картина побоища, где кричали, истекали кровью раненые, и, устремивши в вечность взгляд, многозначительно молчали мертвецы. Вдруг он увидел сыновей и, как ни странно, рядом с ними Бареля. Гюстав звал их, но они не слышали, и вскоре исчезли.
На смену явилось безумное лицо де Гри. Барон гримасничал, ухмылялся, высовывал из беззубого рта безобразно распухший язык. Он явно насмехался над Поставом, над его бессилием и унижением.
Стряхнуть наваждение и взять себя в руки маркграф смог лишь в доме Юргиса. Здесь он словно очнулся от кошмарного сна. Дрожащей рукой вытер выступившую на лбу испарину и, придвинувшись к ярко пылающему камину, попытался прогнать противную, леденящую волну страха. Сопровождавшая ее дрожь еще долго не отступала и унялась лишь через час-полтора. Тогда же вернулась и способность логически мыслить.
Обдумав итог встречи, граф пришел к выводу, что в ближайшем будущем враждебных действий со стороны Лавры ожидать не следует.
Пусть эта загадочная леди ему и не друг, но в тоже время и не враг.
А это уже не так мало. Сейчас ее не занимает ни политика, ни реальная жизнь. Что ж, в Торе ему больше делать нечего. Пора домой.
Сказано - сделано. Уже через час Гюстав отправился домой, в
Лотширию. Но теперь его свита увеличилась. С ним ехали жена и дочь
Асиса Юргиса. Граф решил для пущей преданностислуги забрать их с собой.
Несчастье, внезапно свалившееся на голову Асиса, чуть не лишило его рассудка. Вначале он причитал что-то совершенно несуразное, потом, целуя ноги маркграфа, пытался упросить не забирать Лорис и
Янусю.
- Ваша Светлость! Помилуйте! За что же это? Они не вынесут дороги в Лот. На дворе уже зима. Путешествие - верная гибель.
Умоляю, пощадите! Век буду Вашим рабом...
Не желая более слушать лепет купца, Гюстав, нетерпеливо пнув его ногой, зло прикрикнул:
- Замолчи! Я своих решений не меняю! Лучше проси благосклонности у богов, да подбери крепких лошадей и карету понадежней. Но главное, не забудь кому обязан жизнью. Теперь от меня зависит не только твоя, но и их судьбы. Будешь верен, - бояться нечего. Предашь - они умрут первыми. А теперь внимательно слушай, болван: если вдруг к тебе обратится герцоги ня, сделай все, чтобы она благополучно доехала до Лотширии.
Сопровождать ее в пути должны мои люди. Сам же в любом слушайте оставайся в Торе. Ты мне нужен только здесь. А теперь проваливай!
Видеть тебя больше не могу..
Провожая глазами карету, увозящую счастье и смысл его жизни,
Асис, беззвучно рыдая, слал страшные проклятия на I олову Постава.
- Будь ты проклят, мой "благодетель"! Да сваляться на тебя ее те беды, которые ты уготовил другим! Пусть и твои сыновья скитаться без крова и будут нищими скитаться по миру в холоде и юлоде! Ну, а та веревка, которую ты снял с моей шеи, удушит себя самого! Пусть ведьма, которую ты так страстно жаждешь, им сосет кровь, высушит мозги и испепелит твою поганую душу!
() боги! Покарайте за грехи меня, но сохраните жизнь невинных Порис и Янины! Молю вас! Боги!
Окружающий мир перед глазами Асиса завертелся, свет померк, в ушах раздался пронзительный свист, и потеряв сознание, он тихо осел на землю.
А легкие снежинки все также грациозно падали с небес. Мир по-прежнему казался чистым и наивным. Лишь колеса кареты на копыта лошадей оставляли грязные следы на его белом, непорочном покрывале.
Обратно Маркграф ехал намного медленнее. Карета не могла соперничать с легкими всадниками. Им то и дело приходилось останавливаться и перетаскивать ее через ухабы и ямы.
- Демоны б ее забрали! - чертыхались слуги, очередной разсмешиваясь и вытягивая колеса из занесенной снегом ложбины. На крепчающем морозе руки сразу мерзли, пальцы немели и отказывались гнуться.Благо, хоть ветер дул сегодня в спину. Но это утешало мало.
- Пошевеливайтесь, бездельники! К вечеру мы должныприехать в
Каре, - поеживаясь от холода прикрикнул граф.
О ночи, проведенной в Каре, у Постава остались далеко не лучшие воспоминания. Там, в корчме, ему приснился кошмар, па удивление совпадавший с видениями, посетившими после истречи с Лаврой.
Почему-то он только теперь уловил столь странное совпадение.
"Что это, случайность? Или всеже знамение?"
Маркграфа передернуло, но он отогнал дурные мысли и вновь, уже громче, как бы желая утвердиться в собственных силах, зло рявкнул:
- Распустил я вас, бездельники! Ну, ничего, вернемся в Лот...
Там вы у меня попляшете... Забыли, с кем имеете дело?!
На сей раз в его голосе действительно звучала угроза.
Слуги, толкая проклятую карету с удвоенной силой, удивленно переглянулись. Их господин явно пребывал в дурном расположении духа. Путешествие не пошло впрок. В Каре дорога дальняя, да и выехали они слишком поздно. При всем желании добраться засветло не удастся. Но, зная крутой нрав Постава, ворчать никто и не подумал.
Сейчас было не до шуток.
В карете, прижимая к груди маленькую дочь, тихонько плакала
Лорис. Для нее происходящее было сущим кошмаром. Злой демон ворвался в тихую, размеренную жизнь и растоптал уютный мирок. Кутаясь в меха и пытаясь согреть ребенка, она проклинала всех и вся: дворянина, увозившего из родных мест, горькую и непредсказуемую судьбу, родителей, заставивших выйти за купца, и, наконец, самого Асиса, не сумевшего защитить от несчастья. Лорис все еще надеялась, что дурной сон рассеется и она проснется дома. Но теплее не становилось, а толчки и скрип колес напоминали о том, что они с каждым мгновеньем все дальше от Тора. Страх и отчаянье безраздельно владели душой Лорис, а слезы градом катились по щекам...
Постав понимал, что дорога может убить заложниц и не зря торопил слуг.
Как ни спешили, но в Каре приехали далеко за полночь. Люди от усталости валились с ног и больше походили на привидения, чем на живую плоть. Пленниц из кареты вытащили едва живыми, с трудом отогрели и привели в чувство.
Утром стало ясно, что о продолжении пути не может быть и речи: у
Лорис началась гарячка. Не намного лучше чуствовал себя и граф. У него не на шутку разболелась поясница, да к тому же появился надрывистый кашель. Нуждались в отдыхе и слуги, уже не говоря об изможденных животных.
Трое суток Постав просидел в Каре, но здоровье купчихи не улучшилось. Не желая более терять время и оставив присматривать за ними двух слуг, маркграф отправился в путь. Приехав в Лот, он сразу велел позвать Бареля.
Леон, возьми-ка солдат и езжай в Каре. Там, в корчме, у и. мя остались заложницы. Дождись их выздоровления, а и. и ом тихонечко переправь в Лотширию. В Лот не вези. Здесь им делать нечего. Упрячь куда-нибудь подальше от любопытных глаз. Вот, скажем, в мой охотничий домик в межгорьи. ".(мое подходящее место. Как доберешься
- дай знать. Оста- н'ся с ними до тех пор, пока не призову. Отнесись к делу со ж ей серьезностью и смотри, в жестокости не переусердствуй, напутствовал граф офицера, заметив недовольно-обиженный вид.
Сам же, подхваченный потоком неотложных дел, забыл о них на долгие месяцы.
0x01 graphic еон и впрямь был не в восторге от нового поручения. Оно казалось, по сравнению с предыдущими, унизительно-мелким, похожим на ссылку. Оставить ради какой-то купчихи теплое место в замке и в лютый холод отправиться в путь, а потом неизвестно сколько сидеть в глуши. Кому такое понравится?
Но волю графа нужно исполнять. И уже на следующее утро он со своими солдатами выехал в Каре. С ними за годы службы Барель прошел
"огонь и воду", не раз рисковал жизнью.
"Пусть ребятки разомнутся на свежем воздухе, - думал он. - Да и мне так будет спокойней".
За ночь погода стала получше: ветер стих, заметно потеплело.
Впервые за долгое время из-за туч выглянул Оризис. Снег, отражая его холодные лучи, искрился всеми цветами радуги, весело поскрипывал под копытами лошадей. Те, довольно похрапывая, резво бежали вперед.
Выдыхаемый ими воздух превращался в облачка пара, бесследно исчезавшие за спиной. Высоко в небе, прямо над головой, парил горный орлан. Пернатый хищник, как бы провожая отряд, зорко следил за ним с небес. Примета к богатой добыче. Барель знал причину появления столь почетного эскорта. Орлан высматривал дичь, которую они могли невольно вспугнуть. Все равно соседство было приятным, и настроение понемногу улучшилось. Несомненно, были в этом деле и положительные стороны. Путь предстоял недолгий, погода неплохая. Опасностей или сложностей, хвала богам, тоже не предвиделось. В общем-то, плевая работенка - переправить купчиху в глушь Лотширии. Хуже застрять там самому... Но рядом будут его люди, вино, кости. Это поможет скоротать долгие зимние ночи. Да и Постав на сей раз не поскупился.
Денег хватит. Голодать не придется. Все не так уж плохо, как казалось вначале.
Дорога и монотонная езда располагали к воспоминаниям, он задумался, мерно покачиваясь в седле.
Разница между ним и остальными солдатами была огромна, хотя
Барель всячески старался этого не показывать. Не хотел лишней зависти и ненужных сплетен. В отличии от них, он был потомственным дворянином. Однако злая судьба лишила его привилегий. Их род не считался особо знатным и богатым, но, тем не менее, поместья приносили неплохой доход. Прожить жизнь Леон мог вполне безбедно.
Но, к несчастью, отец в одной из междоусобиц выступил на стороне врагов герцога Торинии. К тому же, умудрился ранить кого-то из его любимцев. Почему он, и в общем-то умный человек, совершил подобную глупость, Леон до сих пор не знал. Но итог оказался плачевным: главу семейства Фергюст казнил, а поместье конфисковал.
Мать, забрав с собой сына, бежала к сестре в Кристиду, где он прожил несколько лет и вырос в крепкого и смышленого юношу. Не обделили боги Бареля и красотой. Высокий, стройный, со смуглой кожей и неожиданно холодно-серыми глазами, гибкий и быстрый, как пятнистая лотширская рысь. Невольно привлекал к себе взгляд. Но и демоны не забывали подкидывать новые несчастья. Вначале заболела и умерла мать. Вскоре - новая беда - подросшая кузина стала проявлять к нему недвусмысленное внимание. Однажды, проснувшись рано утром,
Леон обнаружил ее лежащей рядом в постели в одной тонкой ночной рубашке. Кларис забралась в его комнату через окно, выходившее в сад. Намокшая от росы ткань липла к юному телу, подчеркивая уже сформировавшиеся соблазнительные девичьи достоинства.
- Братец, я собирала ягоды и насквозь промокла, - игриво-жалобным тоном ворковала искусительница. - Ты ведь не хочешь, чтобы я заболела. Посмотри, как замерзли мои ручки. Клариса, запустив руки под одеяло, прижала их к груди юноши. Ее ладошки действительно были холодными, как ледышки. Да и сама она дрожала то ли от холода, то ли испугавшись дерзости своего поступка. Леон тоже растерялся. Кузина была ему симпатична, да и пикантность ситуации будоражила молодую кровь. Небольшой опыт общения с женщинами к тому времени у него уже был. Разбитная служанка да девица из харчевни успели преподать Леону первые уроки плотской любви. Сейчас ему предоставлялась великолепная возможность применить их на практике.
Но последствия "баловства" могли оказаться самыми серьезными.
Разум в такой ситуации вряд ли одержал бы верх. Но тут ему на помощь пришел хриплый голос кормилицы:
- Клариса! Девочка! Где ты? Немедленно вернись в дом!
Простудишься.
Услышав крик старухи и поняв, что ее исчезновение раскрыто, шалунья, недовольно сдвинув брови и закусив прелестную пухлую губку, сердито прошептала:
- Демоны б забрали старую ведьму. Не дает покоя. Ну, ничего, я что-нибудь придумаю!
После чего, словно птичка, легко и беззвучно выпорхнула в окно.
Тетка тоже заметила интерес дочери к Леону. Такой союз в ее планы не входил, и вскоре юноша оказался в Императорской офицерской школе.
Там он в течение двух долгих лет постигал азы нелегкой казарменной жизни и военного искусства. Служить бы ему по сей день младшим офицером где-нибудь в глуши на границе, довольствуясь мизерным жалованием, не окажись тогда в городе маркграф Лотширский.
Гюстав время от времени наведывался в Крид, не забывая при случае заглянуть и в школу. Иногда он выкупал кого-нибудь из выпускников.
Молодости присущи здоровье, сила, безрассудство и отвага, а эти черты он считал наиболее важными для своих офицеров. Сумма отступного была велика - триста коре-нов в казну Императора и еще сотня начальнику школы и писарям. Затраченные деньги Гюстав понемногу вычитал из жалованья новичка и в конечном итоге ничего не терял.
Барель ему приглянулся сразу. Благородная осанка, правильные черты лица, живые умные глаза, недюжинная физическая сила и ловкость в обращении с оружием приятно удивили маркграфа. Узнав же истрию жизни юноши, окончательно убедился в правильности выбора.
Но дельце, вначале казавшееся несложным, уладить было не так-то просто. Тонко подметив заинтересованность покупателя, начальник школы не соглашался на сделку до тех пор, пока в его бездонных карманах не исчезли пятьсот коренов.
И все-же Гюстав не ошибся. В лице Бареля он приобрел не только отличного офицера, но и умного, ловкого союзника. Маркграф пообещал ему в случае победы над Фергюстом возвратить родовые земли и дворянские привилегии.
Леон прослужил Поставу верой и правдой около десяти лет. Выполнял самые сложные и ответственные поручения. Тем неожиданней было последнее - стеречь купчиху...
Незаметно остался позади Лотширский перевал. Через час-другой они спустятся в долину.
Внезапно в кустах раздался шум. Барель впился в них взглядом и, приподняв руку, остановил отряд. К счастью, тревога оказалась ложной. Осыпая снег с веток и хлопая крыльями, в воздух поднялись три большие, разжиревшие к зиме куропатки.
Терпение орлана было с лихвой вознаграждено. На мгновение он замер в высоте, а затем камнем рухнул вниз.
"Вот бы и мне так везло!" - подумал Леон и пришпорил коня.
К сожалению, добрая примета в руку не пошла. Хорошо начавшийся день завершился трагически. У самого спуска в торинскую долину дорога резко сужалась. В месте, где ее с обеих сторон сдавливали поросшие густым кустарником холмы, их подстерегала засада.
Вначале раздался леденящий душу рев. Слышавший его хотя бы раз не мог забыть до смертного одра. Так выл жаждущий крови волк. Здесь эта жуткая тварь встречалась крайне редко. Ее излюбленным местом были хвойные леса, покрывавшие северные подножья гор. Про них в Лотширии шла дурная молва. Здравомыслящий человек по доброй воле в проклятые богами места не совался. Лишь отчаянные смельчаки да отпетые головорезы в погоне за самоцветами Чаши Саламандр решались на столь безумные поступки. Мало кому из них посчастливилось нсрнуться из урочища живыми..
Внешне волк походил на огромного волка. Взрослый зверь достигал четырех локтей в высоту и шести в длину. Густая грубая шерсть надежно защищала тело, а огромные острые клыки делали крайне опасным врагом. И все-таки главным оружием бестии был нрав, злобный и бесстрашный. Вкусивший крови волк превращался в бездушного убийцу, безжалостного и совершенно нечувствительного к собственным ранам.
Охотились эти твари чаще парами. Жертва, оказавшаяся на их пути, была обречена. Набрасывались волки, как правило, одновременно с двух сторон, не оставляя ни малейших шансов на спасение.
Барель не слышал раньше, чтобы они нападали на всадников. 11о все равно дурное предчувствие сжало сердце. Во рту пересохло, а под меховой шапкой "зашевелились" волосы. Лошади, ошалев, жалобно ржали, рвали из рук поводья и вот-вот могли понести. Леон с трудом сдержал заметавшегося жеребца. В этот миг он, как никогда, был близок к гибели. Но всеже успел крикнуть:
- Держать строй! Арбалеты, приготовьте арбалеты!
Почти сразу началось светопредставление.
Вой первого зверя поддержали еще несколько голосов. Подкаченные и многократно отраженные эхом, они слились в единую чудовищную какофонию. Не выдержав звуковой атаки, пощади обезумели. Один из жеребцов, оступившись и подвернув переднюю ногу, рухнул наземь, придавив собой всадника. Второй, с пеной у рта и невидящим взором налитых кровью глаз, споткнувшись о собрата, навалился сверху.
Брызнула кровь. На снегу сразу выступило большое красное пятно. К воплям ужаса добавились стоны боли. Свалившийся с лошади солдат пролетел кубарем еще несколько метров, сгоряча вскочил на ноги, но тут же с криком отчаяния свалился на землю. Он прекрасно знал, что сломанная нога - верная гибель. Из-за кустов тем временем один за другим посыпались волки. Леон насчитал шесть зверюг. Не обращая внимания на других всадников, безуспешно пытавшихся сдержать лошадей, они начали свое страшное пиршество. И эхо, вновь подхватив человеческие и лошадиныепредсмертные вопли, понесло их вдаль, заставляя дрожать от ужаса все живое в округе.
Лишь в долине, за многие литы от проклятого места, лотширцы смогли успокоить лошадей. Теперь вперед их гнал лишь страх, но и он не мог дать новые силы. Вскоре животные с трудом передвигали ноги.
Короткий зимний день близился к концу. Стоило Оризису лишь коснуться вершины Лотширских гор, как сразу стало смеркаться. Это был не тот ласковый летний фиолетовый закат, который после мучительно знойного дня дарит долгожданную прохладу. Небо, нахмурившись, словно в память о недавней трагедии, окрасилось в багрово-красные тона. Заметно похолодало. Пар при дыхании уже не улетал легкими облачками, а осыпался кристалликами льда. Лучи взошедшей на небо Таи с трудом пробивались сквозь павшую на землю мглу. Они слегка освещали дорогу, но живительного тепла не несли.
Воздух заполнили мелкие ледяные иглы, нещадно жалившие легкие, порождая припадки мучительного кашля. Мороз не желал отпускать своих пленников. Но они упрямо продвигались вперед, понимая, что спасение можно найти лишь в Каре.
"Не сбиться бы с пути! - думал Леон. - Тогда конец! Все замерзнем".
Он все еще не мог себе простить бессмысленной гибели товарищей, хотя прекрасно понимал, что его вины в этом нет. Помочь им было невозможно. Он был обязан позаботиться об оставшихся в живых.
Казалось, мучительной дороге не будет ни конца, ни края. Но вот, где-то вдалеке послышался собачий лай.
"Каре! - дрогнуло сердце Леона. - Если мне не показалось, значит мы уже где-то совсем рядом".
Близость жилища почуяли и лошади. Подстегнутые надеждой на избавление от мук, они устремились туда, где их ждали тепло и пища.
Потрепанная временем, но еще достаточно крепкая дверьхарчевни содрогнулась от сильного удара. За ним последовал еще один не менее мощный толчок. Поддавшись насилию,она сердито заскрипела и медленно, словно не желая впускать непрошенных гостей, отворилась. В теплое помещение вместе г холодным воздухом ворвались клубы пара. Из них, словно привидения или демоны из преисподни, возникли человеческие фигуры. На вошедших было жутко смотреть. Измученные и обмороженные, они едва держались на ногах. Осмотревшись, все, словно по команде, бросились к пышущему жаром камину и стали непослушными пальцами срывать обледеневшую одежду.
Столь необычное событие, казалось, должно было изумить пли, по крайней мере, привлечь внимание обитателей харчевни. Но никто, включая хозяина, не удостоил бедняг даже взглядом. Пара забулдыг, сидевших в углу, тупо уставившись в засаленный стол, продолжала потягивать дешевое кислое вино. Рядом склонились еще четверо. Их обезображенные жадностью и алкоголем лица напоминали маски базарных комедиантов, так мало осталось в них человеческого. Случись пожар - едва ли кто-либо из них тронулся бы с места. Трое бросали кости, а четвертый, здоровенный детина в лохмотьях, затаив дыхание, следил за мерой. Он то и дело облизывал пересохшие губы и убирал огромной лапищей спадавшие на глаза грязные космы.
Леон сразу остановил свое внимание на живописном квартале. Среди игроков он безошибочно определил хозяина ночлежки и его растрепанного слугу. Остальные, скорее всего, постояльцы. Одного из них Барель все же узнал по ярко-рыжим полосам и бороде. Был он из числа служивших в Торе холуев макграфа. Появлялся в Лотширии рыжий нечасто, и видел его Барель лишь пару раз.
"А вот и стража, о которой говорил маркграф!" - раздраженно подумал он. - Пусть бы эти двое и дальше охраняли купчиху. Им это совсем не в тягость. А я из-за каприза Постава лишился двух верных людей, да и сам чуть не замерз".
Рассматривая бесшабашные лица игроков, Барель почувствовал, как в душе поднимается волна злости.
- Демоны бы их подрали! - не на шутку рассердился Леон.
- Мои люди едва живые жмутся к огню, словно шелудивые псы, лошади до сих пор на морозе, а эти мерзавцы и бровью не ведут!"
- Хозяин! - Леон хотел крикнуть громко и строго. Но голос предательски дрогнул и, хрипло сорвавшись, утонул в кашле. В его сторону по-прежнему никто не смотрел.
Это было уж слишком! Усталость, мгновенно улетучившись, уступила место гневу. Кровь прихлынула к лицу. Ярость вернула силы.
- Скотина! - взревел Барель и, выхватив меч, бросился к игрокам.
На сей раз долгожданный эффект наступил сразу. Хозяин, как ошпаренный, выскочил из-за стола и, подобострастно кланяясь бросился навстречу разъяренному посетителю. Взъерошенный слуга, наоборот, отодвинулся подальше к стене.
- Не извольте беспокоиться... Ваша честь... Все сделаем в лучшем виде... останетесь довольны... - заплетающимся языком мямлил провинившийся трактирщик.
Но разозлившегося Бареля успокоить было не так просто. Он выплеснул скопившуюся за день злость на нерадивого мужлана. Схватив за жидкую бороденку, Леон с силой трепал его из стороны в сторону, то и дело награждая увесистыми тумаками. При этом он назидательно приговаривал:
- Я научу тебя, скотина, учтивости! В следующий раз при одном виде офицера Его Светлости маркграфа Лотширского будешь вскакивать, как ошпаренный! Бездельник! Висельник!
Да при желании я могу сжечь харчевню, а тебя вместе со всей челядью повесить...
В своих угрозах Леон явно переусердствовал. Таких полномочий, разумеется, ему никто не давал. Но аргументы трактирщику показались весьма весомыми, а урок этикета явно пошел впрок. Упав на колени, он истошно завопил:
- Ваша милость! Помилосердствуйте! Пощадите старика! Я сослепу
Вас не признал! Да разве бы я посмел! Смилуйтесь! Ради Ваших богов!
Смилуйтесь!
Немного поостыв и наградив раскаявшегося грешника еще одним подзатыльником, Барель уже спокойней приказал:
- Хватит причитать! Лучше займись моими людьми. Видишь, они валятся с ног. Подай горячего вина, похлебки, мяса. Да и про лошадей не забудь. Из-за твоей нерадивости они к) сих пор на морозе. Да смотри у меня! Если что не так, семь шкур спущу!..
Разделавшись с хозяином, Леон подошел к столу, откуда за ним равнодушно следили две пары пьяных глаз.
- Я Барель, посланник Его Светлости маркграфа Лотширского, - представился офицер, предъявляя подтверждающую личность печать. - Вы должны передать мне купчиху и ребенка.
1де они?
Рыжебородый, окинув его с ног до головы безразлично-мутным взглядом, пьяно срыгнув, невнятно пробормотал:
- Да куды из такой дыры денешься?.. Где-то там... ик... наверху. Иди, вступай во владение...
После чего, почесав бороду, повернулся к столу, на котором в лужах вина валялись вперемешку с пригоршней серебряных монет кости, довольно-таки внятно произнес:
- Флип! Твоя очередь, бросай!
Хамские манеры охранника вновь разозлили Леона, но связываться с ним он не стал. Одно дело трактирщик, и совсем другое - холуи маркграфа. С ними можно нарваться и на неприятность. Сплюнув от досады, он стал подниматься по лестнице. Не пройдя и полпути, Барель наткнулся на сонную, взлохмаченную, словно согнанная с насеста курица, служанку. Она несла кувшины с горячим вином. Судя по походке, мерзавка уже успела к ним не раз приложиться.
Придержав ее за рукав, Леон спросил:
- Где женщина и ребенок, привезенные Его Светлостью Гюставом
Лотширским? Они здесь?
Служанка, споткнувшись, чуть не выронила кувшины. Изумленно уставившись на неизвестно откуда взявшегося офицера, она быстро-быстро заморгала белесыми ресницами. На ее и так не слишком-то одухотворенном лице, обрамленном торчавшимивразные стороны, словно грязная пакля, пучками волос, отразилось титаническое умственное усилие. Прошел добрый десяток секунд, прежде чем "умница" поняла, что от нее требуется.
На ее лице появился страх:
- Госпожа в комнате... Там... За лестницей...
Затем, поколебавшись, заплетающимся языком добавила:
- Они... Она еле жива...
Предчувствие беды уже не в первый раз за сегодняшний день сжало сердце Бареля. Отстранив служанку, он стремглав бросился вверх.
Найдя нужную дверь, с силой ее распахнул.
В комнате царили холод и полумрак. Пришлось подождать пока глаза немного привыкнут к темноте, прежде чем проступили контуры предметов. Та, которую он искал, лежала на кровати. Вначале Леону показалось, что женщина мертва. В ее отрешенном воскоподобном лице, освещаемом тусклым пламенем едва коптящего светильника, не было признаков жизни.
Барель не на шутку испугался.
"Попробуй-ка теперь докажи графу, что я приехал слишком поздно и нашел ее уже мертвой, - лихорадочно смекал он. - В гневе Гюстав беспощаден. Не сдобровать ни мне, ни горе-стражам".
Хотя за их судьбу Леон переживал меньше всего.
"Нужно на всякий случай прихватить хотя бы их с собой и отдать на растерзание господину", - решил он.
Затем на смену страху пришла жалость. Черствое сердце вояки, закаленное кровью и многими смертями, неожиданно дрогнуло. Его поразила красота женщины. Возможно, именно смерть одарила ее неотразимым шармом: правильный овал лица, большие глаза, по-детски маленький носик, смиренно-печальные губы и черные-черные пушистые ресницы. Все как бы говорило о кротости и беззащитности. Голову ее венчала меховая шапочка, придававшая утонченно-аристократический вид.
Барель потянулся к чудному созданию, прикоснулся пальцами к холодной щеке. Его поразила нежность и шелковистость кожи.
Женщина, вздрогнув, приоткрыла глаза. Тихо застонав, попыталась что-то сказать.
"Жива!" - удивился и одновременно обрадовался Леон.
Припав ухом к ее губам, он с трудом разобрал слова:
- Янина! Янина! Спасите мою дочь!
" Ребенок! Где он может быть?"
Приподняв одеяло, Барель увидел и девочку. Та, уткнувшись носиком в шубу матери, тихонько постанывала.
"Сволочи! Так-то они охраняли пленниц. Попросту заморили их голодом и холодом. Совсем обезумели за вином и костями. Ну, ничего, я до них еще доберусь! - зло подумал Леон. - Но ^то чуть позже.
Прежде всего - заложницы. Здесь мне одному не справиться. Нужно посылать за помощью. Ведь кто-то же должен быть в селении, знающий толк во врачевании".
Барель поспешил вниз. Проходя мимо стола, где продолжалась игра, зло бросил:
- Скоты! Так-то вы исполняли волю господина? Зимовать нам на каторге! Уж я позабочусь.
Рыжий, оторвав взгляд от костей, недоуменно уставился на назойливого чужака. Непонимание в его взгляде сменила мость.
- Ишь ты, командир пожаловал! - повернувшись к соседу,недовольно буркнул он, указывая грязным пальцем в сторонуЛеона. - А ну, пшел отсюда! Возись со своими мудапецами! Ты мне, гнида, не указ!
Оскорбление было несносным. Не осознавая того, что делает,
Барель выхватил меч. Ярость захлестнула его с головой, а она, как известно, не лучший советчик. С удивительной для пьяного ловкостью рыжий увернулся от удара. Флин же, словно того и ждал, запустил увесистую глиняную кружку в голову Леона.
Барель на миг растерялся, но навыки бойца и прирожденная ловкость спасли ему жизнь, помогли уклониться от удара ножом. Быстро сориентировавшись, он с силой ударил Флина мечем. Если вначале Леон хотел проучить хамов и собирался Гасить плашмя, то теперь нанес разящий удар. Лезвие глубоко пошло в шею и разрубило ключицу.
Фонтаном брызнула кровь, и противник, не издав ни звука, рухнул под скамью. Провозившись с Флином, Барель упустил из виду другого врага. Воспользовавшись моментом, рыжий все же зацепил его левое плечо кинжалом. Отбив следующий выпад, Леон попытался снести косматую голову с плеч. Но не тут-то было! Казавшийся таким неповоротливым пьяница не только избежал встречи с клинком Вареля, но и, перехватив руку, смог толкнуть его. Споткнувшись о лежащее тело, они кубарем покатились по полу.
Рыжий оказался на редкость силен. Вскоре он уже взгромоздился сверху и, сжимая горло мертвой хваткой, выискивал подходящий момент для решающего удара. Леон сопротивлялся изо всех сил, но исход схватки был предрешен. Барель уже мысленно прощался с жизнью, когда содрогнувшись, рыжий ослабил натиск. Глаза его закатились, а с губ сорвался предсмертный хрип. Теперь Леон вновь мог вздохнуть. Воздух со свистом врывался в легкие, возвращая жизнь в молодое тело. Придя в себя, он понял, что произошло. В горле врага торчал арбалетный болт. Выкарабкавшись из-под трупа, Леон с усилием встал на ноги. Его обступили солдаты. Один из них держал в руках разряженный арбалет.
Барель хотел поблагодарить спасителя, но лишь бессильно махнул рукой. Мир в его глазах, предательски дрогнув, поплыл в сторону.
Переборов минуту слабости он, криво улыбнувшись, крикнул:
- Хозяин! Вина мне, живо!
Сам же, пошатываясь, побрел к столу и рухнул на деревянную скамью. Судорожно вцепившись в нее побелевшими пальцами, изо всех сил старался не упасть. И лишь немного отдышавшись, указывая на трупы, сказал:
- Вышвырните эту падаль вон. И еще, немедля найдите лекаря или какую-нибудь знахарку. Пусть займутся женщиной и ребенком... Они там, наверху... В комнате за лестницей... Обе присмерти... Да и мою рану тоже не мешало бы промыть и пере вязать... Похоже глубоко... зацепил... гад...
Рука Леона понемногу начинала неметь, а перед глазами все поплыло.
Отлежавшись и почувствовав себя немного лучше, Леон вышел из комнаты. Но свои силы он явно переоценил. Каждый шаг давался с огромным трудом, отзывался дикой болью в туго забинтованом плече.
Рана, казавшаяся вначале неопасной, была все-таки серьезной и, к тому же, очень болела. Рыжий оставил отметину на всю жизнь.
Нетвердой походкой, отдыхая через каждые пару шагов, Барель медленно брел туда, где недавно нашел полуживых пленниц Гюстава. Он прекрасно понимал, что в данный момент ничем не может им помочь. И все же что-то неумолимо влекло его туда. Хотя особой загадки здесь не было - женщина, произвела на него очень сильное впечатление.
Стоило Леону прикрыть глаза, как внутреннему взору являлся ее дивный, исполненный печальной красоты образ.
"Кто бы мог подумать, что со мной такое случится? Ну кто? - тяжело вздыхал Барель. - После стольких-то лет холодного сердца!
Чудеса да и только".
Приведенную знахарку он сразу отправил наверх, велев сначала осмотреть женщину и ребенка, лишь затем показал свою рану. Залпом выпив приготовленное старухой снадобье, на время забылся тяжелым сном. Проснувшись через час, стал беспокойно ворочаться в жесткой постели, безуспешно пытаясь выбрать положение поудобней. Боль утихать не желала, а мысли о незнакомке не давали покоя. Отчаявшись уснуть, решил узнать, как продвигается ее лечение.
Приоткрыв дверь, Барель окунулся в облако горячего душистого пара. В ноздри сразу ударил резкий терпкий запах. В нем чувствовались как знакомые ароматы, так и совершенно чужие. Они мгновенно проникали сквозь одежду, пропитывали теплом каждую частичку тела. Чтобы в зимнюю пору так прогреть комнату нужно было много дров. До сих пор возле стен стояли жаровни с раскаленными углями. Приблизившись к кровати, Леон с изумлением увидел рядом с ней огромное деревянное корыто, доверху наполненное водой. В нем полулежала обнаженная женщина. Распущенные волосы мокрыми прядями падали ей на плечи. Барель рассмотрел высокую грудь, розовые, словно бутоны роз, соски, то и дело выныривавшие из воды. Они вздрагивали в такт движениям знахарки, растиравшей больную. Рядом с ней лежал и ребенок, которого купала давешняя служанка. Сейчас на ее щеках играл румянец, а в глазах зародилось подобие мысли.
Но Бареля интересовала, конечно же, не она. Свое внимание он сосредоточил на пленнице. Почувствовав присутствие постороннего, женщина приподняла пушистые ресницы. Леон ощутил на себе благодарный взгляд. Бесспорно, его узнали. Смутившись, она сделала инстинктивное движение, пытаясь прикрыть наготу от чужих глаз. Но почти сразу, отбросив лишнюю скромность, вновь расслабилась, целиком отдаваясь в руки врачевательницы. Леон застыл на месте, любуясь чудным видением. Чем дольше он смотрел на великолепное тело, тем больше разыгрывалось его воображение. Он даже невольно представил себе, как овладевает этой женщиной. От сладострастия заныло и сжалось сердце, мужская плоть восстала, а во рту сразу пересохло.
Но тут о себе напомнило раненое плечо. Возбуждение, как помановению волшебной палочки, испарилось. Зато противно задрожали колени, слабость накатывала волна за волной. Пол начал уходить из-под ног, "пошатнулась" комната. Изо всех сил стараясь не потерять сознание, Леон неуверенным шагом вышел из комнаты.
На следующее утро, Лорис долго не могла понять, где она и что с ней произошло. Теплая постель напомнила о доме. Но стоило оглянуться вокруг, как в памяти всплыли кошмарные события последних дней. Убийственная дорога в холодной карете и леденящий кровь холод.
Грубость и жестокость охранников, запрещавших покидать коморку в забытой богами и людьми харчевне. Голод... холод... болезнь... Они с дочерью стояли на пороге мира теней...
При мысли о Янине женщина облегченно вздохнула. Малышка, ровно дыша, спала рядом. Ласково проведя по шелковистым волосикам, Лорис вновь предалась воспоминаниям. Теперь перед ее глазами стоял красивый офицер, так вовремя пришедший на помощь. Боги услыхали ее молитвы и сотворили чудо. Нет, не зря она пролила столько горьких слез, взывая к их милости. Что еще ей уготовила судьба? Ведь так много произошло за последнюю неделю.
"Где мой родной дом? Мать? Отец? Муж?.."
При одной мысли об Асисе стало не по себе.
"А ему-то что?! - с горечью и злостью думала Лорис. - Муженек мой, наверняка, сидит в своем большом и теплом доме. Ну, а я... Я совершенно беззащитна с маленькой дочерью на руках. Ах, Асис...
Асис... Да разве можно тебя простить? Нет! И еще много раз - нет!
Провидение само распорядилось моей судьбой, и перечить его воле я не стану. О, если бы только спаситель пожелал моей любви! О таком мужчине я тайно мечтала всю жизнь. Неужто заветное желанье может сбыться?"
От сладостного предчувствия голова "пошла кругом". Она на миг представила себя в его по-рыцарски крепких объятиях. Горячие, жадные губы скользили по ее шее, груди... Внизу живота сразу потеплело, а на щеках расцвел жгучий румянец. Лорис, устыдившись своих мыслей, закрыла глаза ладонями. Но потом сразу решительно их убрала, упрямо встряхнув головой. "Нет, на этот раз она не отступит! Не отдаст свое женское счастье. А там, будь что будет! Мать не зря ей говорила, что в жизни случаются всякие чудеса. Нужно только очень-очень хотеть и сделать шаг им навстречу..."
Прошло несколько дней, и ее надежды сбылись. Красавец-офицер не остался равнодушен к женским чарам, и вскоре Лорис получила то, о чем так долго и страстно мечтала...
Они прожили в Каре всю зиму и лишь весной, залечив телесные и душевные раны, тронулись в дальний путь.
Часть 3
0x01 graphic
0x01 graphic о нам пора вернуться в Тор.
На следующий день после рождения дочери Лавра исчезла. Обычно женщины, благополучно разрешившиеся от бремени, пару дней приходят в себя. Отдыхают, принимают поздравления родственников, приносящих в подарок традиционные красные розы, начинают кормить детей. А тут, покинув новорожденную, мать словно испарилась.
Несколько часов Фергюста не беспокоило ее отсутствие, тем более, что и сам пребывал не в лучшем расположении духа. Отлучки супруги стали для него привычным делом. Но вот, прошло еще некоторое время, и он заволновался. Еще бы, нужно было покормить и успокоить маленькую дочь, которая громко кричала, требуя к себе внимания. В
Торинии принято, чтобы матери сами кормили детей. Лишь в исключительных случаях ребенка вскармливала чужая женщина. Поскольку
Лавра не появилась, пришлось прибегнуть к услугам кормилицы.
Герцог, более не скрывавший раздражения, вызвал к себе Макрели:
- Граф, немедленно разыщите герцогиню! Но шума не поднимайте.
Может, все еще образуется, а лишние пересуды и сплетни нам совершенно ни к чему.
Симон, с сомнением покачав головой, осторожно заметил:
- Я, Ваше Сиятельство, конечно, попытаюсь тихонько опросить наших осведомителей, но боюсь, что новость скрыть не удастся.
Граф как в воду смотрел. Уже на следующий день в городе осталась лишь одна тема для пересудов - пропажа миледи. Поползли всевозможные слухи. У каждого было собственное мнение. Одни считали, что Лавру выкрали враги, другие, что ее забрали демоны, ну, а третьи, что никакого исчезновения вовсе нет и герцогиня вот-вот появится, а ее временное отсутствие связано с тяжелыми родами. Зато все единодушно сходились в одном: рождение дочери стало для Фергюста неприятным сюрпризом. Он так мечтал о появлении на свет наследника.
В связи с чем возникал вопрос: "Не здесь ли скрыта истинная причинаотсутствия Лавры?"
Все старания Макрели так ни к чему и не привели. Прошло два дня, а никаких вестей не было. Пришлось признать очевидный факт - герцогиня Торинии исчезла. Измученный неизвестностью Фергюст решился на крайние меры. В разные концы герцогства поскакали гонцы.
Объявили награду за любые сведения, которые смогли бы помочь найти миледи.
Утром третьего дня Симону доложили, что аудиенции добивается
Асис Юргис.
- Кто он и чего хочет? - сонным голосом буркнул еще не проснувшийся граф и недовольно взглянул на слугу. Макрели иснул лишь под утро и чувствовал себя совершенно разбитым.
- Купец с окраины города. Твердит, что по очень важному делу.
Прикажите гнать в шею?
- Нет, погоди. Торговцы народ ушлый, пронырливый. Закошель с серебром умудрятся демона подстричь. И этот могтоже что-то пронюхать. Наверняка, хочет сорвать солидный куш. Но у нас-то особенно не разжиреешь. Подержи-ка его вприемной да припугни хорошенько, чтобы умерил свою жадность.
Но на сей раз управляющий тайными делами герцогства и ближайший друг Фергюста ошибся. Купец пришел не за наградой. С того проклятого дня, когда у него забрали жену и дочь, онпотерял покой и сон. Асис понимал, что их жизнь в чужом краю не стоит и ломаного гроша.
От купца, приехавшего из Лотширии, он узнал, что Лорис и Янина живы и находятся где-то далеко в горной глуши. Сведенья эти стоили немало, хотя достоверность их была весьма сомнительной. Юргис напряженно думал, как ему лучше поступить. С одной стороны, он боялся рассердить Маркграфа, а с другой, нужно было на что-то решаться. Глядя на купца со стороны, можно было подумать, что Асис тяжко болен, настолько он изменился - исхудал, почернел и даже как-то сгорбился. Безысходность тяжким грузом гнула его к земле.
Совсем недавно кругленькое и розовощекое лицо прорезали морщины, а в глазах зажглось болезненное пламя.
Все хуже шла торговля. Дом понемногу, но верно приходил в упадок.
Юргис незаметно пристрастился к вину. По вечерам оно немного заглушало боль потери, зато утром усиливало тоску.
За ним по-прежнему присматривали два соглядатая, не дававшие свободно вздохнуть. Но вот, он нежданно-негаданно освободился от опеки. В тот день, когда по городу пронеслась весть, что герцогиня благополучно разрешилась от бремени, Лавра нежданно явилась в его дом.
Ахнув, купец упал на колени.
"Только этой ведьмы здесь и не хватало! Из-за нее мои беды!
Демоны б ее подрали", - думал он.
Миледи же, бросив на него недобрый взгляд, сказала, словно хлестнула бичом:
- Ни я, ни демоны к твоим несчастьям, глупец, не причастны. Твоя мерзкая душонка их притягивает сама, так же, как дерьмо мух. Я не стану тебя карать. Жизнь - самый беспощадный палач! Я пришла не за тем: мне нужно уехать в Лотширию.
"Не иначе, она читает мысли!" - еще ниже склонился Асис, затем вскочил, метнулся во двор, чтобы велеть закладывать стоящую наготове по приказу Постава карету.
Спустя полчаса Лавра в сопровождении людей маркграфа покинула Тор.
Еще пару дней Юргис терзался сомнениями, прежде чем решиться. И вот теперь оббивал пороги дома первого советника Фергюста, графа
Симона Макрели. Купец знал, насколько влияюлен этот человек.
Заручиться его поддержкой было чрезвычайно важно. Так что ни о какой награде речь не шла. Да и запуги-иать его не стоило. За последнее время страх и тоска не раз ста-нили Асиса на грань самоубийства. Шея висельника хорошо помнила проклятую петлю.
Поглощенный горестными мыслями купец не заметил, как Макрели вошел в приемную. Увидев перед собой графа, Асис трясся. По его бледно-серому лицу пробежало подобие судороги, а на лбу выступил пот. Скорее обреченно, чем смиренно, он опустился на колени. Сейчас
Юргис видел перед собой не судью свершенных поступков, а безжалостного палача и, словно осужденный, услышавший смертный приговор, потерял дар речи.
- Ме... не... ме... - как баран, блеял купец.
Граф изумленно уставился на столь раннего визитера.
"Либо он безумец, либо дело чрезвычайной важности, - размышлял
Симон. - Хоть бы глупец от страха раньше времени не отдал концы.
Надо бы его как-то успокоить. Пускай разговориться, а уж потом решу, что с ним делать дальше".
- А ну-ка, бездельник! Поднимайся с колен и выкладывай зачем пожаловал. У меня нет времени выслушивать твое мычание, - миролюбивым тоном молвил Макрели.
Голос графа чудесным образом снял оцепенение и вернул купцу способность говорить членораздельно. Все еще запинаясь, но уже вполне внятно Асис прохрипел:
- В-ваша светлость! Госпожу похитили люди маркграфа Лотширского!
- О ком ты, безумец, говоришь? - не поверив своим ушам, переспросил Симон. Он знал, какой будет ответ. Знал и боялся.
Здесь нельзя допустить ошибки. Похищение герцогини Поставом означало одно - неизбежную войну.
- О Ее Превосходительстве герцогине Лавре Торинской, - уже более твердым голосом ответил Асис. Он уже полностью взял себя в руки и был готов поведать подготовленную версию произошедшего.
- Рассказывай, мерзавец... все подробно рассказывай! - зашипел Макрели. - То, что сейчас утаишь, вытянет из твоего поганого рта палач.
Сие неведомо никому. Даже пятикратное превосходство в силах не гарантирует быстрой победы".
Но перечить Фергюсту было бессмысленно.
Макрели попытался перевести разговор в другое, более спокойное русло:
- Мой герцог! Подтверждений тому, что это правда, нет...
Но Фергюст и слушать не хотел.
- Я знаю! Знаю! Сердцем чую, все, правда! Все, от начала до конца. Нельзя терять время! Оно работает на Постава. Готовь войско к маршу, Симон. Идем на Лотширию. А доказательства...
Они скоро будут, вот увидишь!
В том, что герцог прав, не сомневался и Макрели. Ну кто еще, кроме Гюстава, способен на такую дерзость? Пожалуй,таких не сыскать.
На следующий день из Лотширии прибыл гонец с вестью о том, что
Лавру видели в графском дворце в Лоте. Последние сомнения отпали - купец не солгал. Война стала неизбежной.
Последние часы Фергюст метался, словно раненый зверь, всячески подгонял события и в результате больше мешал, чем помогал. Его можно было видеть то там, то здесь, отдающего непоследовательные приказы.
Граф несколько раз пытался воззвать к его разуму, но тщетно. Войско так и выступило неподготовленным - без обоза и стенобитных орудий, что в скором времени дало о себе знать.
Макрели, поразмыслив немного, забрал с собой Асиса, все еще надеявшегося найти жену и дочь. Взамен он обещал всяческую помощь.
В том, что купец не лгал, граф убедился при первой же стычке с врагом.
Гюстав хоть и готовился к войне, но пришла она, как это часто бывает, совершенно внезапно. Желая выиграть хоть немного времени, он попытался превратить узкий Лотширский перевал в неприступную крепость. Для чего приказал засыпать его валунами и стянул сюда свои лучшие войска. Кроме того, по его велению, на склонах гор укрылись несколько сотен горцев, охлаждавших своими меткими стрелами пыл наступавших торинцев.
Расчет маркграфа был верен и Фергюст мог увязнуть тут надолго. Да и потери могли стать непомерно велики. Но тут неожиданно на помощь пришел Асис. Он сам настоял на встрече с Макрели.
- Ты чего, бездельник, хочешь? У меня нет времени на пустую болтовню. Говори скорее и проваливай, - проворчал граф, находившийся в дурном расположении духа.
- Ваша Светлость! - воскликнул Асис. - Штурмом или осадой перевал не взять! Вы потеряете и людей, и время. Нужно идти в обход.
- Что ты опять задумал, хитрец? Еще одно предательство? Я ведь знаю, что обходного пути здесь нет! - подозрительно глянув на купца, сказал Макрели. - Хочешь завести нас в ловушку?
- Что Вы! Что Вы! Ваша Светлость! Какой смысл мне лгать?
Я хочу лишь побыстрее найти Лорис и Янину. К тому же от моего предложения всегда можно отказаться. Вы ничем не рискуете.
Без риска большая удача не приходит. Он конечно же, был, притом немалый, и в плане Асиса. В случае провала гибли сотни солдат. Но все же Фергюст, посоветовавшись с Макрели, решился.
Купец, неплохо знавший окрестности, отправился в Каре, где нашел четырех охотников, исходивших вдоль и поперек горные тропы. Их семьи, как и все жители местечка, стали заложниками. В случае предательства герцог грозил сжечь селение и казнить всех его обитателей. Каждый из проводников вел за собой три сотни воинов.
Штурм решили начать с рассветом. Нехитрый план Асиса полностью удался. Три отряда достигли цели и вступили в бой в самый нужный момент, что и предрешило исход сражения. Потери с обеих сторон были велики. Сотни солдат Гюстава попали в плен. Но кое-кому из них с помощью горцев, все же удалось бежать. Макрели стоило большого труда убедить герцога не устраивать показательных казней. Симон полагал, что такие меры лишь обозлят врага и заставят его сражаться из последних сил.
- Сейчас жестокость лишь повредит делу, мой господин, - уговаривал он Фергюста.
- Срубить головы мы всегда успеем.Сейчас важно показательно отпустить десятка три-четыре олухов. Вначале избавимся от легко раненых. Во-первых, возиться с ними не придется, во-вторых, мы всем покажем, что воюем за правое дело, а не против собственного народа.
Не стоит забывать, мой повелитель, что лотширцы тоже Ваши подданные. Ну, а в-третьих, пользы от них Поставу все равно никакой.
На дорожку им следует растолковать, что не участвующим в бунте бояться нечего. Тем, кто добровольно сдастся, мы пообещаем жизнь и свободу. Наказание понесут лишь заговорщики и предатели.
- Будь, по-твоему, - с явной неохотой согласился Фергюст, чувствовавший правоту советника. Подобная тактика не раз приносила свои плоды. Но простить горцам смерть многих своих солдат герцог не мог, и потому все же повесил пятерых, случайно пойманных в бою. Те приняли смерть достойно, посылая проклятья на голову Фергюста.
- Как только подавлю бунт, сразу займусь ими вплотную.
Клянусь! В моих землях этому отродью не жить! - зло буркнул он, поворачиваясь к Макрели.
Тот покорно промолчал. Граф прекрасно знал бесперспективность подобной затеи, но спорить с господином не стал.
"Сначала нужно выиграть кампанию, - думал он, - а уже потом доберемся и до горцев. Найдется управа и на них. Но упаси нас боги ввязываться в открытую войну. Гоняться за бестиями по горам - себе дороже. Есть другой, веками испытанный путь - подкуп недовольных, стравливание вождей, разжигание межклановой и родовой розни. Пусть режут глотки друг другу сами. Так, ни погубив ни единого солдата, можно их наголову разбить всего лишь за пару лет. Потом приползут сами и будут лизать руки и умолять о заступничестве. Но сейчас прежде всего - Лот. Там Рич и такая необычная, чтобы не сказать по-другому, супруга господина".
Де Гри неловко опрокинул кубок, наполненный до краев красным вином. Барон попытался его подхватить, но вино, разлившись по столу, замарало руки и дорогой камзол. Рич, весело рассмеявшись, подмигнул другу. Макрели с ужасом наблюдал за тем, как старый добрый напиток превращается в кровь. Лицо барона внезапно посерело, а голубые глаза, вывалившись изорбит, остекленели. Посиневшие губы судорожно хватали воздух еще пытаясь что-то шептать, пальцы, походившие теперь на гигантских пауков, намертво впились в стол...
Проснувшись от собственного стона, Симон стряхнул оцепенение и резко сел в постели. Хотя лежанку в палатке постелью и назвать-то было трудно. Так, грубый настил. Но сейчас походные неудобства его волновали меньше всего. С того момента, как он узнал, что друг пленен Поставом, навязчивые мысли постоянно роились голове. Правда, в отличие от Фергюста и Асиса, эмоции не затмевали разум. Однако и не думать о Риче Симон не мог.
Вспоминались годы детства. Их первое знакомство окончилось хорошей потасовкой. И драчуны с разбитыми носамидружно побежали жаловаться пировавшим родителям. Отцы, смеясь, нарекли их кровными братьями и приказали крепко обняться.
Всплывали и картины бесшабашной юности... Игры и шалости. То, как они подглядывали за купающимися в реке деревенскими девушками, а потом, выбрав себе по вкусу, "портили" их в стогах душистого сена.
Ах, беззаботная юность! Прекрасная и безрассудная пора! Как быстро она промчалась! Жаль, что нельзя ее вернуть назад...
В один и тот же день друзей представили ко двору совсем еще молодого герцога. Вместе они поступили и на службу. Фергюст высоко ценил их дружбу и со временем вьщвинул на первые роли. Рич занял место командующего армией, а Симон - главного советника.
Сколько вместе пережито побед и поражений, радостей и печалей!
Какой путь пройден! Они даже полюбили одну и ту же девушку. Это испытание едва не стало роковым для их дружбы. Несравненная Роза предпочла его. Но счастье разделенной любви омрачила тень отчуждения, пробежавшая между друзьями. В тот же период родители умудрились женить де Гри, найдя богатую и знатную невесту. Симон знал, что их брак обречен изначально... и действительно, вскоре барон, оставив поместье и молодую жену, сбежал в Тор. Минул еще год, и страшное несчастье вновь сплотило друзей. Во время мора, проболев всего три дня, одновременно с женой и детьми герцога ушла в мир теней и его Роза. Друзья вместе оплакивали их на смертном одре. У
Макрели на руках остался трехмесячный Мартин. Малыш выжил чудом.
Симон души в нем не чаял, и воспитывал сам. К сожалению, отцовских надежд сын не оправдал - рыцарем не стал. Хотя боги на силу, красоту и ум не поскупились. Мартин прекрасно владел оружием, обладал не по годам твердым характером и упрямством. Карьера при дворе, богатство и власть его совершенно не интересовали. С юных лет он проявлял завидную способность к языкам, увлекся чтением старинных книг, магией. Достигнув же семнадцатилетнего возраста, не взирая на все уговоры, протесты и даже угрозы отца, отправился в дальнее путешествие на Восток. Туда, где скрыты истоки человеческой мудрости и тайного знания. Уже больше года о нем ни слуху, ни духу... А вот теперь и де Гри в плену. Быть может, его уже нет в живых. Неужели его уделом станет печаль?
Усилием воли граф разорвал круг воспоминаний и вернулся к текущим делам. Третьи сутки войска герцога осаждали Лот, но никаких существенных успехов добиться не могли. Обоз со стенобитными орудиями застрял где-то на перевале. Под стрелами горцев люди
Фергюста, неся огромные потери, медленно расчищали путь. В лучшем случае пройдет еще неделя-другая, прежде чем они появятся у стен
Лота. Безысходность ситуации приводила Фергюста в ярость. Ему не терпелось ворваться в логово врага. Но оба "штурма", предпринятые им, несмотря на отговоры Макрели, провалились, фактически не начавшись. Торинцев так щедро засыпали камнями и стрелами, что до самого приступа дело так и не дошло. Придумать же нечто особенное, чтобы быстро овладеть городом, не удавалось. Оставалось ждать прибытия таранов.
Граф даже вспомнил про Асиса и приказал привести его к себе. Но на этот раз купец беспомощно развел руками. Он, конечно, знал в городе пару человек, готовых польститься на деньги, но как к ним добраться? Вот в чем вопрос. Да и не побояться ли они пойти на измену? Этого купец не знал.
Город, тесно прижавшийся к горам и укрывшийся за высокой крепостной стеной, казался неприступным."Видать, без помощи богов нам не обойтись. Вот если бы они свергли с гор парочку валунов и пробили стену", - с горькой иронией подумал не особо набожный граф.
До встречи с Лаврой в сверхъестественные силы он вообще не верил.
Однако знакомство с герцогиней даром не прошло. Зерно сомнения было посеяно.
Подумав о богах, Макрели невольно поднял взгляд вверх и... от предчувствия редкой удачи вздрогнул.
"На что не способны боги - сделаем мы! - мелькнула показавшаяся вначале крамольной мысль. - В конце-то концов! Почему бы и нет? Сначала нужно ее проверить, а уже затем отвергать".
Несмотря на видимую простоту, идея была гениальна. Горы, так надежно защищавшие Лот, могли его и погубить. Прямо над крепостной стеной, почти под самыми облаками, завис огромный валун. Казалось, что его ничто не связывает с остальным монолитом. Но Симон прекрасно понимал, что это не так. Иначе разве простоял бы он здесь тысячелетия? Можно попытаться сбросить его; в случае удачи пробоина будет огромна. И если сразу последует штурм - городу не устоять.
Взяв с собой небольшой отряд, граф поднялся в горы. Здесь он убедился, что и боги желают падения Лота. Оризис и дожди уже сделали большую часть роботы. В нужном месте Симон отыскал глубокую трещину.
Теперь, вбивая в нее клинья, можно обрушить скалу вниз.
Подойдя к ее краю, он долго рассматривал прилегающую часть Лота.
Отсюда Макрели прекрасно видел крепостную стену, казавшуюся с высоты игрушечной, ее защитников, сновавших подобно муравьям в различных направлениях, десятка два домиков, разбросанных в совершенном беспорядке. Пока в городе царило относительное спокойствие. Видел граф и войска Фергюста. Их передовые отряды стояли на расстоянии полета стрелы от Лота.
"Правое крыло придется отодвинуть чуть в сторону, - думал он, спускаясь вниз. - Точно падение такой громадины не рассчитать, того и гляди зацепит наших солдат".
Вернувшись в лагерь, Симон сразу нашел герцога. Выслушав идею друга, тот с сомнением покачал головой.
- Горы стоят веками! Чтобы сдвинуть их с места, нужны мно гие годы и труд тысяч людей. Небольшая трещина еще ничего не значит. Но пока не подошли стенобитные орудия - время есть.
Попробуй! Вдруг что-то выйдет. Вот было б здорово!
Воплотить идею в жизнь оказалось не так-то просто. Подходящие деревья на склоне гор не росли, и клинья пришлось возить из рощи литах в десяти от Лота. Нелегко было и поднять их вверх. Зато стоило начать работу, как сразу стало ясно - дело стоящее. Трещина быстро расширялась. Фергюст, вначале не веривший в успех, увидев первые результаты, пришел в восторг.
- Невероятно, Симон! Ты просто молодчина! - ласково похлопывая друга по плечу, приговаривал он. - Продолжай работу и ночью.
Неплохо будет, если в городе заметят огонь факелов.
Пусть поламают головы над тем, что мы тут делаем. А любые вылазки лотширцев нам только на руку.
Но никаких ответных действий со стороны осажденных не последовало. Противник не мог или не желал ничего предпринять для своего спасения. Цитадель Постава была обречена. На вторые сутки, перед самым рассветом, ночную тишину разорвал страшный грохот.
Скала, тысячелетиями стоявшая неподвижно, рухнула вниз на город, увлекая за собой множество более мелких камней.
Столь мощного удара не выдержала бы и в сотни раз более крепкая стена. Эта же рассыпалась в один миг. Летящие с огромной высоты тысячи обломков ранили и убивали защитников крепости. Ужасный грохот, смешавшийся с воплями гибнущих людей, вызвал панику. Лучшего сигнала к штурму и придумать было невозможно. Войска Фергюста пошли на приступ. Перед боем герцог подозвал к себе Симона.
- Постав - мой. Я сам сведу с кузеном счеты. Для Вас же, граф, есть особое поручение. Прошу Вас, не упустите детей маркграфа. Я думаю, незачем говорить, насколько это важно.
Макрели понимающе кивнул головой. Не пленив наследников правителя Лотширии, окончательной победу считать нельзя.
- Слушаюсь, мой господин! Сделаю все, что в моих силах.
Тогда вперед! Да поможет нам Перун! - указывая рукой в сторону
Лота, воскликнул Фергюст, Великий герцог Торинии.
*Глава II*
Барель вернулся в Лот лишь за два дня до его осады Фергюстом. Все это время он "бдительно охранял" заложницу маркграфа. Такая работенка была Леону в диковинку и скорее напоминала награду, которую он за долгие годы верной службы, несомненно, заслужил. Сытая и спокойная жизнь в горной глуши, в удалении от бурных событий и опасностей, как нельзя лучше сказалась на его здоровье. Леон полностью залечил раны и чувствовал себя великолепно. Скучать ему тоже не приходилось - не давала пленница. Страстная любовь молодой женщины офицеру еще не успела надоесть и пока не тяготила. Лорис была не только хороша собой, но и неожиданно стала пылкой и ненасытной любовницей. Она словно хотела наверстать утраченные годы, взять сполна то, чего ей так долго недоставало.Правда, ореол некой загадочности и неземной красоты, окутывавший даму в первые дни знакомства, постепенно развеялся. Зато на смену им пришли естественные человеческие чувства и даже своеобразная привязанность.
О любви, конечно, говорить не приходилось. Сказывались разница в воспитании, манерах и складе ума. Каждая новая неловкость, неудачная фраза или наивное суждение лишний раз подчеркивали дистанцию между ними. Как ни верти, а она оставалась купчихой не только по происхождению, но и по своей сути. Это неизбежно отталкивало Леона. Дворянин по воспитанию и мировоззрению, он с удовольствием проводил время с красивой, но недалекой глупышкой
Лорис. Однако, чтобы пробудить в его душе более сильные чувства, требовалось нечто иное.
Для нее же эти месяцы стали бенефисом любви. Лорис боялась, и нужно сказать не безосновательно, что ее счастье может испариться в единый миг. В таком заключении женщина с удовольствием провела бы всю свою жизнь, но понимала, что это невозможно. Она со страхом думала о "свободе", о том, что, возможно, придется вернуться домой, к законному супругу. После красавца Леона муж казался противным старым толстяком. Вспоминая Асиса, Лорис невольно испытывала гадливость. Ей противна была даже мысль о том, что придется вновь ложиться с ним в постель.
"Как это ужасно! - смахивая пальчиком навернувшуюся слезинку, думала она. - Ужасно и несправедливо! Лишь поманить счастьем... и опять... опять его толстые, влажные пальцы, дряблое, густо поросшее темными волосами тело и запах тухлых яиц изо рта. Неужто боги могут допустить подобный кошмар? Тем более, что теперь и у меня есть своя маленькая тайна. Ребенок Бареля. Пусть совсем еще крошечный внутри... но уже живой".
Об этом Лорис никому не рассказывала, хотя, честно говоря, окружающих ее секреты совсем не интересовали. Признаться же любовнику женщина боялась. Она не знала, как Барель отреагирует на такую "радость". Вот и откладывала разговор со дня на день. Но ее благие намерения так и не сбылись.
Однажды рано утром прискакал гонец. Отдышавшись, он передал приказ Постава срочно возвращаться в Лот. Насчет пленниц никаких указаний не было. Но Леон, справедливо рассудив, что ответственность за их жизнь никто с него не снимал, решил забрать
Лорис и Янину с собой. Вернувшись в Лот, он оставил их в своем доме и сразу поспешил в замок. Но маркграф говорить с ним не стал, а, лишь кивнув головой, велел явиться на следующий день.
Тогда же Барель мельком увидел ту, которая стала причиной бед
Лотширии. Миледи плавно проплыла по залу рядом с Поставом, удостоив офицера мимолетным взглядом. Но и его с избытком хватило, чтобы запомнить Лавру на всю оставшуюся жизнь. Если вначале, пораженный ее красотой, Леон замер на месте, то в следующий миг сверкнувший из-под волшебных ресниц пламенный взгляд, заставил его содрогнуться. Было в нем нечто мистически-недоброе, но в тоже время завораживающе-властное. Под этим взглядом он склонился еще ниже.
Когда маркграф с дамой удалились, Леон полушепотом спросил побледневшего, как смерть, камердинера:
- Фрике, кто это?
Тот, словно очнувшись от глубокого забытья, прошептал:
- Наша погибель... Герцогиня Торинская... Лавра.
Затем, убоявшись своих слов, зажал ладонью рот и затравленно оглянулся по сторонам. Только убедившись, что на них никто не смотрит, облегченно вздохнул.
Барель, все еще находясь под впечатлением от встречи, шагал вниз
- туда, где в полуподвальном помещении разместилась графская кухня.
Там хозяйничал старина Малон. Этого добродушного толстяка Барель знал очень давно. Когда-то он служил поваром у отца. Уже в те времена между ними зародилась взаимная симпатия. Мальчишкой Леон частенько прибегал во "владения" Малона и никогда не уходил разочарованный. Здесь всегда можно было найти что-нибудь вкусненькое, а самое главное, услышать доброе слово. Встретившись спустя много лет в Лоте, они вновь подружились. Годы, казалось, не властны над Малоном. Он до сих пор держался молодцом, хотя еще больше растолстел и утратил былую подвижность. Но душа его осталась по-прежнему доброй, а сердце - открытым для друзей. У него можно узнать новости и получить хороший совет. Спускаясь по каменным ступенькам, Леон пытался собраться с мыслями.
"Теперь она здесь... Герцогиня Лавра. Так вот какое диво Фергюст вывез из Крида! Страшная женщина! Демон во плоти! За ней по пятам шагает смерть, и льются реки крови. Стоит оказаться на ее пути, и все, конец!.. Пойду в след за де Гри!"
Вспомнив о бароне, Леон нахмурился. Настроение окончательно испортилось. Ему было искренне жаль Рича, но произошедшего уже не исправить. К тому же, де Гри в Криде его узнал. Окажись он теперь на воле - Леон обрел бы смертельного врага.
"Но кто же мог подумать, что в Лоте его ждет такая страшная судьба? Да и я тоже хорош! Вляпался в эту грязную историю. Теперь стоит только попасть в руки Фергюста или Макрели - с дить в его душе более сильные чувства, требовалось нечто иное.
Для нее же эти месяцы стали бенефисом любви. Лорис боялась, и нужно сказать не безосновательно, что ее счастье может испариться в единый миг. В таком заключении женщина с удовольствием провела бы всю свою жизнь, но понимала, что это невозможно. Она со страхом думала о "свободе", о том, что, возможно, придется вернуться домой, к законному супругу. После красавца Леона муж казался противным старым толстяком. Вспоминая Асиса, Лорис невольно испытывала гадливость. Ей противна была даже мысль о том, что придется вновь ложиться с ним в постель.
"Как это ужасно! - смахивая пальчиком навернувшуюся слезинку, думала она. - Ужасно и несправедливо! Лишь поманить счастьем... и опять... опять его толстые, влажные пальцы, дряблое, густо поросшее темными волосами тело и запах тухлых яиц изо рта. Неужто боги могут допустить подобный кошмар? Тем более, что теперь и у меня есть своя маленькая тайна. Ребенок Бареля. Пусть совсем еще крошечный внутри... но уже живой".
Об этом Лорис никому не рассказывала, хотя, честно говоря, окружающих ее секреты совсем не интересовали. Признаться же любовнику женщина боялась. Она не знала, как Барель отреагирует на такую "радость". Вот и откладывала разговор со дня на день. Но ее благие намерения так и не сбылись.
Однажды рано утром прискакал гонец. Отдышавшись, он передал приказ Постава срочно возвращаться в Лот. Насчет пленниц никаких указаний не было. Но Леон, справедливо рассудив, что ответственность за их жизнь никто с него не снимал, решил забрать
Лорис и Янину с собой. Вернувшись в Лот, он оставил их в своем доме и сразу поспешил в замок. Но маркграф говорить с ним не стал, а, лишь кивнув головой, велел явиться на следующий день.
Тогда же Барель мельком увидел ту, которая стала причиной бед
Лотширии. Миледи плавно проплыла по залу рядом с Поставом, удостоив офицера мимолетным взглядом. Но и его с избытком хватило, чтобы запомнить Лавру на всю оставшуюся жизнь. Если вначале, пораженный ее красотой, Леон замер на месте, то в следующий миг сверкнувший из-под волшебных ресниц пламенный взгляд, заставил его содрогнуться. Было в нем нечто мистически-недоброе, но в тоже время завораживающе-властное. Под этим взглядом он склонился еще ниже.
Когда маркграф с дамой удалились, Леон полушепотом спросил побледневшего, как смерть, камердинера:
- Фрике, кто это?
Тот, словно очнувшись от глубокого забытья, прошептал:
- Наша погибель... Герцогиня Торинская... Лавра.
Затем, убоявшись своих слов, зажал ладонью рот и затравленно оглянулся по сторонам. Только убедившись, что на них никто не смотрит, облегченно вздохнул.
Барель, все еще находясь под впечатлением от встречи, шагал вниз
- туда, где в полуподвальном помещении разместилась графская кухня.
Там хозяйничал старина Малон. Этого добродушного толстяка Барель знал очень давно. Когда-то он служил поваром у отца. Уже в те времена между ними зародилась взаимная симпатия. Мальчишкой Леон частенько прибегал во "владения" Малона и никогда не уходил разочарованный. Здесь всегда можно было найти что-нибудь вкусненькое, а самое главное, услышать доброе слово. Встретившись спустя много лет в Лоте, они вновь подружились. Годы, казалось, не властны над Мало-ном. Он до сих пор держался молодцом, хотя еще больше растолстел и утратил былую подвижность. Но душа его осталась по-прежнему доброй, а сердце - открытым для друзей. У него можно узнать новости и получить хороший совет. Спускаясь по каменным ступенькам, Леон пытался собраться с мыслями.
"Теперь она здесь... Герцогиня Лавра. Так вот какое диво Фер-гюст вывез из Крида! Страшная женщина! Демон во плоти! За ней по пятам шагает смерть, и льются реки крови. Стоит оказаться на ее пути, и все, конец!.. Пойду в след за де Гри!"
Вспомнив о бароне, Леон нахмурился. Настроение окончательно испортилось. Ему было искренне жаль Рича, но произошедшего уже не исправить. К тому же, де Гри в Криде его узнал. Окажись он теперь на воле - Леон обрел бы смертельного врага.
"Но кто же мог подумать, что в Лоте его ждет такая страшная судьба? Да и я тоже хорош! Вляпался в эту грязную историю. Теперь стоит только попасть в руки Фергюста или Макрели - с живого сдерут шкуру, а то придумают еще что-нибудь похлеще! Хотя, куда уж хуже?"
От таких мыслей по спине пробежала нервная дрожь. Леон прекрасно понимал, что наделал в жизни немало глупостей. Нажил могущественных врагов и не приобрел верных друзей. Исполняя волю Постава, не щадил других и частенько поступал неподобающим дворянину образом. Но в его положении для спеси или лишней гордости места не осталось. Выживал, как мог...
От удручающих мыслей отвлек толстяк Малон. Увидев Леона, он радостно вскрикнул и раскрыл крепкие объятия:
- Наконец-то, Лео! Полгода не виделись! Где тебя демоны носили?
Но выглядишь неплохо! Совсем неплохо. Видать, жилось тебе не дурно.
А ну-ка, расскажи старику правду!
- Тебе, дружище, лгать не стану. О такой жизни можно только мечтать, - хитро прищурив глаза, улыбнулся Барель. - Но, как и все хорошее, эти деньки пролетели слишком быстро. Ты лучше поведай, старина, что твориться в Лоте?
- О... Беда, Лео, совсем беда! Наш господин от торинской ведьмы вовсе ошалел. И где только она взялась на нашу голову?
Стал на себя не похож. Куда только подевался его хваленый разум? Не иначе, высосала та фурия. Теперь не миновать войны с Фергюстом, а он и в ус не дует. Вместо того, чтобы готовиться, ходит за ней, словно околдованный. Погубит и себя, и нас. Помяни мое слово. Бежать нужно, Лео, бежать. Вот только куда деться мне, старику? Может, боги и пощадят? Как ты думаешь?
Малон вопросительно заглянул Барелю в глаза. Но так и не найдя в них ответа, продолжил:
- А ты, Лео, беги. Со дня на день Фергюст осадит Лот, тогда спастись будет намного сложней. Бери пример с госпожи. Ее Светлость уехала сразу, как только появилась Лавра. Хотела заб рать и детей, но Гюстав не дал! Что он себе только думает? О боги!
Верните нашему господину разум и заберите эту торинскую б... ь.
Здесь он, исчерпав запал, на секунду замолк. Затем, потянув носом воздух, перевел разговор на более приятную тему.
У меня есть великолепное жаркое. Видишь ли, аппетит у господ пропал. Давай-ка пообедаем вместе... Уважь старика...
Барель просидел с поваром до глубокой ночи. Друзья успели вдоволь наболтаться и обговорить все, что их волновало. Уходил Леон опечаленный. На прощание, крепко обняв толстяка, угрюмо заявил:
- Теперь и я понимаю, дела наши совсем плохи. Война неизбежна, и Лот скоро падет. Прошу тебя, старина, уйди-ка ты на время штурма из дворца. Вот что! Знаешь, у меня в доме есть потайная комната, в ней и схоронись. Заодно присмотришь за одной красоткой и ее ребенком. Их судьба мне не безразлична.
Повар заговорщицки подмигнул Барелю:
- Так вот кому ты обязан столь хорошим видом. Я давно говорил, тебе нужна славная бабенка. Не переживай, я о них позабочусь.
Они стояли, пристально глядя друг другу в глаза, словно чувствовали, что расстаются навсегда. Еще раз, прижав Малона к груди, Барель с тяжелым сердцем побрел к выходу.
Разбудил Леона страшный грохот. Казалось, что сами демоны, низвергшись с небес, пожаловали в несчастный город за душами его обитателей. Понадобилось несколько секунд, прежде чем он осознал, где находится. Удивленно моргая, Барель рассматривал сквозь полумрак непривычно шикарную обстановку. Затем, хлопнув себя ладонью по лбу, резко вскочил на ноги, в одно мгновение вспомнив вчерашний день...
Накануне маркграф в очередной раз велел явиться утром.
Строго-настрого приказав Лорис на время его отсутствия не высовывать из дому носа, Барель в очередной раз отправился на аудиенцию во дворец. Слово "дворец" не совсем соответствовало истине. Скорее это был все-таки замок. Его окружал глубокий ров, заполненный водой, из которой торчали поросшие мхом, но все еще острые колья. Имелся и подъемный мост. Стены самого строения выглядели достаточно высокими и крепкими, но, присмотревшись повнимательней, можно было легко заметить, что они далеко не в лучшем состоянии. Последние годы ими никто всерьез не занимался. Гюстав усиливал войско, время от времени латал стены города, уверенный, что до штурма родовой цитадели дело не дойдет. Подъемный механизм десятилетиями опущенного моста пришел в негодность, и теперь его лихорадочно пытались починить. Точно так же спешно старались укрепить и стены замка.
"Ему не устоять и дня", - в который раз пришел к неутешительному выводу Барель, проходя вовнутрь.
На этот раз Постав принял его сразу. Леон внимательно посмотрел на господина. Знал он маркграфа давно и прекрасно ориентировался в перепадах его настроения.
Постав за последнее время, несомненно, сдал, постарел и уже мало напоминал того крепкого мужчину, которым был еще полгода назад.
Казалось, страшная болезнь неумолимо отсчитывает его дни. Масса новых глубоких морщин прорезала лицо. Теперь на нем еще больше выделялся длинный, орлиный нос и запавшие карие глаза, то вспыхивающие огнем безумия, то совершенно гасшие. Но сегодня в них появились искорки здравого смысла.
Пристально рассматривая Леона, маркграф какое-то время молчал.
Казалось, что он мучительно колеблется, прежде чем принять важное решение. Наконец, поборов сомнения, заговорил непривычно мягким тоном:
- Леон! Я знаю тебя с юных лет. Ты всегда был лучшим моим офицером. Тебе нет равных ни в ловкости ни в остроте ума. Рука у тебя твердая, а глаз зоркий. Ты не слишком щепетилен в выборе средств для достижения цели и не раз спасал казавшиеся совершенно гиблыми дела... И в то же время, в тебе всегда чувствовалась дворянская кровь.
Подобное вступление Леона насторожило и озадачило. Оно не сулило ничего хорошего.
- ... мои враги стали теперь и твоими... Ну, а друзей-то, их у нас и вовсе мало...
"Уж что-что, а это я и сам прекрасно знаю!" - чертыхнулся про себя Барель.
- ... окажись ты в их руках, то ни герцог, ни его соратникитебя не пощадят. Так что уж придется тебе Леон, послужить мнееще разок...
Теперь это скорее не приказ, а просьба. Знаю, что невыполнил своих обещаний - не смог вернуть твои родовыеземли и дворянский титул. Но ты должен понять: пока Торинией правит Фергюст, это невозможно...
Дела наши сейчас совсем плохи. Братец может со дня на день захватить
Лот. Стоит лишь применить стенобитные орудия, и мы пропали...
Конечно, город можно попытаться удержать. Но шансов совсем мало.
Сила на стороне Фергюста, а мне помощи ждать неоткуда. Хотя это уже не твои заботы. Для тебя другое поручение... Я хочу доверить тебе самое дорогое, что у меня осталось - сыновей. Без них наш род увянет. Я специально не отдал их Властии. Герцог не успокоится до тех пор, пока они живы. А Властия... Вла-стия не в силах их уберечь.
Вот потому я и обращаюсь к тебе... расценивай это как последний приказ или просьбу, как хочешь, но сохрани и вырасти моих детей. Я отдаю тебе в руки будущее Лотширии и моего рода - Филиппа и Власта.
Чего-чего, а такого поворота событий Барель никак не ожидал. Он прекрасно понимал, что с падением Лота и низвержением Постава ему придется скрываться. Леон даже был готов сложить голову на поле боя. Хотя умирать, конечно, совсем не хотелось. Но чтобы маркграф поручил его заботам сыновей! Такого не могла подсказать даже самая буйная фантазия.
- В деньгах нуждаться не будешь, - продолжал граф. - В этих мешках золото и драгоценные камни, каждый из которых сам по себе - целое состояние. Кроме того, есть тайники, о них знает Филипп. Там тоже спрятано немало. Я говорил с сыновья ми, они согласны и обещали вознаградить тебя по заслугам. Ноклятву ты должен дать мне. Клянись честью дворянина на огне и мече, кровью матери и душой отца в мире теней, что не предашь и воспитаешь моих детей, как своих. Сделаешь все, чтобы они со временем заняли подобающее место в жизни. Клянись,
Леон! Ты - моя последняя надежда. Я уже одной ногой в могиле. Было видение... от судьбы не убежишь. Но в нем я видел и тебя со своими взрослыми сыновьями. Такова воля богов. Кля нись, Леон!
Барель совершенно растерялся. Не совсем понимая, что делает, опустился на одно колено и, подняв над горящим в руке Постава светильником свой меч, произнес:
- Клянусь честью дворянина, кровью матери и душой отца, что до последнего вздоха буду защищать Ваших детей!
- Нет, Леон, нет! Твоя геройская смерть мне не нужна. Ты обязан жить и поставить их на ноги - Клянусь выжить и вернуть Филиппу или
Власту маркграф ство Лотширское, - словно в трансе произнес безумные слова
Барель.
В тот момент он не понимал, что взваливает на себя непосильную ношу.
Постав облегченно вздохнул. Он даже как-то расправил плечи.
Казалось, что огромная тяжесть свалилась с его души.
- С этой минуты не оставляй ребят одних. Если увидишь, что дела плохи, новых указаний не жди. Уходите подземным ходом. Дверь я покажу, она рядом со спальней...
"Похоже, пора, - подумал Леон, окончательно проснувшись. - Войска Фергюста вошли в Лот. Судя по грохоту, крепостная стена разбита. Пройдет немного времени, и они будут здесь. Серьезного сопротивления ожидать неприходится".
Словно подтверждая правильность его мыслей, во дворце началась паника. Утреннюю тишину разорвали истошные вопли и топот бесчисленных ног.
Леон хотел зайти в спальню к мальчикам, но услышал шум, заставивший его насторожиться. Что-то происходило у входных дверей, там, где круглосуточно стояли на посту два солдата. Раздался сдавленный стон и звук падающего тела. В "доброте" намерений людей желавших прорваться в опочивальню наследников, сомневаться не приходилось.
"А вот и стервятники прилетели", - подумал Барель и, затушив светильник, встал за дверью, сжимая в руке обнаженный меч. Долго ждать не пришлось. Дверь, слегка скрипнув, приоткрылась и пропустила в прихожую одну за другой три фигуры. Двое из вошедших были вооружены кинжалами, а третий - коротким мечом, такие чаще всего носили телохранители. Баррель, вжавшись в стену, попытался раствориться в темноте. Затаив дыхание, он лихорадочно просчитывал ситуацию, и она пока складывалась не в его пользу. Оставалось лишь одно - ждать!
Один из вошедших прошептал:
- Свен, постой у дверей и зажги пока светильник. Если что- дашь знать. Мы же тихонько перережем щенкам глотки изаберем золото. Я подслушал разговор Постава со старшим -там его полно.
- А вдруг маркграф вернется, и сам выпустит нам кишки?
- Делай, что велят, и не болтай лишнего. Постав вместе со своей б...ю и телохранителями уже сбежал из замка. И на что он только надеется? Безумец...
- Может, стоит отрезать мальцам головы и преподнести в подарок
Фергюсту?
- вступил в разговор третий.
- Ты что, совсем свихнулся, идиот? Золота нам и так хватит на всю оставшуюся жизнь. Пусть наш герцог и недолюбливает братца, но резать головы родственникам может только он. За такие шалости нас сварят живьем. Хватит болтать. За работу. Нужно еще вовремя унести ноги. Мертвецам деньги ни к чему...
Оставив Свена в прихожей, два головореза пошли к спальне.
Неожиданно оказалось, что дверь заперта. Они, ругаясь, начали ее ломать. В это время Свен, пытаясь зажечь светильник, повернулся к
Леону спиной. Лучшего момента для нападения невозможно было себе представить. Сделав два шага вперед и мощноразмахнувшись, Барель единым махом снес как по заказу склоненную голову бандита. Большей ловкости и от палача ожидать не приходилось. Мало того, Леон успел подхватить падающее тело и бережно, словно драгоценную вазу, опустил на пол. Его действия совпали с треском ломающейся двери и остались незамеченными. В ее проеме успел скрыться лишь один искатель легкой наживы. Второй так же, как и Свен, остался на пороге своей мечты.
Леон, не испытывая ни малейшего угрызения совести, отправил его мерзкую душонку на потеху демонам. Мощным ударом сзади он разрубил ему позвоночник и, равнодушно переступив через только что убитого им мечтателя, осторожно проник в комнату. Если в прихожей еще что-то можно было рассмотреть, то здесь царил сплошной мрак. Даже привыкшее к темноте зрение ничего не могло различить.
- Это ты, Хват? - раздался приглушенный голос, откуда-то со стороны. - Ничего не видно. Зови Свена, без огня нам гаденышей не выловить.
Теперь Леон знал, что находится где-то рядом с третьим бандитом.
Приготовившись нанести удар, он сделал еще два неуверенных шага вперед. Изо всех сил напрягая зрение, Барель все же уловил нечеткие очертания громоздкой фигуры и, не раздумывая, ударил мечом в то место, где по его представлению находилась грудь врага. Хоть выпад и угодил в цель, но соперник устоял на ногах. Закричав от неожиданной боли, он разразился дикой бранью.
- Хват! Чтоб ты сдох, идиот! Это же я! Ты что, совсем рехнулся?
Тысячу шшеелей в твое поганое нутро! Я тебе выколю глаза и отрежу уши! Задушу собственными руками!.. Я... Я... понял... ты решил зафабастать все золотишко себе! Небось уже и Свена прирезал! То-то до сих пор темно. Не в-выйдет гад! Не выйдет! Я тебе левой рукой перережу глотку!
Искренне возмущенный столь подлым поведением сообщника, он решил сразу же не откладывая, претворить свои угрозы в жизнь. Последовал неожиданно ловкий для раненого выпад, от которого Леон увернулся лишь чудом. Выручило присущее ему чутье опасности. Но несмотря на это, меч вскользь все же задел руку. Не дожидаясь новой атаки,
Барель, пригнувшись, полоснул наотмашь, пытаясь вспороть противнику брюхо. И вновь удар достиг цели лишь частично. Враг по-прежнему остался на ногах, хотя ран у него добавилось.
Дуэль продолжалась до тех пор, пока обескровленный противник сам не свалился на пол. Но и там, в луже собственной крови, фомко хрипя, он все еще пытался достать мечом "подлого Хвата".
Не желая зря рисковать, Леон отошел на несколько шагов в сторону и, нефомко позвал:
- Филипп! Власт! Где вы? Это я, Барель! Выходите! Опасности больше нет!
В ответ - тишина. От неприятного предчувствия екнуло сердце.
"Куда они подевались? - лихорадочно соображал он. - Может,
Постав в последний миг передумал и забрал мальчишек, выведя тайными коридорами? Но где же тогда Амина? Нянька все время была с ними. Уж ее-то фаф наверняка не потащил бы за собой! Возраст и болезни в пути
- большая помеха".
- Филипп! Власт! Амина! - уже значительно громче звалБарель.
На этот раз донесся посторонний звук. Еще пара секунд, и в стене прорезалась полоска тусклого света. Постепенно увеличиваясь, она превратилась в проем. Из потайной комнатки со свеI ильником в одной руке и кинжалом в другой вышел Филиппа. За его спиной слышалось всхлипывание.
- Из-за твоей нерасторопности нас всех чуть не убили! - недовольно капризным тоном произнес отпрыск маркграфа.
Подобные слова, а особенно интонация, с которой они были сказаны, неприятно резанули слух Леона и оставили в душе горький осадок.
"Ты смотри, сопляк! - подумал он. - Уже пытается на меня покрикивать. Где бы ты был сейчас, кабы бы не я! Ну да ничего! Дай только выпутаться, уж потом я займусь твоим воспитанием".
- Поумерь свою спесь, Филипп! - резко бросил Леон. - Опасность еще не миновала. Нам нужно побыстрее отсюда выбраться. Я сейчас закрою двери, а вы собирайте пожитки и выходите в прихожую.
Как и говорил Гюстав, подземный ход начинался здесь. Дальше он шел в стене замка и спускался глубоко под скалы к подземной реке, выходящей на поверхность за многие литы от Лот-ширии, далеко за горной грядой. Дверь в него открывалась с помощью механизма, который приводился в действие перстнем с графской печатью, находившимся на пальце Филиппа.
По пути Барель наткнулся на недобитого головореза. Тот, увидев
Леона, перестал стонать и слабеющим голосом прошептал:
Так ты не Хват! А я-то думал... ты фафский холуй Барель. Глупец!
Золота нам хватило бы на всех. Ты думаешь, что, спасая гаденышей, заслужишь награду? Веревка на шею станет тебе благодарностью от господ! Помяни мое слово...
Леону от таких речей стало не по себе. Он и сам не раз корил себя за совершенную глупость. А тут еще этот прорицатель! Сплюнув под ноги, он обошел умирающего стороной. Филипп же оказался не столь сентиментальным. Передав фонарь брату, он дважды со злостью ударил тяжелым стулом раненого по голове. Леон, обернувшись на шум, был неприятно удивлен жестокостью мальчишки.
С входной дверью пришлось повозиться - задвижка никак не желала занять положенное ей место. Наконец, удалось с ней справиться. Но впереди их поджидала очередная неприятность.Филипп где-то обронил перстень. Теперь, растерянно моргая, он не мог сообразить, что же делать дальше.
- Власт, ты не знаешь, где отцовская печатка? - озабоченноспросил мальчик брата.
- Она была у тебя на пальце, - ответил тот. - Я видел, когдаты отдавал фонарь.
- Куда же она подевалась? Как нам теперь быть? Барель, нупридумай же что-нибудь!
Леон уже и так лихорадочно пытался найти выход из создавшегося положения. Ничего путного не приходило в голову.
"Спрятаться в потайной комнате и переждать штурм, а уже затем незаметно выбраться из замка? Попытаться воспользоваться паникой и неразберихой и уходить немедля? Укрыться где-то в другом месте?"
Все эти затеи не имели ни малейших шансов на успех. Оставалось лишь одно - искать потерянную печатку. Ведь она была где-то здесь, совсем рядом. Но вот только где? Лишь бы хватило времени. А о том, что оно неумолимо истекало свидетельствовал шум, доносящийся снизу.
Штурм начался. Хотя вряд ли можно было назвать захват полупустого замка штурмом, скорее так, резня трех-четырех десятков зазевавшихся солдат да прислуги.
- Олухи! Зажигайте светильники и ищите перстень! Иначе все сдохнем сегодня! -разозлившись крикнул Барель, прекращая испуганное сопение мальчишек и всхлипывание всеми забытой Амины.
После многих лет преданной службы ее, слов но старую куклу, в единый миг выбросили из жизни.
Леон, держа в руке мигающий светильник, попытался до малейших подробностей восстановить в памяти все произошедшее, стараясь определить место, где Филипп мог потерять злополучный перстень.
Догадка сверкнула подобно молнии.
- Ну конечно же! Скорее всего, печатка слетела в тот момент, когда он добивал стулом раненого.
Быстро в опочивальню! Перстень скорее всего там, -крикнул
Барель. - Амина, ты тоже прекращай выть. Зажги светильник и помогай искать. Иначе твоим воспитан-никам несдобровать!
Подтверждая правоту его слов, дверь содрогнулась от сильного удара. Она выдержала, но жалобно заскрипела. За первым последовал второй, а за ним еще и еще.
- Господин! Господин! Я... я его нашла! Вот он! - радостно вскрикнула Амина, протягивая перстень Филиппу.
Барель метнулся к старухе. На ее ладони лежала заветная печатка.
- Быстро уходим, - распорядился он. - Не забудьте золото и камни. Амина, ты тоже пошевеливайся.
Брать с собой служанку он, конечно же, не собирался, но увести ее из покоев было необходимо. Под пыткой она могла рассказать о многом: каким путем из дворца исчезли наследники Постава, где следует искать дверь в потайной ход, но самое главное о том, кто их сопровождает. Правильней всего было бы перерезать ей глотку на месте, но на такое у Леона не поднималась рука.
Наконец перстень занял положение место, и рычаг пришел в движение. Потайная дверь стала медленно открываться.
- Ну, скорей же! Скорей! Давай! - молил ее и богов Барель.
Но, видимо, он был слишком большим грешником, и мольбы остались без ответа. В древнем механизме что-то не сработало, и дверь заклинило. Образовавшаяся щель была узка, но все-таки достаточна, чтобы попытаться в нее протиснуться. Филипп и Власт прошли без труда, а вот Амина безнадежно застряла. Тяжело дыша и кряхтя, служанка изо всех сил старалась все-таки протиснуться на другую сторону. Лицо няньки сразу посинело и покрылось потом, а глаза выкатились из орбит. С одной стороны ее за руку тянул Филипп, а с другой толкал Леон.
Входная дверь, не в силах сдерживать натиск, угрожающе затрещала.
Еще мгновение - и в комнату ворвутся враги. Леон изо всех сил придавил Амину. Раздался хруст костей, старуха, вскрикнув, захрипела. На Филиппа она свалилась уже мертвой. Но Барелю было не до сантиментов. Он и сам еле протиснулся в щель.
Они стояли на узкой площадке, от которой начиналась винтовая лестница, уходящая вниз. На стенах, покрытых толстым слоем пыли и паутины висели два светильника. Масла в них давно не было, а фитиль превратился в труху. Зато под одним, на "Вот гад! - заскрежетал зубами Леон. - Успел все-таки! Жаль, что Филипп его не добил. Надо было еще разок садануть по его подлой башке. Да и я тоже хорош!
Почему не сделал этого сам? Стал слишком жалостлив... Так долго не протянешь! Теперь Макрели вылезет из шкуры, а меня отыщет! Пора уходить. Но для начала хорошо бы их пугнуть, чтобы сразу не лезли в подземелье".
Опустившись еще на пару ступеней, Леон прицелился в щель. Как только в ее проеме возник силуэт, спустил тетиву. Раздался крик боли и отчаяния, а за ним последовали проклятия и посыпались стрелы.
Но они не могли достать Бареля, торопливо сбегавшего по ступеням вниз. По пути он подобрал светильник и теперь спешил к лодке, чтобы с Филиппом и Властом отправиться в плаванье по подземной реке, той, что унесет их в неизвестное, сумрачное будущее...
*Глава III*
*ТАНЕЦ****САЛАМАНДРЫ*
Штурм замка показался Фергюсту детской забавой. Мост через ров был лишь приподнят, а главные ворота хоть и заперты, но не охранялись. Во дворце тоже не сопротивлялись.
Вначале герцог, подобно раненому зверю, метался из комнаты в комнату, убивая всех попадавшихся под руку, но вскоре поостыл.
Невелика честь резать глотки зазевавшимся слугам да не успевшим сбежать солдатам, которые к тому же и не пытались отбиваться. Он быстро понял, что ни Лавры, ни Постава, ни наследников здесь не найти.
"Хоть враг и разбит, но полной победы нет, - думал он. - Главная цель так и не достигнута. Теперь придется гоняться за ними по всей Империи. А это ох как не просто!"
Но существовал еще и де Гри. Нужно подумать и о нем. Приставив нож к горлу очередного плененного слуги, Фергюст "настойчиво попросил" провести его в подземелье. Пока они спускались по лестницам, во дворце неожиданно вспыхнул пожар. Камень горел, как сухое дерево. Раньше такое диво герцог видел лишь однажды, - в злополучном замке Ралина. Клубы едкого дыма и гарь слепили, вызывали кашель и потоки слез и как бы настойчиво "советовали" отставить безумную затею и поскорее убраться восвояси.
То тут, то там вспыхивали языки пламени, а невыносимый жар забивал дыхание. Оставаться во дворце становилось сущим безумием. Но
Фергюст упрямо шел вперед. Телохранители один за другим отставали.
Вот и последний спуск. Его герцог преодолел один.
В коридоре, под лестницей, было жарко. Огонь сюда еще не добрался, зато дым стоял сплошной стеной. Лишь пройдя десяток шагов, герцог вновь обрел способность видеть. Вдоль стен, вырубленные в монолите камня И затворенные массивными дверьми, словно клети диких зверей, выстроились в ряд камеры узников.
- Рич! де Гри! Отзовись! Ты слышишь меня? - раз за разом срывающимся голосом кричал Фергк?ст. Но ответом ему был лишь шум бушующего наверху пожара-
Все еще надеясь найти друга, он стал распахивать незапертые двери. Вот, в самом конце коридора одна не поддалась. Отодвинув массивный засов, Фергюст с замиранием сердца заглянул в нее. В глубине, возле самой стены, кто-то сидел.
Прежде чем войти, герцог еще раз оглянулся. Огонь проник уже и в подземные казематы. Пути к отступлению не осталось.
/"Я /и барона не спасу, и сам погибну!" - наконец-то мелькнула здравая мысль.
Ну, а дальше все слилось одном в чутком кошмаре. Согнувшись в три погибели, Фергюст протиснулся в камеру. Человек, прикованный к стене, был еще жив. Услышав шум, он медленно поднял мутный взгляд.
Затем почти сразу безразлично отвел в сторону.
О ужас! В страшном безумце Фергюст признал своего любимца де
Гри. - Всемогущие боги! Рич! Что они с тобой сделали! -простонал пораженный герцог. В глазах у него потемнело, а по щекам побежали слезы. - Клянусь! Постав заплатит страшную цену! О, де Гри! Мой де
Гри! Взгляни на меня еще раз! Прошу тебя! Ведь это я! Фергюст! Я пришел за тобой, дружище! Мы уйдем отсюда вместе. Ты не можешь, не имеешь права теперь умереть.
Сказав это, герцог, проявив чудеса силы, разогнул Перлоном звено цепи. После чего крепко прижал друга к груди. Рич, вздрогнув и немного отстранившись, посмотрел Фергюсту в глаза. От титанического усилия его бледное, похожее на маску, лицо покраснело, а на шее канатами вздулись жилы. Взгляд барона вдруг приобрел осмысленное выражение. Из запавших высохших глаз скатилась скупая слеза. -Мой господин!.. Вы не забыли... Вы... пришли... Но... Но... слишком поздно! Я недостоин Вашей милости...
Де Гри жутко взревел и, вырвавшись из объятий друга, метнулся в сторону. С необычайной для истощенного тела силой он ударился головой о каменную стену. Череп, не выдержав столкновения, лопнул.
Мертвое тело сползло на пол, оставляя за собой кровавый след.
Фергюсту вдруг показалось, что сердце в груди перестало биться.
Холод ледяными тисками сжал душу. Потрясенный, он наклонился над бездыханным телом.
- Ну что же ты наделал! Зачем? Зачем!? - беззвучно рыдал он.
Хотя, окажись герцог на месте де Гри, наверно, поступил бы так же.
Пожар тем временем охватил все подземелье.
"Еще немного, и я сгорю в одном погребальном костре с де Гри! Ну что ж! Наверно, это будет справедливо!" - решил Фер-гюст и, не желая более медлить, подняв на руки тело мертвого друга, шагнул в пламя.
Он был готов ко всему: невыносимой боли, мгновенной смерти, забвению, - но увидел Нико. Теперь саламандра явилась к нему не тем прыгнувшим с рук Лавры маленьким, ласковым зверьком. Нет! Она была огромной, выше человеческого роста, а глаза сияли до боли знакомым светом. Ударив хвостом, шалунья осыпала его с ног до головы снопом искр и, словно поманив за собой, исчезла в огне.
Фергюст шагал сквозь пламя. На нем горели одежда и кожаные ремни, плавились золотые украшения, в руках обугливалось тело друга
- лишь он сам да волшебный меч Перлон оставались невредимы.
Он вышел из дворца, словно демон пылающей преисподней. Явился из языков пламени, клубов дыма и гари, весь черный и пугающе зловещий.
Столпившихся возле дворца солдат такое зрелище привело в ужас.
Пораженные, они замерли, а затем пали ниц, не в силах поднять глаз.
Уж больно страшен был его лик.
Фергюст же, не осознавая того, что произошло, незряче брел до тех пор, пока не наткнулся на грубо сколоченный настил, на котором в ворохе окровавленного тряпья с арбалетной стрелой в груди лежал
Симон Макрели. Граф еще дышал, но его минуты были сочтены. Сквозь тугую повязку проступала кровь. Черты лица заострились. Трехглавый уже мчал за ним на огненной колеснице.
Герцог, словно наткнувшись на невидимую преграду, замер. Новое несчастье вернуло его в реальный мир. Опустив на землю обгоревший труп де Гри, он медленно опустился на колени.
- Симон! О боги, теперь ты, Симон! Неужто и ты уйдешь отменя!?
Мой верный друг! Проклятье! Проклятье! - Фергюст,подняв глаза вверх, яростно погрозил небесам кулаком, послечего, склонившись к груди графа, беззвучно зарыдал. Вот толь ко слез в его глазах сегодня уже не осталось.
Окружившие господина телохранители отпрянули. Рыжие волосы герцога не поддавшиеся даже огню, враз побелели. Открыв глаза, умирающий граф хотел поднять руку, но не смог, собрав остатки сил, он произнес:
- Срок пришел, и я ухожу. Но остается мой сын. Прошу Вас, позаботьтесь о нем. Передайте Мартину графскую печать и отцовское благословение и не судите строго шалопая. Придет время, и он станет вашим верным слугой. Заменит отца... Симон сделал паузу. Веки бессильно опустились, и он уже еле слышно шептал:
- Я чувствую, рядом Рич. Его душа ждет! Она здесь. Дайте мне его руку...
Стоило Симону прикоснуться де Гри, как на его лице расцвела счастливая улыбка.
С губ слетели последние слова:
- Я иду к тебе, Рич...
Друзья уходили в мир теней вместе, так же, как шагали по ухабистой дороге жизни.
Во время штурма у торинцев погиб лишь один человек. По жестокой иронии судьбы им стал граф Симон Макрели.
- Кто убил Макрели? - прорычал Фергюст. - Кто сделал это? Кто?
Я вас спрашиваю! Как вы посмели его не уберечь!?
Солдаты, уже поднявшиеся на ноги, в страхе подались назад. Теперь герцог оказался в центре большого круга. У ног лежали мертвые друзья.
- Отвечайте! Кто убил Макрели? - словно чудовище ревелон. - Никого не пощажу!
Капитан личной охраны Симона, обречено склонив голову, тихо произнес:
- Леон Барель! Это он... он увел подземным ходом сыновеймаркграфа и ранил Его Светлость. Догнать их мы не смогли -дверь была закрыта, а в замке вспыхнул пожар. Тот же Барель похитил из Кридаде Гри...
- Вину свою смоете кровью! - проскрежетал зубами Фер гюст. - Кровью!.. Бареля же я достану хоть из-под земли! Пустьчерез год, пусть через век, но найду! Он еще пожалеет, чтородился на свет!
Клянусь памятью друзей!..
На сей раз герцог дал волю гневу. Сдержать его ярость никто не посмел. Рассудительного Макрели рядом уже не было, а никто другой этого сделать не мог. Фергюст не стал утруждать себя возведением виселиц или отсечением голов. Не нашлось у него времени и на более изощренные пытки. Вот если бы попался проклятый Барель! Тогда - иное дело. А так, все решалось предельно просто.
Пленников по одному подводили к краю рва. Каждому Фергюст задавал одни и те же вопросы:
- Куда подевался маркграф? Где его сыновья? Где Барель? Знаешь
- говори! Это сохранит твою жизнь.
Ответив - "не знаю", несчастный летел на торчащие из воды заостренные колья. Везло тем, кто умирал сразу. Но таких были единицы, в основном муки длились часами. Тишину летнего утра наполнили душераздирающие вопли и страшные проклятия. Такой жестокости от Фергюста никто не ожидал. Сердце его окаменело, а душа выгорела дотла. В темных глазах правителя Торинии до сих пор играли отблески пламени, смешавшиеся теперь с черным холодом безумия. Из двух сотен приговоренных к смерти осталось около десятка. Все они в обмен на жизнь предали маркграфа. Герцог вел допрос сам. Шестеро указали одно и то же направление, сказав, что Постав с герцогиней и сотней телохранителей ушел подземным ходом в направлении перевала
Черной смерти. Там, в проклятых богами и людьми местах, затаилось мифическое урочище Саламандр. Фергюст почему-то сразу им поверил.
Что это правда, подсказывало чутье. Он немедля отдал приказ готовиться к погоне. Остальных четверых, путавшихся и явно лгавших, велел повесить.
Если о Гюставе кой-какие сведения все же удалось собрать, то о
Бареле, Филиппе и Власте никто ничего не знал. Они, уйдя в потайной ход, словно растаяли в воздухе, а может быть, сгорели вместе с замком. Но в этом Фергюст сомневался.
- "Чуть позже я обшарю всю Империю, - клялся себе герцог. - Не пожалею ни времени, ни денег, но отыщу всех троих. А пока - в погоню! Нельзя терять ни минуты! Там, где прошел Постав, пройду и я!"
С собою властелин Торинии взял личную охрану, лучших людей
Макрели да еще солдат, умеющих сражаться в горах. Всего набралось до полутысячи. Часть оставшихся войск ожидала его возвращения в Лоте, ну, а основные силы немедля уходили в Тор, увозя с собой забальзамированные тела друзей. Фергюст решил похоронить их рядом со своей родовой усыпальницей, там, где когда-то навеки упокоится сам.
После того, как погиб граф Симон Макрели, а герцог бросился догонять сбежавшего кузена, Асис совершенно неожиданно оказался на свободе. Им никто не интересовался, и в этом он увидел добрый знак.
Похоже, боги наконец-то повернулись к нему лицом. И теперь купец смог заняться тем, за чем, рискуя жизнью, отправился в столь дальний путь. Юргис почему-то был уверен, что его жена и дочь где-то здесь, в Лоте. И, как показало время, не ошибся.
После казней на город пало покрывало страха. Жители старались не высовывать носа из наглухо закрытых жилищ. Но грабежей и пожаров, к счастью, удалось избежать. Утолив жажду крови, а возможно в глубине души и жалея о содеянном, Фергюст строго-настрого приказал местных жителей не трогать и насилия не чинить. В основном пострадали богатые дома, в которые "освободители" успели наведаться до указа.
Невзрачное жилище посредника Юргиса в Лотширии не входило в их
Лусис понял, что выбора ему не оставляют. Вновь нахмурив брови и раздраженно передернув плечами, фыркнул:
- Как хочешь. Мое дело предупредить. Пусть будет по- твоему. Я дам провожатого.
Юргис про себя, продолжил: "... на тот свет! Ну, да ладно, - подумал он. - Мне бы только выбраться из этой мышеловки да найти своих. Останусь жив - обязательно сочтемся!"
Лусис тем временем исчез из комнаты. Вернулся он через пару минут в сопровождении коренастого рябого слуги с бегающими глазками.
"С таким гаденышем нужно держать ухо востро, - решил Юргис. - Того и гляди - пырнет ножичком в темноте, благо сейчас убийцу и искать никто не станет".
- Лузга отведет к дому Бареля, но ждать не станет. Сразу уйдет,
- предупредил Лусис. - Расспрашивать его бестолку -он немой. И запомни,Асис, если вас схватит стража, я ни причем. Ты, конечно, можешь болтать все, что пожелаешь, но укажешь на меня - тебе же хуже. Мне, поверь, тоже есть, что рассказать...
Угроза компаньона показалась купцу вполне реальной. Кто как не
Лусис знал о всех его шпионских делишках. В один миг бывшие подельники стали смертельными врагами. Уходя, Асис поклялся, что при первой же возможности отправит бывшего компаньона в мир теней.
Пропустив Лузгу вперед, купец тихо, крадучись, словно тень, пошел за ним следом. Рука его невольно раз за разом прикасалась к спрятанному за поясом дедовскому кинжалу.
Город утонул в фиолетовых сумерках. Лишь кое-где мелькали отблески факелов да слышалась солдатская брань. Внезапно тишину разорвал истошный женский вопль. Асиса словно стеганули кнутом. Ему вдруг показалось, что кричит его Лорис. Тряхнув головой, он попытался отогнать наваждение. Но крик повторился, хотя уже тише, заглушаемый торжествующим гоготом, извергаемым пьяными глотками.
Где-то недалеко, нарушая указ Фергюста, "шалили" солдаты.
Путь к дому Бареля оказался неблизким. Пришлось шагать через весь город на противоположную окраину. Стоял он особняком, удобно пристроившись на вершине небольшого холма. Чтобы к нему пройти, нужно было преодолеть поросшую кустарником ложбину. Провожатый, сбежав по тропинке вниз, замедлил ход. Постоянно ожидавший подвоха
Асис был на стороже - предусмотрительно вытянул из-за пояса кинжал. "Немого" ввела в заблуждение неказистая фигура купца, он явно недооценил его возможности. Лузга собирался прирезать Юрги-са, как жирного борова, но просчитался и сам получил кинжалом в живот и медленно осел на землю.
Асис специально метнул кинжал так, чтобы только ранить врага. Он до сих пор не был уверен, что его ведут в нужном направлении.
Склонившись над стонущим Лузгой, купец сердито прошипел:
- Я спрошу тебя только раз... Слышишь, раз. Скажешь правду - будешь жить, солжешь - вернусь и перережу глотку. Куда ты меня завел? Где дом Бареля?
"Немой" неожиданно заговорил. Страх смерти быстро излечил его от тяжкого недуга:
- Пощадите, господин! Я все скажу! Я не хотел... Меня заставил
Лусис... Помилосердствуйте...
- Говори, мерзавец! - ударив его ногой, прервал причитания купец.
- Да, это дом Бареля, я... я...
Асис хотел прикончить проводника сразу, но, сдержавшись, дослушал до конца, и был вознагражден за терпение:
- ... я караулил здесь все ночи... В нем кто-то живет... я видел... толстяк выходил... Это не Барель... Леона я узнал бы сразу... Пощадите...
- Говори! Хочешь жить, говори!
- Вчера я подобрался ближе... Когда толстяк вернулся, дверь ему открыли на условный сигнал. Делал он вот так... - и "немой" простучал ладонью по земле замысловатую дробь.
- Ты не ошибся? - переспросил купец. - Ну-ка, повтори еще разок.
- Верно, господин, - прохрипел раненый. - Точно так. Вы обещали... Я все рассказал... Даже Лусис не знает...
Не обращая больше внимания на мольбы, Асис с удовольствием наступил рябому на горло. Под ногой хрустнули хрящи было нечего.
Ведь "черным" перевал назывался не только потому, что горы по другую сторону окрасились в черные цвета, но и по названию страшной болезни, от которой умирало большинство рискнувших в погоне за богатствами его пройти. Смерть к безумцам являлась в страшном обличий. Сначала выпадали волосы и зубы, молодые люди за неделю превращались в немощных старцев. Затем у них на теле появлялись незаживающие язвы, и в ужасных муках бедняги отходили в иной мир.
Прикасаться к изгоям и то было опасно. Руки нарушивших табу краснели и месяцами гноились. Нет, не зря старейшины наложили на эти места строжайший запрет. Те немногие, кому все-таки удавалось выжить, становились проклятыми навек. На протяжении поколений за безрассудство родителей расплачивались дети. Они рождались уродами и служили предостережением всем тем, кому не давали покоя богатства урочища Саламандр.
Но не только человеку урочище за Черным перевалом приносило несчастья. Сама природа здесь была иной, чуждой остальному миру, жестокой и страшной. Скрюченные деревья-великаны напоминали приготовившихся к прыжку кровожадных чудовищ, огромные летучие кровососы гнездились в ветвях, а по земле сновали ядовитые гигантские пауки, один укус которых за минуты лишал человека жизни.
Но все же главными убийцами оставались ворки. Здесь они водились сотнями. Их вой вместе с хлопаньем крыльев летучих вампиров, раздающийся в темноте, холодил в жилах кровь даже у самых отчаянных храбрецов. Да и сами ночи могли ужаснуть кого угодно.
Желто-зеленоватое свечение придавало окружающему миру жуткий, потусторонний вид. Достаточно было провести пару дней за перевалом, и смельчака поджидала верная гибель.
Конечно же, самым удивительным местом здесь было урочище
Саламандр. - огромная каменная чаша, вознесшаяся над остальным миром. Заглянуть в нее - значило умереть. Поэтому никто толком не знал, что у нее внутри. Рискнувшие добраться сюда авантюристы быстро собирали рассыпанные возле урочища самоцветы и спешили унести ноги.
От них-то и были получены те немногие разрозненные и часто противоречивые сведения об этих гиблых местах. Смерть за Черным перевалом подстерегала везде: и на земле, и в воздухе.
Здравомыслящий человек обходил запретные тропы десятой дорогой. Но
Лавра стремилась именно сюда. А за ней, подобно зомби, следовал уже не отдающий себе отчета ни в чем Гюстав. Маркграф даже не заметил, что на последнем Рубиконе его бросила охрана. Не желавшие бездумно следовать к страшной кончине телохранители повернули обратно. Но судьба отнеслась к беглецам не особенно благосклонно. Почти сразу же они наткнулись на людей герцога.
Завязалась короткая, но кровопролитная битва. Со стороны могло показаться, что глотки друг другу режут мертвецы, настолько ужасным был вид сражающихся. Измученные и почерневшие, дрожащими от слабости руками они молча отправляли друг друга в мир теней. Не обращая внимания на раненых, Фергюст последовал дальше, за перевал. Теперь за ним шла лишь кучка уцелевших солдат. Но и они постепенно один за другим отставали. Присевший отдохнуть и на мгновение забывшийся, частенько уже не вставал, становясь добычей сползавшихся со всех сторон пауков. Фергюста же, казалось, хранила какая-то сверхъестественная сила. Тропа, по которой он теперь почти бежал, становилась шире и превратилась в абсолютно черную. С нее исчезло все живое, даже ядовитые пауки. Спустя пару часов рядом с герцогом шли всего три человека, да и те валились с ног.
Наконец впереди, обрамленная огромными валунами, показалась Чаша
Саламандр. Хотя правитель Торинии никогда раньше ее не видел, но сразу же узнал. Несомненно это оно - самое страшное и загадочное место в его владениях. При более внимательном взгляде огромные камни складывались в фигуры трех гигантских ящериц, поддерживающих головами каменную чашу. Было ли так на самом деле, или только пригрезилось, теперь неизвестно. Увидел Фергюст и беглецов. Их было всего двое. Впереди шла Лавра. Она, словно ящерица, ловко скользила меж камней, поднимаясь все выше и выше. Герцогиня с каждой секундой неотвратимо приближалась к заветной цели. Гюстав же безнадежно отстал. Что заставляло безумца следовать за миледи? Этого, наверняка, не знал и сам маркграф. Каждый шаг давался Поставу с огромным трудом. Наконец, подойдя к невидимой грани, он замер, после чего, медленно обернувшись, посмотрел в лицо приближавшемуся
Фергюсту. В его глазах зияла пустота: не было в них ни раскаяния, ни гнева, ни страха. Словно он сам испил до дна наполненную до краев
"чашу забвения". Маркграф медленно сел на большой черный камень.
Лицо его побагровело, глаза выкатились из орбит, а губы стали черными, подобно камню, на котором он сидел. Золотая цепь, олицетворявшая верховную власть в ныне несуществующем маркграфстве, превратилась в удавку (как бы порадовался, глядя на это зрелище, Асис Юргис). Именно таким видел кузена Фергюст в своем кошмаре в замке Ралина. Приговор судьбы свершился - Постав
Лотширский отошел в мир теней.
Не остановившись возле мертвеца и не испытывая какой-либо радости или чувства удовлетворенной мести, Фергюст последовал за
Лаврой. Она тем временем уже скрылась в огромной каменной чаше.
Вскоре к ней добрался и герцог. Последние метры ему пришлось карабкаться на четвереньках. Руки быстро покрылись кровоточащими ссадинами. Уцепившись изувеченными пальцами за край чаши, Фергюст заглянул вовнутрь. Вначале его поразила абсолютно гладкая, черная зеркального блеска поверхность, отражавшая дневной свет. Успел он разглядеть и лежавшую в самом центре жену. Далее последовала вспышка огня. Гигантские языки пламени взметнулись высоко вверх. Одежда
Лавры сгорела в миг, но ни крика боли, ни стона. Наоборот, огонь стал для нее живительным эликсиром. Вначале она присела на корточки, а затем, нагая и невообразимо прекрасная, поднялась во весь рост, протягивая руки к небесам. Герцогиня сама была огнем. Он ласкал и оберегал ее прекрасное тело. Волосы приобрели пламенно-рыжий оттенок, в глазах светился экстаз. Внезапно в пламени появились силуэты гигантских ящериц. Саламандры исполняли невиданный ранее смертными магический танец. Среди них Фергюст узнал и свою старую знакомую - Нико. Сейчас она была на вершине могущества и блаженства - всесильная и неуязвимая. Мифические существа в фейерверке действа время от времени сливались с пламенем воедино, чтобы, разделившись, явиться вновь, изумляя своей красотой и грацией.
Порыв Лавры был настолько очевиден, что не оставалось и тени сомнения - она стремилась всей своей сущностью к огненной стихии.
Наступил миг, невидимый барьер пал, и она превратилась в саламандру, сразу влившуюся в искрометный хоровод подруг. Движения танцовщиц все ускорялись. Уже нельзя было выделить в фантасмагории красок и огней отдельные фигуры. Последовала яркая вспышка и взрыв. Во все стороны брызнули драгоценные самоцветы. Фергюст же в это мгновение ослеп. Глаза уже не видели, но в мозгу продолжали роиться яркие картины. Он заново проживал жизнь...
...Видел седого Тора и еще совсем молодого отца... Становился правителем герцогства, держа в руках волшебный Перлон... Рыдал вместе с верными Макрели и де Гри над мертвыми женой и сыновьями...
Боролся за власть, покоряя упрямых и спесивых феодалов... Переживал распад и возрождение Империи... Отправлялся с друзьями на коронацию
Ригвина в Крид... Пристально вглядывался в темноту ночной реки, желая рассмотреть, кто же плывет в маленькой лодочке... Переживал мгновенья безумной любви с Лаврой... Горел в замке Ралина... Держал волшебную малышку Нико на ладонях... Помогал Лавре восстанавливать храм Перуна... Впервые увидел родившуюся дочь!..
"Как я мог так жестоко и равнодушно встретить ее появление на свет?!! Моей Софьи! Успею ли я теперь искупить свой грех?" - эти мысли на какой-то миг прервали видения.
И вновь они завладели сознанием герцога.
...Исчезновение жены, война с маркграфом Лотширским... Смерть друзей... Погоня за Поставом и миледи... Лавра в центре волшебной чаши... и сноп огня.
Фергюст ощутил, как неведомые могущественные силы разрывают его тело и душу на части. Нечеловеческая боль пронзила его существо...
Сознание, не выдержав мук, угасло. Сотрясаемый судорогами герцог скатился вниз по склону. Полузакрытые глаза остекленели, а из прокушенной губы по серому с синими пятнами лицу, смешиваясь с пеной, стекали капли крови. Казалось, что часы его сочтены.
Но Создатель, так "щедро" наградивший в свое время Лаврой, решил по-иному. Постепенно дыхание Фергюста выровнялось, судороги прекратились, а лицо приобрело обычный вид. Вскоре он уже сидел на камне, удивленно озираясь по сторонам. Туман в голове несколько рассеялся, сознание прояснилась. Силы понемногу возвращались в измученное тело. Вспомнив о жене, до сих пор лежащей в Чаше, Фергюст вновь стал карабкаться вверх. Добравшись до края и преодолев владевшие им сомнения и страх, вновь заглянул во внутрь. На этот раз ничего не произошло. Не вспыхнуло пламя и не явились из потустороннего мира саламандры... Только поверхность стала еще черней. Это царство черного цвета нарушало лишь белое пятно обнаженного женского тела, лежавшего чуть в стороне от центра.
Не надеясь найти Лавру живой, но и не желая ее здесь оставлять, герцог, перевалившись через край, скатился на дно. Поверхность, выглядевшая сверху гладкой, на самом деле была шершаво-пористой...
Почему-то не решаясь сразу подняться на ноги, Фергюст подполз к неподвижному телу на четвереньках. Склонившись над женой, он изумленно ахнул: Лавра - жива! Не веря своим глазам, герцог прикоснулся к ее груди и услышал биение сердца. Кожа миледи была настолько горячей, что Фергюст инстинктивно отдернул руку. В забвение кануло все: ревность, обида, горечь потери друзей, реки пролитой крови и тысячи смертей... Он по-прежнему безумно любил Лавру.
"Неужто мне удастся ее вернуть?" - думал герцог.
- Лавра! Лавра! Очнись! - с надеждой и мольбой в голосе просил торинский правитель. - Я умоляю тебя, вернись в наш мир! Заклинаю, любимая, нашей дочерью! Не оставляй нас одних!
В ответ на отчаянный зов герцогиня приоткрыла глаза и вновь плотно сомкнула веки.
"Она будет жить! Ее необычайная внутренняя сила должна превозмочь болезнь!" - думал он, укутывая возлюбленную в рваный плащ и беря на руки.
Шаг за шагом, превозмогая слабость и сгибаясь от тяжести, герцог шел вверх. Но чаша не желала отпускать пойманную добычу. Нога
Фергюста подвернулась, и он вместе со своей драгоценной ношей опять скатился вниз. Новая попытка тоже оказалась неудачной. Лишь на третий раз, превозмогая боль в разбитых руках, дрожь в коленях и почти ничего не видя из-за слез, предательски застилавших воспаленные глаза, - он все же добрался к цели. Перевалившись через край, начал не менее мучительный спуск. То падая, то поднимаясь, думал лишь об одном - как уберечь от ударов Лавру.
Казалось, мучениям не будет конца. Но вот, когда совершенно обессилевший Фергюст думал, что уже не поднимется, его подхватили чьи-то сильные руки. Он увидел Вострока. Капитан охраны первым пришел на помощь своему повелителю. За ним подоспели и другие. Глядя на своих лучших солдат, Фергюст ужаснулся их плачевному виду.
Оборванные, с почерневшими лицами и горящими болезненным огнем глазами, они скорее напоминали покойников, чем живых людей. Наскоро соорудив некое подобие носилок и уложив на них Лавру, отряд двинулся в путь. Фергюст хотел во что бы то ни стало до ночи выйти к перевалу.
Однако очень скоро стало ясно, что это выше их сил. Когда Оризис коснулся верхушек деревьев, до перевала еще оставалось часа четыре ходу. Для ночлега герцог выбрал опушку рощи, вплотную подступающую к черной тропе. Он велел за оставшееся до темноты время собрать как можно больше дров. Чувствуя, что от этого зависят их жизни, солдаты старались, и гора дров росла. Казалось, что их уже довольно, но герцог требовал:
- Рубите еще! Больше! Больше!
Затянувшиеся сумерки внезапно сменила ночь. Сказать, что вокруг стало намного темней, было нельзя. Видимость осталась почти та же.
Просто вечерний сумрак внезапно окрасился в зелено-желтые тона.
Сквозь это жуткое свечение звезд на небе видно не было. Лишь взошедшая над горизонтом Тая умудрялась пробиваться к земле своими лучами. В воздухе с разных сторон раздавалось хлопанье крыльев и какой-то холодящий кровь свист. От него начинала кружиться голова, а ноги бессильно подкашивались. Отовсюду слышались жалобные крики и звуки падающих тел.
- Быстро ко мне! - изо всех сил крикнул Фергюст. - Разводите огонь!
Вспыхнувший костер, плотным кольцом окруживший оставшихся в живых торинцев, своим пламенем отпугнул не только непрошеных гостей с воздуха, но и остановил вышедших на охоту ворков. Те, истошно воя, ходили кругами вокруг костра и даже умудрились затеять драку между собой, но преодолеть Время шло, а места торинских правителей в усыпальнице пустовали. Никаких признаков черной болезни ни у
Фергюста, ни у Лавры не появилось. Наоборот, миледи немного пришла в себя, хотя по-прежнему хранила молчание. Иногда она заходила в комнату дочери, брала малышку на руки и внимательно смотрела ей в глаза, словно желая что-то в них прочесть. Потом, тяжело вздохнув, отдавала ребенка кормилице и молча уходила прочь...
Накануне ночи двойного полнолуния герцогиня сняла со своей груди никем не виденный ранее амулет с зеленым камнем и надела девочке на шею. В тот же вечер Лавра закрылась в часовне Перуна и... навсегда исчезла. Утром дверь пришлось взломать. На полу, возле чаши с изображением танцующих в пламени саламандр, еще тлели угли, а у алтаря лежали магические книги и одежда миледи. Фергюст чувствовал, что на этот раз искать жену бесполезно - она ушла в тот мир, над которым он не властен.
*ЭПИЛОГ*
Минуло семнадцать лет...
"Много воды за это время утекло в реках, еще больше песка унес в даль ветер. Лишь розы Торинии по-прежнему неповторимо прекрасны...
Подросло молодое поколение, а я совсем ослаб", - так размышлял седой герцог, медленно поднимаясь с трона. Теперь волшебный Перлон заменял ему посох.
Воспоминания, растревожив душу, влекли Фергюста в храм Перуна, некогда восстановленный из руин по настоянию Лавры. Туда, откуда миледи канула в вечность. Туда, где так любит бывать их Софья.
Медленно, по-стариковски неверной, шаркающей походкой, герцог бредет к утопающему в розах святилищу. Проходя по благоухающей аллее, он всегда думает одно и то же:
"Кем же была моя жена? Человеком или демоном?"
Этого Фергюст не понял до сих пор. Он знал лишь одно: ее любовь, а может быть, всего лишь прихоть, оставили в судьбе неизгладимый след, позволили прикоснуться к тому, что не дано простому смертному.
ОН ВИДЕЛ ТАНЕЦ САЛАМАНДРЫ! Танец, опаливший судьбы других и забравший множество жизней. Ну а что же он сам? Пламя до сих пор ласкает его тело, не оставляя ожогов. По воле богов сей необычный дар унаследовала и дочь.
Софья! Но кто же в таком случае она? Наследница престола, роза
Торинии, как величают ее в герцогстве? Или, быть может, в чем трудно признаться даже самому себе, демоническое существо - дочь саламандры?
Фергюст не раз, стоя на коленях в храме, мысленно задавал этот вопрос основателю своего рода, так почитаемому и любимому Лаврой богу Перуну. Но тот, в ответ, с иронией глядя на просителя, загадочно улыбался и при этом как бы говорил:
- Потерпи, старик, еще немного. Истина, которую ты так ищешь, где-то совсем рядом...
Волшебный танец саламандры
Мечтал я в пламени увидеть,
Познав законы мирозданья
Хотя б на шаг вперед предвидеть.
Понять, в чем скрыта суть явлений,
Тех, что судьбой нашей зовутся,
Увидеть нити Ариадны,
Которые в клубок плетутся.
Пройти огонь, пройти и воду,
Услышать медных труб звучанье,
И прикоснуться вновь к любимой,
Хотя б еще раз, на прощанье.
Увидеть взор ее волшебный
В котором может вспыхнуть пламя,
Познать восторг прикосновенья
И поцелуй сорвать на память...
Но зря фанфары не играют,
А пламя часто обжигает.
Подобно грезам на рассвете
Мечты меж пальцев убегают.
Печаль оставят на ладонях,
С тоской несбывшихся желаний,
Любви руины под ногами -
Как горький плод воспоминаний
И только время все оценит,
Смешает радости с печалью,
И бремя мудрости подарит,
Но слишком поздно, на прощанье...
*ТАНЦУЮЩАЯ****В ПЛАМЕНИ*
О молодость! Чудесный дар богов!
Полет сердец лишенный всех оков!
И неуемное кипение страстей,
И ожидание счастливых лишь вестей.
Рассвета свежесть. Чистый первый луч,
Метнувшийся с небес меж грозных, темных туч,
И осветивший утро бытия,
В свои объятья принял он тебя.
И возлюбивши молодость твою,
Вложил в уста волшебное - люблю!
А даровавши чистоту души
Просил тебя: - лишь веру сохрани!
И пронеси ее через года,
Закону чести - верен будь всегда,
Утратив часть - ты потеряешь все,
Продашь лишь кроху - ты уже ничто!
Восторг любви, безумие печали
Надеждой счастья молодость венчали.
Но сможешь, пронести ли сей венец?
Иль уронив его, найдешь здесь свой конец.
Пролог
Хвост дракона, словно смертоносный меч, разрубил ночное небо на две почти равные части.
Всегда неимоверно глубокое, пронизанное мириадами особенно ярких в конце лета звезд - сейчас, оно поблекло, затаилось. Даже извечные сестры-соперницы за трон королевы ночи Тая и Гея, спрятавшись за молочной вуалью, не рисковали открывать свой лик.
На небосклоне властвовал лишь он один, прилетевший из невообразимой дали, посмевший соперничать с самим Оризисом, не желавший уступать ему место даже днем. Непослушные звезды, дракон играючи швырял вниз, сжигал яркими точками, нещадно сек землю огненным дождем. И пусть его капли не достигали цели, сгорая по пути, но страх наполнил души людей, заставил умолкнуть птиц, а зверей забиться глубоко в норы.
Лишь ворки, поднимая мохнатые морды кверху, злобно скаля зубы и сверкая желто-зелеными глазами, тянули свою жуткую погребальную песнь. Она спустились с Лотширских гор, оставив без присмотра
Урочище Саламандр, где раз за разом сверкали молнии, не сопровождаемые привычными раскатами грома, подошли вплотную к стенам
Лота. Они несли с собой смерть, вселяли ужас в сердца затаившихся за деревянными стенами людей и уходили лишь на рассвете, чтобы с наступлением сумерек вернуться вновь...
В Торе не было ворков, но страх крепко держал его жителей холодными, липкими пальцами за горло. Вместо беспощадных бестий в город проникли укутанные в мышино-серые рясы служители Создателя во главе с немощным Фергюстом. С пеной у рта они предрекали еретикам геену огненную. Призывали раскаяться, придти в лоно Истинной Веры, разрушить храмы языческих богов.
Наступили смутные времена...
Далеко-далеко, за горным перевалом, среди холмов и бескрайних полей Дактонии тоже было неспокойно. Гордые дактонцы, не склонившие голов, а так, лишь чуть нагнувшие их перед Создателем, презрительно смотревшие в лицо смерти легионов герцога Ригвина, семнадцать лет тому назад пришедших наказать их за гордыню и непослушание. Они не могли не видеть дурных предзнаменований: птиц, на месяц раньше улетевших за Мильское море, рыжих трудяг-пчел да мохнатых шшелей, упорно не желавших покидать свои ульи. А также трусливо подвывавших на Небесного дракона собак, ранее не боявшихся бросаться на случайно забредшего в их края одинокого ворка. На стремительно дорожавшие зерно, сушеное мясо и рыбу...
Да что там гадать... Прилетавший раз в триста лет Небесный дракон знаменовал беду. Его тень пала на землю...
Часть І
Леон за эти годы ничего не забыл... Ничего...
Ни яркого, слепящего в кромешной мгле, света факелов потрескивавших в руках Филиппа и Власта, ни угрюмых каменных сводов беспощадно сжимавших, то будто сжалившись, на время отпускавших подземную реку из вечного плена; ни журчания ее мрачных вод, вселяющих в душу страх - то стремительно несущихся в узких местах, то плавно текущих в широких галереях.
Холод, царивший в подземелье, казалось, терпеливо дожидался своего времени, чтобы вырваться на поверхность и завладеть всей
Лотширией, открыть дорогу колючей и безжалостной горной зиме.
Сейчас, он пробовал силы на беглецах - заставлял их тела дрожать, а руки и лица неметь.
Леон не столько греб, сколько осторожно направлял ход лодки. Одно движение и все - смерть. Трехглавый нетерпеливо поджидал момент, когда они окажутся в воде.
Барель старался не смотреть на факел в руке сидящего на носу лодки Филиппа. Тогда он надолго терял ориентацию и, даже закрывая глаза, видел лишь пятно света. А этого допускать ни в коем случае было нельзя...
А вот думать можно... И даже - очень и очень нужно...
Могильную тишину нарушали только всплески весел, негромкое хныканье дрожавшего от холода Власта, да недовольное сопение Филиппа.
"Глупость! Какая глупость! - размышлял Леон. - Мы же замерзнем раньше, чем умрем с голоду. И о чем только думал Гюстав? Золотом и каменьями сыт не будешь, не согреешься. Неужто забыл о такой
"мелочи"? Не может быть..."
- Филипп, маркграф о провианте, одежде тебе ничего не говорил?
Ну-ка, вспоминай! Без них нам не выжить.
- За первым поворотом должен быть тайник...
- Чего же ты молчишь?
- Так мы еще не доплыли... Придет время, скажу...
"Вот, гаденыш, не верит! - Подумал Леон, уловив страх и недоверие в голосе мальчишки. - Думает, прирежу. Понимает, что их жизни в моих руках. Сам, наверное, так бы и поступил".
Невольно вспоминалось, как он добивал раненого головореза стулом.
"А ведь верно мыслит! Достойный сын своего батюшки. Пожалуй, для меня это самый лучший выход".
Но Леон знал, что так не сделает. И вовсе не из-за клятвы, данной
Гюставу, - и без этого слишком много на его совести гнусных делишек... Взять хотя бы - Де Гри... Детей он постарается спасти и пристроить... А там,.. там будет видно.
Мерцающий свет факела выхватил из кромешной тьмы мысок, за которым река делала крутой поворот, металлический штырь с кольцом и каменные ступеньки, поднимавшиеся по склону вверх.
- Похоже, здесь... - неуверенно прошептал Филипп.
Но Барель уже догадался и сам. Причалив к пологому месту, скомандовал:
- Ну-ка, Филипп, давай на берег, привяжи лодку.
Сам же, взяв факел, помог выбраться Власту.
Через каждые десять ступеней на таких же штырях, что и у воды, были привязаны сухие просмоленные факелы долгие годы дожидавшиеся огня. Они весело вспыхивали, как бы приглашая подниматься выше.
Лестница упиралась в металлическую дверь с ручкой в виде оскаленной морды ворка.
Филипп протянул отцовский перстень:
- Там, под ручкой,.. нужно вставить и прижать,.. а уже затем повернуть...
Дверь легко ушла в сторону, открыв вход в пещеру. Только Леон намеревался переступить порог, как сзади раздался неуверенный голос
Филиппа:
- Барель,.. погоди. Сразу входить нельзя. Отец велел,.. велел немного подождать... Мы услышим...
Нога Леона, не успев опуститься на пол, застыла, а затем осторожно вернулась в исходное положение.
Раздался щелчок, прозвучавший в тишине пронзительно громко.
- Все, теперь можно идти...
"Он хотел меня убить, - понял Барель, - передумал лишь в последнее мгновение. Побоялся, что без меня не выбраться. Сколько еще впереди таких ловушек. Пусть шагает первым. Так будет вернее".
- Знаешь, Филипп. Теперь впереди ступай ты. А мы с Властом следом. Глядишь, еще что-то припомнишь...
Мальчик, презрительно глянув на офицера, сжав губы в тонкую линию, решительно двинулся впереди, скрылся в полумраке.
Барель ощутил в своей руке маленькую холодную ладошку Власта.
- Леон, мне страшно! - Впервые за все время подал голос малыш и прижался к его ноге. - Я замерз и хочу к матушке. Ты нас к ней отведешь? Скажи... Отведешь?
Леон тяжело вздохнул и потрепал его по шелковистым волосам.
- Все будет хорошо! Мы отсюда обязательно выберемся... Верь мне...
- Я верю... А вот Филипп, нет. Он говорит, что ты нас зарежешь.
Тебе нужно только золото.
- Не бойся, не зарежу. Пошли за ним. А то, как бы с дуру не натворил глупостей.
Зажгли, висевшие на стенах, светильники, осмотрелись.
Пещера была небольшой. В ней находилось все так необходимые им вещи: вязаное шерстяное белье, меховые плащи с капюшонами, масляные светильники, запасные факелы, залитые воском бутылки с вином, сушеные фрукты, полоски сушеное мясо, рыба, сухари.
Барель тщательно осмотрел продукты, на вид и запах они были вполне пригодны.
- Все можно есть, - буркнул Филипп. - А вон в тех мешках золото.
Если тебе мало того, что уже в лодке.
- Откуда ты знаешь? - спросил Леон, пропустив мимо ушей вторую фразу.
- Отец говорил...
- А что он тебе еще говорил?
Филипп, нахмурившись, с подозрением глянул на опекуна.
- Говорил, чтобы я не очень распускал язык... Воду можно пить из реки. Холодно будет до тумана. А там - Рубикон...
- Какой Рубикон?
- Я замерз. Дай оденусь. И брата одень.
Командирский тон мальчишки задел Леона. Но на этот раз он смолчал. Филипп был прав, прежде всего, нужно согреться.
Белье и плащи были как раз в пору.
"Неужели Гюстав в своем безумии оставался настолько предусмотрительным? - размышлял Барель. - И продукты, и одежда...
Боялся только, что меня ослепит блеск золота, и заразил своим страхом Филиппа. Его здесь действительно много. С тем, что в лодке потянет на доброго воина в доспехах. Но без золота не вернуть
Лотширский престол. Лишь потому так и рисковал...Хотя и оно вряд ли поможет. Только глупец мог надеяться на чудо..."
Подниматься пришлось трижды, прежде чем все необходимое перекочевало в лодку. Она заметно осела, но, хвала Создателю, пока не текла.
- Надо взять и бурдюки с загубниками, - распорядился Филипп.
- Зачем? Они пустые, а воды и так довольно. Да и похоже не предназначены для нее, смотри какие чудные.
- Говорю, бери! Значит так нужно.
- Все, Филипп! Хватит темнить! Выкладывай начистоту, - рявкнул, не на шутку разозлившийся Леон. - Я тебе не лакей на побегушках.
Подыхать придется вместе.
Филипп в испуге отшатнулся, а Власт заплакал.
- Туманом дышать нельзя, говорил отец. Нужно надуть бурдюки и вдыхать из них. Там недолго...
- Что за туманом?
- Рубикон...
- Какой? Трехглавый тебя подери!
- Эльфийский...
- Эльфийский? И что же там?
- Не знаю... Только знаю, что к берегу приближаться нельзя... отец говорил...
- А что за Рубиконом, знаешь?
- Опять полоса тумана, за ней,.. за ней недалеко выход. Больше ничего не знаю, - выкрикнул мальчик и отвернулся. В его глазах блестели слезы.
Прежде чем плыть дальше - подкрепились сухим мясом, фруктами, сухарями. Леон выпил полбутылки терпкого красного "Ирисского". Вино он сразу по вкусу узнал. Его было не сравнить с прочими - оно хранило в себе горячие лучи Оризиса, солоноватый морской ветер и свежий горный воздух далекого южного края. Разведя на половину водой, дал глотнуть и мальчикам. Согревшись, они укутались с головой в плащи, и сладко засопели на корме.
Немного вздремнул и сам Барель. Но совсем чуть-чуть. Вскоре, стараясь не разбудить ребят, он уже бесшумно греб. Даже не столько греб, сколько подгребал, сидя лицом к носу лодки, на котором вместо факела теперь стоял масляный светильник.
Шел час за часом. Казалось, что они плывут уже целую вечность, а путешествию не видно ни конца, ни края. Но в какой-то момент Леон почувствовал, что стало заметно теплее.
Проснувшиеся мальчики вылезли из-под плащей и полушепотом переговаривались.
Пристально вглядывавшемуся в темноту Леону показалось, что впереди стена. Но это был густой туман. Замедлив ход, стали поспешно надувать бурдюки. Ребята вновь исчезли под плащами. Барель, зажав бурдюк между ногами, а загубник - зубами, прищурив глаза, решительно направил лодку в ядовитую муть. Он делал экономный вдох ртом и выдыхал через нос. Слезы из глаз текли ручьем. Плыть приходилось почти вслепую.
Хвала Создателю - эта мука длилась недолго. Вскоре преграда осталась позади. А за ней... за ней их ждало чудо - они попали в сказку под названием Эльфийский Рубикон.
Доселе скромная речушка вдруг разлилась огромным озером.
Светильники, погасшие еще в тумане, теперь были ни к чему. С неожиданно взлетевших на огромную высоту сводов, струился мягкий золотистый свет. Порой казалось, что там, в вышине, сверкают настоящие звезды. Хотя, скорее всего, это были блики, отраженные гранями базальта. Воздух был на удивление свеж и даже немного дурманил, и уж никак не напоминал о подземелье. Вода, и та, казалось, впитала в себя волшебный свет. В ее бездонной буро-розовой плоти то и дело вспыхивали золотистые искорки, рассыпались маленькими пузырьками, вспенивали поверхность.
Слева озеро ограничивала отвесная базальтовая, с затейливыми золотыми разломами, стена. А справа - словно укрытый полупрозрачной драгоценной вуалью, явился взору город-мираж, охраняемый шестью, стоящими на мраморных постаментах, скульптурами.
Леон замер с полуоткрытым ртом. Он хотел проплыть вдоль стены, обойти чудо-город стороной, но не смог. Руки сами гребли к первой статуе.
Обнаженная юная эльфийка, с золотыми крыльями за спиной, взметнулась то ли в полете, то ли в искрометном танце. Тянулась тонкими, сводящими с ума от совершенства, бело-молочными пальцами, к сияющей бриллиантами звезде над головой. Трудно было поверить, что перед глазами камень, кость или неведомый металл. Ее тело не только отражало дивный свет, но и светилось изнутри. Длинные волосы, скрывая заостренные уши, ниспадали на излишне худые, по человеческим меркам, плечи. Непропорционально большие, чуть раскосые глаза на худощавом, но от этого не менее прекрасном лице смотрели куда-то в бесконечную даль. Высокая, не знавшая материнства грудь, застыла в миг движения. Вот сейчас она должна в такт ему всколыхнуться, дрогнуть - как встрепенулось сердце Леона. Чуждое, но невыносимо прекрасное и печальное зрелище заставило забыть обо всем - погрузило в транс...
- Барель!!! - раздался отчаянный вскрик Филиппа.
Лодку тряхнуло, развернуло. Послышался всплеск упавшего тела.
В следующее мгновенье Леон бросился за борт, быстро выхватил, успевшего хлебнуть воды Власта, положил в лодку. После чего, осторожно, стараясь не делать резких движений, влез сам.
От холодной воды горело тело, словно тысячи мелких иголок вонзились в кожу. Леон снял с Власта шерстяное белье, укутал в плащ, дал выпить пару глотков неразведенного вина.
Лодка выдержала это испытание, и не потекла. Оказалось, что к постаменту с Эльфийским ангелом вели подводные ступени. Их-то и задело дном суденышко.
Барель переоделся в одежду, в которой начал путешествие. По всему телу разлилось тепло и непонятная истома. Казалось, что золотистый свет впитался в кожу вместе с водами Рубикона.
На следующем пьедестале стоял эльф-воин, пронзающий копьем мантикору.
О том, что такое чудище якобы существовало, говорилось в древних легендах. Скульптура служила тому подтверждением.
Грозный воитель в сверкающих серебром и златом латах пригвоздил к земле все еще полного сил с огромным ядовитым жалом, монстра. Поза эльфа говорила о нечеловеческой силе, презрения к смерти, гордости и высокомерия, присущих уходящей расе.
До следующего изваяния, стоявшего напротив площади набережной со ступенями, уходящими под воду, пришлось плыть почти час.
На постаменте, вонзив когти в гигантский голубоватый шар, сидел орлан. С золотой короной на голове, изумрудными глазами и хищно приоткрытым изогнутым клювом. Казалось, он вот-вот издаст свой страшный крик. Его перья сверкали, как и все вокруг, золотом и серебром.
Встретившись с ним взглядом, Леон невольно отвернулся, прикрыв глаза рукой, настолько леденяще-чуждым он оказался и стал рассматривать виднеющийся вдали, вырубленный в камне, город. Нет, пожалуй, не город, а десяток великолепных, утонченно-изысканных, устремленных в несуществующее небо дворцов, к которым вели мраморные ступени от площади-набережной.
Архитектура эльфов соответствовала их философии и внешности.
Грубый камень в руках их зодчих превращался в легкие и воздушные сооружения, которые, подобно своим создателям поражали надменностью и презрению к прочим, несовершенным произведениям. И сейчас, спустя тысячелетия они признавали лишь их, своих хозяев.
Не удержавшись, Леон подплыл ближе к берегу. На ступенях, у самой кромки воды, лежали два скелета.
Он так и не смог понять, что заставило его, несмотря на протестующие крики Филиппа и плач Власта, причалить.
Подскользнувшись на мокрой ступеньке, он едва устоял на ногах.
Казалось, внутри все перевернулось. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Но Леон, усилием воли отогнал ее. Словно в полусне приблизился к останкам древних жителей Рубикона.
Перед ним были скелеты мужчины и женщины. Они лежали, взявшись за руки. Украшения и корона говорили о принадлежности к царскому роду.
Леона заинтересовал зажатый в руке мужчины меч да браслет на ней. И ничего более. Ничего: ни драгоценности, ни золотая в изумрудах лира.
Меч завораживал. Исполненный внутренней силой, впитавший золотистый свет Рубикона. Он будто бы шептал: "Возьми меня и владей мною! Я давно не пил человеческой крови, давно не сверкал в лучах Оризиса. Я не принадлежу эльфам, так же как и браслет. Посмотри - тысячелетия над нами не властны. Я такой же, как в тот день, когда вышел из горна богов. Если ты меня оставишь - сведу с ума. Буду являться во снах и наяву. Ну, бери же! Бери!"
Стоило прикоснуться к мечу, как эльфийская кость рассыпалась в прах, услужливо предлагая новому владельцу и браслет. Барель положил его в карман, поднял меч. Ему показалось, что тот на мгновенье ожил, преобразив эфес под человеческую, то есть, его, руку.
Великолепен! Ни с чем ранее виденным не сравним! Стремителен и смертоносен! Клинок непривычно тонок и легок. И все же, без сомнений, острее и прочнее других. В нем слито воедино не соединяемое - день и ночь. Край светло-серебристый и замысловато переплетенная темная вязь по средине.
Барель, все еще пребывая в трансе, вернулся в лодку и отчалил от берега.
- Не понимаю, почему они тебя не тронули? Пощадили. - Прошептал
Филипп.
- Кто они? - недоуменно поднял глаза Леон.
- Духи мертвых. Раньше все ступившие на берег сгорали, отец говорил.
- Видать я им понравился, - равнодушно бросил Леон, не в силах оторвать взгляда от оружия. В тот момент он не придал значения словам Филиппа.
Мальчишки тоже как завороженные смотрели на меч. Первым, не выдержав, к нему прикоснулся Власт, и расплылся в счастливой улыбке.
А вот брат, с криком, отдернул руку и, сдерживая слезы, недоуменно смотрел то на обожженные пальцы, то на весело смеющегося малыша.
Власт же вновь и вновь гладил меч, словно околдованный, забыв обо все на свете.
Следующий часовой - был стоящая на высоком постаменте фигура черного дракона. Он словно расправил крылья, чтобы взлететь, да так и застыл на века. Броня чешуи сверкала и переливалась, хвост, оканчивающийся треугольным клином, кажется нетерпеливо высекал искры из мрамора, глаза горели кровавыми рубинами, а из зубастой пасти готово было вырваться жаркое пламя.
Барель с трудом отвел от него взгляд и вновь посмотрел на удаляющуюся набережную. То, что казалось сплошным монолитом, с иного ракурса выглядело совсем по-другому. Теперь он увидел царяющую над площадью чашу-алтарь, окруженную шестью скульптурами, четыре из которых они уже миновали.
Алтарь, как и весь Рубикон был мертв. Вместе с пламенем из него ушла и жизнь целой расы. Великой и загадочной, гордой и надменной, предпочетшей смерть союзу с недостойными.
Пятая - пожилой эльф, сидящий на золотом троне. Из-под короны на плечи ниспадали седые волосы. Властные черты и суровый взгляд внушали почтение. В одной руке он держал скипетр, оканчивающийся голубым шаром, а другой указывал на чашу-алтарь.
К последней, шестой, плыли целый час. За ней озеро сужалось до ширины горной реки, стремлящейся к стене тумана.
Провожали беглецов двое эльфийских детей. Мальчик и девочка стояли, взявшись за руки. Одеты они были в легкие белые туники. В волосы девочки вплетены цветы, в руке она держала лиру. Мальчик сжимал лук, а за плечами у него висел колчан со стрелами.
Итак, сказка осталась позади. Леон еще раз оглянулся, но Рубикон уже укрылся покрывалом призрачности. Может, его и не было вовсе? Но в лодке лежал невиданный, драгоценный меч, а карман оттягивал браслет.
Вновь надули бурдюки, преодолели туманную стену. А за ней... За ней вновь быстрая подземная река.
Вскоре стало темнеть. Сумрак, широкой кистью, размыл силуэты берегов. Похолодало. Зажгли светильники.
- Выход из подземелья перед водопадом, - недовольно буркнул, то и дело поглядывавший на обожженные пальцы, Филипп, - там скала нависает над водой.
Но по дороге к водопаду они дважды останавливались, чтобы перекусить и отдохнуть. Леон даже немного поспал. Слезились и болели глаза. Он жутко устал. Ведь в пути даже по самым грубым подсчетам, они находились не менее двух суток.
Внезапно подземный мир вокруг них ожил. Вначале, возле нервно подмигивающего светильника появилось несколько мошек, а вскоре их вилось уже целое облачко. Но хвала Создателю, беглецов они не трогали. Затем в темноте раздался звук хлопающих крыльев. Летучие мыши пролетали над самой лодкой, пугая Власта. Филипп же старался не выказать страха и даже пытался успокаивать брата.
Река тоже стала подавать признаки жизни - вначале всплесками рыб, а потом достаточно громким и вполне плотоядным чавканьем у берега.
Леону на миг показалось, что над головой сверкнули звезды, потом еще раз. Но они были слишком далеки, если вообще не привиделись.
Вначале едва различимый шум водопада все нарастал. Течение заметно убыстрилось. Теперь они плыли вдоль берега.
Из темноты проступил небольшой мысок, за которым потолок резко снижался, почти прижимаясь к самой воде.
- Здесь! Без сомненья здесь! - Не сдержавшись, воскликнул
Филипп. - Вон и ступени.
То, что они увидели, ступенями назвать было трудно, скорей так, неровности. Но другого пути все равно не было.
Причалили. Оставив ребят возле лодки, Леон с зажженным факелом в руках отправился в разведку. Дорога шла в гору и вскоре привела на небольшую площадку, окруженную глухой стеной. В одном месте, смутно напоминавшем выход, застрял огромный валун.
Сердце, предчувствуя беду, сжалось.
"Западня! Они в страшной западне. Этот камень вовек не сдвинуть!
И назад пути нет".
Леон, наклонившись, стал выгребать из-под глыбы мелкую крошку.
Неужели ему показалось, что из образовавшейся щели потянуло сквознячком. Значит, все-же, есть надежда.
Быстро двинулись обратно, к реке за ребятами. С собой взяли только запасные факелы и немного пищи.
Вначале работа продвигалась довольно бойко. Даже Власт, и тот, пытался помогать. Не послушавшись Барреля, взялся за работу и
Филипп, но вскоре, разодрав обожженные пальцы в кровь, оставил эту затею и уселся рядом.
Спустя несколько часов упорного труда Барель понял, что их усилия тщетны и присоединился к ребятам, жевавшим сушеную рыбу. Промочил горло вином, тяжко задумался.
Покончив с едой, Филипп, взяв светильник, стал исследовать стену.
- Барель! Посмотри! Здесь рисунки.
Действительно, вокруг немного выступавшей из стены чаши алтаря, виднелись высеченные в камне шесть знакомых по Рубикону эльфийских символа, а под ней, танцующая в пламени Саламандра. Повинуясь внутреннему чувству, до конца не осознавая, что делает и к чему это приведет, Леон вдавил чашу вглубь.
О чудо! На голову не посыпались камни, не провалился пол - часть стены беззвучно отошла в сторону. Вот он - путь к свободе.
Дверь открылась в небольшую пещеру. Десяток шагов, и над головой засияли звезды, выглянула почти полная Тая. Где-то рядом заухала ночная птица, рогатый жук, ударившись о факел - недовольно загудел, намекая, что их здесь не особенно ждали.
- Выбрались! - выдохнул Филипп, а Власт счастливо рассмеялся.
Переночевать решили здесь же, а утром, осмотревшись, двинуться дальше. Куда? Об пока никто не думал. Дети устраивались на ночлег, а
Леон трудился в поте лица - переносил сокровища из лодки в пещеру.
Потом, Барель еще добрый час ворочался, никак не мог уснуть.
Вспомнив о браслете, вынул его из кармана. Сейчас он больше напоминал ухватившего себя за хвост дракончика с маленькими кроваво-красными рубиновыми глазами. Тихонько щелкнул механизм - и дракончик, разжал зубы, предлагая вставить руку. Леон даже не понял, как браслет захлопнулся на запястье. Попытался было снять. Да куда там! Дракончик и не собирался отпускать нового хозяина... Или раба?
Золотистый свет отразился от бронированной чешуи кровавыми бликами. Черный, словно обсидиановый, дракон вытянул шею, и, оскалив пасть, недовольно заревел, выпустив из носа две струи дыма. От его рыка застонала земля, а крылья породили ветер, поднявший в воздух тучи пыли и мелких камней. Запахло серой.
- Вот он! Смотрите, дети! Их с каждым днем все меньше. С ними уйдет и наша раса. Но пока он полон сил, так что время у вас еще есть. Повезет - мудрейшие откроют Межзвездную щель...
Отец крепко, до боли, сжал плечо, а сестренка всем хрупким тельцем повисла на руке, впившись взглядом в редкого представителя некогда великого племени. Ее бирюзовые глаза сияли, а кончики слегка заостренных ушей, раздвинув золотистые кудри, вздрагивали...
Неужели это последний? И с его смертью угаснет так ярко сияющая на небе эльфийская звезда?
Дракон, опустившись на скалу, впился в камни когтями, из-под них так и брызнули искры.
Отец, неожиданно покинув укрытие, сделал несколько шагов в сторону, вскочил на валун и замер. Сейчас он походил на мраморную статую.
Дракон повернул в его сторону рогатую голову, впился рубинами глаз. Грудь чудовища вздулась, готовясь выбросить огненный протуберанец.
Отец вкинул вверх правую руку, на которой узкой полоской сверкнул браслет повелителя драконов.
Черный исполин замер, потом послушно склонил голову, приветствуя старшину рода...
Барель резко сел. В пещере стало светлее. Восходящий Оризис известил мир о рождении нового дня.
Сердце раненой птицей трепыхалось в груди, словно ему там было мало места, рвалось на свободу. Воздух, казавшийся после подземелья сладким и свежим, несмотря на свою прохладу, не мог остудить бушевавшего в ней пламени.
Леону раньше никогда не снились столь яркие сны. Он ощущал, что сам был там, в те древние времена, сжимал руку сестры и видел последнего дракона. Слышал его дыхание и дивился смирению перед браслетом отца.
Леон посмотрел на руку. Да! Это именно тот браслет "Повелитель драконов".
Попытался, было, его снять. Но не тут то было. Хвостатый дракончик, насмешливо поблескивая рубином глаз, буквально врос в тело. И похоже, сменит владельца только после его смерти.
"Наверное, зря я взял его. Ох, зря. Не даст он мне покоя". Барель тяжело вздохнул, и, полусогнувшись, разминая на ходу затекшие суставы, двинулся к выходу.
Слепящий червонным золотом диск Оризиса величаво выплывал из-за горизонта. Розовые лучи пронзали по-утреннему бодрящий воздух, наполнив мир почти тем же сиянием, что и в дивном ночном видении.
Веселый щебет птиц небесных обещал погожий день.
Невдалеке, буквально в сотне шагов, рос жиденький лес, за которым на невысоких, поросших травой холмах пасся небольшой табун лошадей.
А за холмами, до самого неба, насколько хватало взгляда, громоздились горы. Самые высокие вершины скрылись за красноватыми с серебристой каймой, как это часто бывает ранним утром, облаками.
Между ними виднелась черная точка - это парил дракон.
"Да нет же! Какой там дракон! - Одернул себя Барель. - Орлан!
Гигантский лотширский орлан. И так, мы на другой стороне гряды, в
Дактонии".
Если замок Гюстава сгорел, а он явственно слышал запах дыма и гари, то даже зная, где беглецы выйдут на поверхность, преследователям понадобится добрых две недели, а то и больше, чтобы их догнать. В общем, все не так уж плохо, особенно если учесть, что
Дактония и ее союзник, южный сосед Фракия до сих пор не признали правления Ригвина. И все дипломатические усилия Первого советника юного Императора Рея Лориди так ни к чему и не привели. Говорят, ему очень не просто сдержать Ригвина, подстрекаемого фавориткой Таис, от карательного похода. Ну а Фергюст, - законопослушный герцог, и потому, недруг Даниеля Дактонского. Об официальной выдаче речь не идет. Пока, следует опасаться лишь наемных убийц.
Невольно вспоминались прежние похождения, отчего на душе Леона стало и вовсе мерзко. Усилием воли, отогнал дурные мысли и занялся делом. Разбудил ребят. Наскоро перекусили. После чего вернул чашу-очаг на прежнее место и дверь в подземелье исчезла.
Разрезав бурдюки, сделал из них подобие дорожных мешков. Загрузил туда провиант, спрятал в поясе два увесистых кожаных мешочка с золотыми монетами и два с драгоценными камнями. Остальное богатство оставили в пещере. Перекрыли лаз двумя большими камнями, сверху накидали кучу мелких. Приметив место, двинулись в путь. Из-за постоянно отстающего Власта двигались медленно.
- Барель, что у тебя на руке? - неожиданно спросил Филипп.
- Где? - Леон посмотрел на сверкающий драгоценный драконий браслет.
- Подарок Рубикона. Кстати, о том, что мы там видели, нужно навсегда забыть. Слышите, Филипп? Власт? Никому об этом не говорите.
Старший, недовольно надув губы, нехотя кивнул.
- Барель, почему нельзя? - спросил младший.
- Во-первых, нам не поверят. А если поверят, - еще хуже.
Попытаются выведать, где находятся сокровища. А они, со временем, нам очень понадобятся, чтобы вернуть Лотширию. А во-вторых...
- Я буду маркграфом? - не удержавшись, перебил Филипп. Но поняв всю неуместность вопроса, залился краской и только сильнее закусил губу.
Барель на реакцию мальчика особого внимания не обратил. Сейчас его больше волновало иное, что говорить встретившимся на пути людям.
Кто они такие? Откуда здесь взялись и куда идут? Пока ничего более-менее правдоподобного в голову не приходило. Стоило посерьезней их тряхнуть и возникло бы очень много безответных вопросов. Как они переправились через Лотширские горы? Воин и два мальчика... Без снаряжения, лошадей, повозки... Откуда золото и камни, драконий браслет на руке, невиданный меч в заплечной сумке, неумело скроенной из бурдюка. Да что там говорить! - Только круглый дурак поверит в его сказки. Но их тоже нужно еще придумать.
- Чужим, ежели понадобится, будете отвечать, что я ваш дальний родственник, скажем, - тут он запнулся, - по материнской линии, и везу к тетке в Дак.
Понимая, что несет явную чушь, Леон умолк. Но как ни старался ничего лучшего придумать не смог...
До леса было дальше, чем казалось вначале. Стройные, вечнозеленые вели, встретили их запахом хвои и щебетом птиц. Мягкая подстилка, столь характерная для этих мест, приятно пружинила под ногами. Идти здесь было намного легче, чем по жесткой, каменистой почве предгорья.
Вскоре вышли на просеку, а затем на тропинку. Барель шел чуть впереди, перекинув через плечо две связанные между собой сумы-бурдюка. За ним - Филипп с небольшой поклажей. А вот Власту и без ноши было тяжело.
Леон скомандовал привал. Уселись на упавшее дерево, достали нехитрый провиант. Путешествие ребятам было явно не на пользу.
Осунувшиеся, грязные, исхудавшие - они с трудом держались на ногах.
Леону, и тому, было нелегко, что уж говорить о непривыкших к лишениям графских детях.
Филипп, щадя обожженные и расцарапанные пальцы правой руки, зажав полоску сушеной рыбы левой, принялся сосредоточенно жевать. "Сколько ему сейчас? Восемь, девять? А ведь держится молодцом. Не хнычет, не плачет... Сжав губы идет следом за ним. Да к тому же, еще пытается контролировать ситуацию. Чувствуется порода. На сером от грязи лице горят угольки черных глаз. Покрасневшие, воспаленные, с белыми точками в углах, но упрямые и злые. Да и орлиный нос, присущий всем наследникам Тора уже вырисовывается.
Власт... Власт еще совсем маленький. Лет пять, наверное. И черты лица помягче и серые глаза подобрей. Больше похож на мать, герцогиню
Властию. Но носик,.. носик все равно выдает. А как гладил "Драконий клык"? Да и тот его признал, не ужалил, как брата.
"Стоп! Почему я нарек меч "Драконьим клыком"? - изумился Барель.
Он был совершенно уверен, что именно так его величают. Так, и никак иначе. И чувствовал даже больше - ему не терпится омыться человеческой кровью... И всеже, почему меч признал Власта?
Ответ родился, как имя - сам собой. - Малыш тоже омыт священными водами Рубикона. Этим все сказано... Теперь они с Властом пронесут их в себе до конца жизни".
Барель взволновано встал. Желая немного успокоиться, отошел чуть в сторону, размялся, сделав несколько выпадов... Своим мечом...
Явственно ощущая нарастающую ревность "Клыка".
"Как бы там ни было, но ребята долго не продержатся. Нужно немедленно искать лошадей, нормальную пищу, приют на ночь".
За лесом тропинка влилась в проселочную дорожку, а та в свою очередь, обогнув холм, вскоре вывела к деревне. Стали попадаться крестьяне, недоуменно поглядывавшие вслед чужакам.
Пыльная улочка, петляла между стыдливо прятавшими нищету за покосившимися заборами, деревянными домишками. Сквозь щели, то там, то здесь сверкали любопытные глаза. Но никто ни чем не спрашивал, да и не приветствовал тоже. Казалось, просто не замечали.
Первым каменным строением на пути, стал трактир, служивший по совместительству и постоялым двором. Забор вокруг него был деревянным, но зато высокий и крепкий. Чуть в сторонке, возле конюшни с прохудившейся крышей, копошились двое лохматых грязных работников. А в подсобном помещении, через приоткрытую дверь Барель увидел пожилую служанку.
Из трактира доносился запах жареной капусты и тушенного мяса. У
Леона потекли слюнки, предательски защекотало в носу. Он собирался здесь переночевать, привести себя и ребят в порядок, купить лошадей, одежду и провиант. Но, глянув в черно-колючие, горящие недобрым огнем из-под нахмуренных бровей, глаза заплывшего жиром трактирщика, в огромной лапе которого исчезла серебряная монета - передумал. А после недолгого торга, купив пару лошадей и провиант, вовсе решил поторапливаться.
Поспешно, давясь, проглотил кусок мяса с жареной капустой, выпил кружку почти не пенящегося кисловатого пива. Наблюдая за тем, с какой жадностью поглощают простую крестьянскую пищу отпрыски древнего рода, вновь засомневался. На мальчиков было жалко смотреть.
Допивая квас, и неудержимо зевая, они поглядывали на своего мучителя слипающимися от усталости глазами. Но стоило увидеть лоснящуюся рожу жирного борова, его задрожавшие при виде золотого империала мясистые губы, плату за двух никчемных лошаденок и жалкие харчи, как малейшее желание оставаться в трактире пропало.
- Филипп, ты верхом ездить умеешь? - тихонько спросил Барель.
- Да, отец подарил мне жеребенка, и я на нем катался, - заверил мальчонка.
Но на деле все оказалось намного сложней. Хоть клячи особым норовом не отличались, но пацан в седле держался плохо. Обоих к себе
Леон посадить не мог, так что продвигались крайне медленно, и все же, понемногу удалялись от села.
Дорога шла вдоль леса, на этот раз смешанного. Наряду со стройными пушистыми велями, все чаще попадались лиственные деревья, колючий кустарник. В том месте, где она входила в его зеленые владения, впервые отозвался браслет. Дракончик, доселе мирно дремавший на руке, встрепенулся, предупреждающе сжал запястье.
Леона словно ветром сдуло с седла. Он даже не успел снять с лошадей мальчишек. Засовывая руку в "дорожный бурдюк", велел
Филиппу: "Присмотри за Властом".
Казалось, что Драконий Клык сам нетерпеливо прыгнул в руку, торжествующе прошептав: "Ну, наконец-то!"
С двух сторон на дорогу из-за кустов, мерзко ухмыляясь, вышло четверо. Барель без труда узнал скотскую рожу хозяина харчевни, и двух его слуг, тех, что суетились возле конюшни. Четвертым был здоровенный чернобородый детина - в одной руке он держал огромную дубину, а в другой ржавый кривой та-мильский кинжал. Прочие вооружились видавшими виды боевыми мечами. Для них, видимо, такое дельце было привычным. Леон почувствовал - возьми грабители верх, в живых не оставят ни его не детей. Одно слово: душегубы-любители.
Н вершине дерева, не то заплакала - не то захохотала драга.
Видать кликала Трехглавого на кровавый пир. И тот не преминул явиться на своей огненной колеснице...
Возбуждение Клыка передалось Леону. Но то, что он произошло потом, изумило его самого. Понятно, что крестьяне не могли противостоять профессионалу, хотя и превосходили числом. Но чтобы с такой легкостью...
Первого прикончил, перерубив одним махом, ключицу и грудину.
Легко уклонившись от неумелого выпада второго, молниеносным движением вспорол ему брюхо. Пока чернобородый недоуменно таращился на демона в человеческом обличье, разворачиваясь, как бы, невзначай, самым кончиком Клыка вскрыл ему трахею и вены, оставив беспомощно хрипеть и брызгать кровью. Убил визжащего от страха и пытавшегося сбежать, борова ударом в спину под левую лопатку. Барель не успел даже толком размяться, как все было кончено. Он даже ощутил легкое разочарование.
Зато Драконий Клык ждавший этой минуты, долгие, бесконечные столетия, наконец, напившись человеческой крови, торжествовал. Его лезвие не было нужды вытирать - ни кровинки! И куда только подевалась? Оно сияло, искрилось, переливалось всеми цветами радуги, словно смеялось, хотя лучи Оризиса сквозь густую крону деревьев сюда не проникали. А может, просто не желали смотреть на последствия ужасного побоища.
А вот Трехглавый торжествовал, загрузив в колесницу две грешные душонки с нетерпением поджидал остальных. Один из злоумышленников еще скреб пальцами землю, пытаясь вернуть на место раскиданные кишки, подвывая и то что-то шепча.
Прислушавшись, Леон понял, - вспомнил тварь про Создателя.
Чернобородый все еще держался на ногах, но о легкой наживе позабыл. Обронив дубину и кинжал, зажав шею обеими ладонями, с безумно выкатившимися из орбит глазами, пытался удержать уходящую жизнь... Вот только, несмотря на все старания у него ничего не получалось. Кровь сочилась между пальцами, обильно намочив бороду, грязную рубаху и штаны, уже лилась на землю. Он сделал еще пару неверных шажков, и, тоже отправился в когти Трехглавого.
Сзади раздался икающий звук, Леон оглянулся. Стоя на коленях, прижав руки к животу, Филипп, блевал с закрытыми глазами.
Барель, разорвав магию Клыка, по-деловому, оборвал молитву головореза, ткнув острием в сердце. К чему терять время? Все равно она к Создателю не дойдет, да и негоже задерживать Трехглавого. Дел у него и в других местах невпроворот.
Оттащив трупы в сторону, за кустом нашел трех привязанных коней.
Они были намного лучше, чем приобретенные за сумасшедшую цену.
Немного пришедший в себя, бледный, как смерть, Филипп, подойдя к
Леону, дрожащим голосом пролепетал:
- Барель,.. Барель... Ты их всех,.. всех убил...
Было в его голосе нечто особенное: благодарность? Уважение?
Восхищение? Ужас? Да, наверное, прежде всего страх. Страх перед этим высоким худощавым мужчиной, жилистым и гибким, как кошка, безжалостным, как вкусивший крови, ворк. С удлиненными, скорее грязно-серыми, чем черными, немного вьющимися волосами, высоким лбом и серыми холодными глазами, под чуть выступающими надбровными дугами, с упрямо сжатыми губами, с эльфийским мечом в руке. Страх, поселившийся в его душе на всю жизнь, не покинувший и тогда, когда он сам научился отбирать жизни у тех, кому их не даровал?..
- Если бы не я, то они бы - нас,.. - небрежно отмахнулся Леон.
Чтобы собрать неожиданно увеличившееся хозяйство, понадобилось немало времени.
Наконец, странная процессия вновь неспешно двинулась в путь. На лесной дороге было пустынно. Но стоило ей вырваться из зеленого плена, как взору открылся достаточно людный тракт.
Оглядевшись по сторонам, Барель понял, где находится. За долгие годы службы у маркграфа Лотширского он здесь не раз бывал.
Вдали виднелись горы, а между ними, небольшой проход. На самом деле разрыв между лотширскими и фракийскими хребтами не меньше трех лит. Ну а тракт, пересекавший империю с запада на восток, разграничивал до хребта Торицию, Лотширию и Кристиду, пересекал
Дактонию и Фракию.
Совсем недалеко, в излучине реки на земле Дактониии есть удобное место для ночлега. Там останавливаются купцы и прочий люд. Если повезет, то удастся пристать к какому-нибудь каравану.
В том месте, где имперский тракт раздваивался, стоял придорожный столб. Одна дорога вела на юг, во Фракию, другая - на северо-восток, через неглубокую, но быструю реку, в Дак. Отсюда горный хребет просматривался лишь в ясные дни, которые бывали не так часто.
А вот зеленая кромка леса и голубая лента реки видны были прекрасно. Они-то и ограничивали большое поле, облюбованное под стоянку. Звалась она достаточно поэтично: "Обитель скитальца". У самой дороги стояло с десяток грязных, кое-как сшитых из плохо выделанной кожи, шатров. Возле каждого из них было вбито по паре металлических штырей, наверное, чтобы привязывать скотину, а также выложенные из огнеупорного камня круглые очаги.
Содержал "Обитель" чернобородый, низкорослый та-милец, настоящего имени, которого никто не знал. А все звали его просто - Фахти-Махти.
За десяток-другой коренов в шатре, на грубо сколоченных деревянных нарах можно было скоротать ночь. За дополнительную плату полагались дрова для костра, вонючие одеяла из овечьих шкур, вода, сено и овес.
При желании у Фахти можно было купить, а при необходимости ему же и продать, лошадей, вино, провиант и прочий скарб.
К моменту прибытия Леона с командой, здесь было занято всего два шатра. Их обитатели, гулявшие еще со вчерашнего вечера, не видели дальше своих носов, которые время от времени исчезали в полупустых кружках.
С Фахти-Махти Барель договорился быстро - обменяв двух недавно приобретенных кляч на место в лучшем, как ему показалось, шатре, дрова, воду и корм для лошадей. Затем нагрел в огромном медном чане воду и чем, несказанно удивив Махти, вымылся сам и выкупал ребятишек. Накормив, уложил их на покрытые шкурами, нары.
Власт и Филипп уснули мгновенно, словно на привычных мягких дворцовых перинах. Филипп во сне время от времени жалобно постанывал, шевеля обожженными пальцами.
До заката оставалось еще час или два. Барель хотел прогуляться к реке, но передумал, побоялся оставлять мальчиков одних.
Присел на полено у входа в шатер и задумался:
"Куда дальше идти? В Дактонию или Фракию? На север или на юг, к морю? Ни Даниель Дак, ни фракийский герцог Станикос на коронацию
Ригвина в Крид не явились и хотя официально оставались в составе империи, фактически находились вне закона.
Поговаривают, что лишь Лориди удерживает императора от войны.
Пытается уладить дело миром. Но Ригвин и слышать не желает о переговорах с мятежниками. Да еще святые отцы... Спят и видят, как бы побыстрей присосаться к богатым, не пострадавшим от войны, землям. Поди, угадай, где лучше укрыться..."
Внимание Леона привлекло появившееся на тракте облачко пыли. Оно быстро разрасталось. И было издалека похоже на дым, от разожженного вдали костра, уносимым ветром в сторону гор.
Прошло немало времени, прежде чем появился караван еще более удивительный, чем его. Пять невиданных им ранее шестиколесных фургонов с впряженными в них тяжеловесными муфами. На редкость выносливыми и сильными тягловыми лошадьми, каждая из которых стоила больших денег. Сопровождали его около двух десятков всадников в кожаных латах и кольчугах, с длинными мечами и арбалетами, висевшими за спиной.
Барель с интересом наблюдал, как они, подъехав к "Обители", выстроили фургоны в одну линию, выставили охрану и, расположились в шатрах, разожгли очаги, стали греть воду и жарить появившихся, словно по волшебству, баранов.
Их предводитель никак не походил на купца, а всадники на нанятую по случаю охрану. Купеческая одежда выглядела на нем совершенно неестественно. Чуть выше среднего роста, худощавый, с бритым лицом и жесткими чертами лица, с непривычно короткими, на удивление светлыми волосами, он отдавал команды в полголоса, почти шепотом. Но выполнялись они мгновенно. Вскоре, главарь скрылся в одном из шатров.
"Хорошо бы пристать к такому отряду, - подумал Барель, - Только вот, примут ли..."
И все же, стоит попытаться. Но, чуть позже.
"Обитель скитальца" погрузилась в липкую ночную тьму, и лишь яркие пятна костров да горевшие в руках, стоящих у фургонов стражей, факелы вырывали из ее объятий отдельные лица. Зато голоса собравшихся вокруг огня людей были слышны на удивление хорошо.
Говорили о том, что к Даку еще несколько дней пути, о женщинах, о вине, и о том, что мясо почти готово. Это почувствовал и Барель. Его ноздри бессовестно щекотали опьяняющие запахи, рот наполнялся вязкой слюной, а воображение рисовало картины самых аппетитных кусков.
Разговоры внезапно смолкли. К костру вышел предводитель. Он был в плаще с подбоем из тапирового меха, в котором еще меньше походил на купца. Солдаты, в этом Леон был совершенно уверен, раздвинули ряды, уступая почетное место. Отрезали лучший кусок мяса.
"Пора! - подумал Леон. - Вдруг повезет. Буду себя вести так, будто передо мной обычный торгаш".
Не таясь, он в развалку подошел к костру. Навстречу поднялись двое.
- Доброй дороги и удачной торговли, - начал Барель привычным приветствием торгового люда. А потом зачем-то добавил, наверное, на всякий случай. - Создатель вам в помощь.
То ли последняя фраза была лишней, то ли чужаков здесь не больно жаловали, но хмурые лица стали еще злее.
- Чего хочешь? - спросил, словно стегнул, светловолосый.
Уже предвидя ответ, Барель все же попытался договориться.
- Я с малыми детьми. Хотел просить,.. пристать к вам. Хорошо заплачу...
- Попутчиков не берем, - отрезал купец и отвернулся к костру, показывая, что разговор окончен.
- Убирайся, пока цел! - прошипел один из преграждавших путь, охранников - и считай, что тебе сегодня крупно повезло.
Делать нечего. Чуда не произошло. Пришлось ретироваться.
Мальчишки крепко спали. Леон, тяжело вздохнув, улегся тоже. Долго ворочался с боку на бок, выискивая более мягкое место. Но, убедившись, что все едино, смирившись с участью, задремал.
Gne'zze, словно голодные крысы, стаями лезли из северных лесов.
Мышиные, серые волосы; грязные вонючие тела - заполнили земли, исконно принадлежавшие древней расе.
Эльфийские воины пронзали их стрелами, рубили мечами, сбрасывали в покрасневшие от крови реки и овраги. Не щадили ни женщин ни детей.
Под древними звездами может жить лишь одна раса. Но на север, в их логово, пути не было. От холода не спасали меха, а голубое сияние
Оризиса слепило. Золотистые глаза начинали слезиться, а затем, навеки, лишались способности видеть...
В тот страшный год прилетел Небесный Дракон, украл с небес золотистый свет, стал швыряться звездами.
Первыми исчезли драконы. Незрячие, они сделались совершенно беспомощными, пошатываясь и скаля некогда грозные клыки, натыкаясь на деревья и камни, пытались найти пропитание, становясь легкой добычей gne'zze, мстивших за долгие века бессилия.
Эльфы не полностью ослепли, но прежнюю остроту зрения потеряли.
Их стрелы летели мимо цели, а совсем еще недавно смертоносные мечи, стали все реже рвать чужую вонючую плоть. Лишь некоторые, те, у кого в глазах было меньше золота - видели, как и прежде. Но их осталось совсем мало, как и черных драконов, не поддавшихся болезни.
Что они могли сделать против десятков тысяч gne'zze-варваров?
Уйти в Рубикон, в колыбель, где по-прежнему струился золотистый свет, и жить там, словно в клетке? Умереть? Да, скорее всего, умереть! Но прежде, вдоволь напоить эльфийские клинки кровью gne'zze.
На левой кисти встрепенулся дракончик. Обиженный невниманием, сжал запястье, разбудив Леона.
Драконий Клык, чуя поживу, безмолвно кричал, звал к себе, требуя немедленно утолить разбуженную жажду.
Барель, еще не проснувшись, запустил руку в дорожную сумку, в недалеком прошлом - бурдюк. Приоткрыл глаза. От удивления сон моментально испарился. Не смотря на кромешную тьму, он видел! Видел слегка мерцающий от возбуждения Клык: стены шатра и детишек, сопевших на соседних нарах. Живые тела издавали красноватое свечение, а у Власта - с золотинкой. Точно так же мерцал и он сам.
Браслет вновь сдавил и больше не отпускал.
Леон, сжимая в руке меч, бесшумно, шагнул к выходу.
В его проеме, появился красноватый силуэт, за ним - еще один. У обоих в руках укороченные кридские мечи.
Затаив дыхание, ждал, когда они окажутся в зоне досягаемости.
Резкий поворот, свистящий звук. Как орешки в зубах дракона, хрустнули шейные позвонки. Два обезглавленных тела свалились на пол.
Сквозь шкуру шатра Барель увидел мерцающее пятно и мгновенно направил удар туда. Попал. Ночную тишину разорвал страшный предсмертный крик. Он стал сигналом ночного кошмара. Трехглавому сегодня скучать не пришлось.
Возле фургонов шел неравный бой. Из соседних шатров неслись вопли и звенела сталь. Драконий Клык, почуяв пиршество смерти, молил, нет, требовал: "Ну, давай же! Давай!"
И Леон дал! Вдоволь напоил его горячей человеческой кровью. Но мечу все было мало! Время исчезло. Клык наслаждался, а дракончик на руке от восторга, пульсировал. Теперь они были хозяевами, а Барель лишь слугой.
Сколько жизней он забрал той ночью? Много, очень много. Когда нападавшие бежали, Леон немного пришел в себя и поспешил убрать меч прочь с чужих глаз. Затем вытащил убитых из шатра, и успокоил проснувшихся детей. Выйдя к месту резни, ужаснулся: кругом валялись трупы. Под ногами чавкала кровь. В кровавом свете факелов оставшиеся в живых охранники "купца" осматривали поле битвы, подбирали убитых.
Леон уже хотел вернуться в шатер, но тут к нему подошел светловолосый. Хотя вся его одежда была в крови, но сам он, похоже, не пострадал.
- Подойди к огню!
На этот раз, глаза не скользили мимо, а испытующе впились в лицо.
Отразившееся в них пламя костра жгло душу, желая вывернуть ее на изнанку.
- Звать как? Только не ври! Все равно узнаю правду...
- Леон. Леон Странник, - неожиданно вырвалось у Бареля. Но он почему-то не удивился.
- Говоришь, с тобой дети. Благородной крови? Твои?
- Они - сыновья знатного дворянина... Мне поручили найти для них убежище, - не решившись солгать, ответил Леон.
- Имени не спрашиваю. Если захочешь, расскажешь сам. Добро, поедешь с нами. Глядишь, и для тебя работенку подыщем...
Небо за горным хребтом стало понемногу розоветь. Неужели и туда долетели брызги крови? Облака и те испуганно расступились. Господин
Оризис еще долго не желал показывать свой лучезарный лик людям.
Словно горько сожалел о том, что эти кровожадные создания завладели столь прекрасным миром, некогда принадлежавшем древней расе...
Часть ІІ
- Значит, Лот пал, - тихо, почти шепотом, задумчиво произнес
Ягур. - Гюстав бежал с Лаврой, успевшей нагадить в Герфесе и
Торинии, да еще родить к тому же Фергюсту дочь. Тебе подсунул сыновей, а сам пытался унести ноги от разъяренного рогоносца. Не думаю, что рыжий оставит его в покое... Тут и Создатель не поможет.
Если к этому добавить, что из Крида исчез Лориди, а за ним, герфеский демон Краевский, и вовсе получается интересная картина.
Потаскуха Таис подталкивает Ригвина к войне. Но без Рея и Краевского
Император слабоват... Ума не хватит... А у Фергюста своих забот по горло...
Словно поймав себя на том, что болтает лишнее, барон смерил Леона быстрым, пронизывающим взглядом серых с прозеленью глаз, надолго замолчал. Задумался...
Лицо приняло еще более хищное выражение и покрылось белесыми пятнами. Стриженные светлые волосы вздыбились.
"Ну, вылитый ягур! - подумал Леон, - лишь только не хватает оскаленных клыков".
Вот уже пять дней после той памятной кровавой ночи в "Приюте
Скитальца" он путешествовал под покровительством барона Френсиса де
Мо, не считавшего необходимым скрывать от Бареля свое настоящее имя и то, что находится на службе у герцога Дактонии Даниеля Дака. Род его занятий определить было не сложно. Он занимал такое же место у
Даниеля, как Симон Макрели у Фергюста.
Об этом и многом другом Барель догадался сам или уловил из недомолвок и обрывков фраз. За это время они успели поговорить не раз. Ягура (так, совсем не без оснований, прозвали его солдаты) интересовали малейшие подробности. Приходилось рассказывать вновь и вновь, но в то же время необходимо было не проговориться о том, что скрывала подземная река, о Рубиконе, о эльфийских "дарах", о спрятанном золоте.
Караван двигался по Имперском Тракту, его сопровождало всего восемь, включая Леона и Ягура, человек. Четверых раненых оставили в ближайшем селении. Остальных похоронили у реки. Барон велел
Факти-Махти насыпать гору камней. Заплатил немалые деньги за доставку их с перевала.
Что везли в фургонах, Леон до сих пор не знал, да, честно говоря, особо и не интересовался. Мешки были накрыты попонами. На одном из них теперь удобно расположились Филипп и Власт.
Покровительство барона Френсиса де Мо было как нельзя кстати. Так же, как и подвернувшаяся служба.
Леон полагал, что пока он вместе Ягуром - детям ничего не грозит и не в простой человеческой благодарности тут дело (хотя без его вмешательства барон и его люди давно бы пополнили коллекцию
Трехглавого), а в политике: всегда выгодно иметь при себе наследников Лотширского Маркграфства, а может и всей Ториниии. В
Дактонии А надежней, чем Ягур, мальчиков никто все равно не спрячет.
А лгать барону смысла нет. Рано или поздно, он все равно узнает правду. Служба у него такая.
"Да и куда дальше бежать?" - справедливо рассудил Барель.
За эти дни проехали несколько небольших владений, вольных городков, богатое Сакское графство. Ночевали в местечках на постоялых дворах.
Лица детей никто, кроме солдат Ягура, не видел, их скрывали плотные капюшоны.
Леон до этого, бывал в Дактонии пару раз...
Ее жители, отличались от торинцев, лотширцев, критян, они были крупнее, молчаливее, терпеливее, жестче. Больше хмурых взглядов, меньше улыбок. Почти не слышно детского смеха. Грубее одежда, меньше украшений, даже летом - меховые плащи и накидки. На севере Дактонии раскинулись бескрайние озера и дремучие леса. Непроходимые болота и густые заросли. По преданиям там жили невиданные чудища и всякая нечисть: людоеды, оборотни и вампиры. Охотники и рыбаки частенько становились их добычей. Уцелевшие рассказывали жуткие истории...
Может именно это и наложило отпечаток на характер людей.
На пятый день, находясь уже недалеко от Дака, они неожиданно свернули с тракта. Вскоре, преградив тропу, повернувшую в жиденькую рощу, появились вооруженные люди, увидев Ягура, молча расступились.
На выходе из рощи вновь - стража. На этот раз барон недолго пошептался со старшим. Двинулись дальше.
Неожиданно взору открылась большая, лита два-три в диаметре, поляна, окруженная со всех сторон лесом. На ней за высокой каменной стеной с зубчатыми, похожими на перевернутые кружки башнями, стоя невысокий, напоминающий крепость замок. Даже скорее не замок, а большой дом.
Миновав массивные металлические ворота, сопровождаемые хмурыми взглядами многочисленной стражи, фургоны вкатились в столь тщательно охраняемое подворье.
Барель понял: "Конечный пункт назначения. Тюрьма?" Но эту мысль сразу отбросил.
Вокруг было много подсобных помещений: конюшня, невероятно больших размеров кузница, мастерские. С деловым видом сновал рабочий люд.
Интересно только, что тут производят. Оружие? Арбалеты, мечи, пики? Но зачем такая охрана и секретность. Да и как мог Ягур его, чужого человека, сюда привести? Неужели уверен, что Барель будет ему верно служить? Понятно одно - дети останутся здесь. Вон за ними уже бежит служанка, дородная темноволосая дактонка. А это что еще за чудо? К спешившемуся барону подошел низенький, одетый в причудливые, с загнутыми носками башмаки, полотняные штаны и огромный, до самой земли, несуразный кожаный фартук, горбун. На его непропорционально большой голове ветерок шевелил жиденькие, но длиннющие седые волосы, приплюснутому носу было до всего дело, а угольки черных глаз казалось видели насквозь. В них то и дело красноватыми искрами пробивалось пламя безумия. Вместе со шрамами от ожогов, оно наложило печать на бледное, с болезненным румянцем, лицо. Тем удивительней казались его огромные, по-богатырски сильные руки и густая черная шерсть на уродливой груди.
"Если бы не горб, - то чистой воды гном, - подумал Леон. - Ведь и в рассказы про эльфов я до недавнего времени не особо верил.
Впрочем, так же, как и в Создателя".
- Вижу, Ягур, привез! - вместо приветствия прохрипел гном.
Уловив предостерегающий взгляд барона, глянул в сторону Леона и прикусил язык.
- А это еще кто? - его не очень-то почтительный, недовольный тон
Френсис пропустил мимо ушей.
- Не твоего ума дело, Корнелиус. Занимайся лучше своей алхимией.
За твои причуды плачено не только золотом, но и кровью.
Корнелиус нахмурился, но ничего не сказал. Указал подошедшим работникам, в сторону фургона.
- Разгружайте. Я покажу что куда... и поосторожней...
Трехглавого вам в печенку.
Вечером барон пригласил Леона к себе, и вновь просил подробно рассказать о событиях в Лотширии, о бегстве из замка Гюстава. Слушал молча, сопоставлял факты. Леон в свою очередь думал, глядя на его хмурое лицо, не сболтнул ли чего лишнего и можно ли доверять новому покровителю. Он знал, что не ошибся и дети останутся здесь. А сам, вместе с бароном, уже завтра отбудет в Дак.
Ягур вновь смерил Барреля оценивающим взглядом.
- Быть войне... - тихо сказал он. - Нас ждут "веселые денечки"... Кстати, в замке ты подстрелил как думаешь, кого?
У Леона от недоброго предчувствия сжалось сердце. В кого же он тогда угодил через полуоткрытую дверь?
- Неужели Макрели? - прошептал Барель. Его бросило в жар.
- Угадал, Симон мертв! Фергюст в ярости. А за твою голову назначена награда... Причем деньги немалые, заинтересуют многих.
Леон Странник,.. Барель...
- Ну, вот, все и стало на свои места. Теперь понятно откуда доверие Ягура. Мне больше некуда деваться, да и лучших союзников не сыскать. Побояться связываться, да и продать выгодней.
- Так что, Странник, теперь мы в одной упряжке. Или вместе к богатству и славе, или - в пасть Трехглавому, - также в полголоса добавил барон и невесело усмехнувшись, обнажил белые, но совсем не рысьи клыки.
Крохи,.. жалкие крохи остались от некогда могучей расы.
Все, кто уцелел, стекались в последний, устоявший от грязи gne'zze, стольный Helicon. Полуслепые старики, воины, женщины и, что самое страшное, златоглазая надежда расы - дети.
Gne'zze в сражения не вступали. Дождавшись сумерек, предпочитали нападать исподтишка на небольшие группы. Вырезали всех под корень.
За славой не гнались, пленных не брали. К чему эльфийские красавицы, если ими нельзя овладеть. Даже дети останавливали свои сердца, если грозил плен. Варварам оставались бездыханные тела, одежда, украшения, оружие. Жадные до безумия gne'zze резали друг другу глотки. Порой на месте стычки их оставалось больше чем убитых эльфов.
Никто и не думал закапывать трупы. Зачем? Ведь кружившие тучами стервятники да подгоняемые небесным драконом ночные падальщики к утру завершали свое дело. А белые кости безжалостно иссушит, утративший золотистый свет, O'ziriz с прилетом Небесного Дракона ставший столь беспощадным к своим золотоглазым детям.
И все же, мудрейшие нашли Исход. Из Helicona по подземной тропе в
Rubicon. А оттуда, когда соберутся оставшиеся в живых, от Великого
Алтаря, через открывшуюся Межзвездную Щель - в иной мир, где струится золотой свет, где нет ненавистных gne'zze, где удастся возродить расу. Там время течет неспешно, словно воды медленной подземной реки. Проходя сквозь Алтарь, они обретут иную сущность и новый мир их не отвергнет. Оттуда, спустя тысячелетия, они смогут отомстить расползшейся меж звездами плесени gne'zze.
Но прежде нужно собрать остатки расы. Важен каждый эльф, особенно дети.
Он выполнит завещание отца, не опозорит Великий Ratriz и сверкающий золотом на руке Ziriz, браслет Повелителя Драконов.
Выполнит, а потом уйдет к предкам, закрывая Межзвездную Щель.
Когда Леон уезжал, дети еще спали. Накануне вечером он поговорил с мальчиками. Объяснил, что им пока придется пожить здесь. Укромней и безопасней места, пожалуй, во всей Дактонии не сыскать. Да и выбора особого нет. Оставил Филиппу половину драгоценных камней и золота, справедливо рассудив, что больше ни к чему. Но и эти, строго-настрого приказал спрятать и никому не показывать. Не провоцировать жадности окружающих. Обещал при первой возможности навестить.
Если в глазах Власта блеснула слезинка, то Филипп, несомненно, почувствовал облегчение. От откровенно боялся Леона, и не мог с этим ничего поделать. К тому же, ощущал себя неполноценным, не принятым в круг эльфийского меча, как брат.
Провожали их двое стражников и не сомкнувший ночью глаз,
Корнелиус. Алхимик, возившийся в лаборатории, с удивлением обнаружил, что уже наступило утро, и теперь полушепотом переговаривался с Ягуром. Разобрал Леон лишь одно слово барона:
"Поторопись..."
Внешне Странник, по сравнению со вчерашним вечером, преобразился.
Помимо своих научных изысканий, Корнелиус тут же, в поместье, содержал небольшую мастерскую (возможно для прикрытия основной деятельности) в которой шили новомодную, введенную с легкой руки мага герцога Герфеса Краевского, походную одежду из тонкой добротной кожи. Удобно облегающие штаны, куртки с тонким, но теплым мехом вовнутрь, удивительной мягкости кожаные сапоги (Корнелиус клялся, что они почти не пропускают сырость), и такие же, на удивление легкие, плащи с капюшоном.
Столь знатное платье могли позволить себе немногие, и горбун с ехидством назвал цену, абсолютно уверенный, что она бродяге
Страннику не по карману - шесть полновесных империалов.
Пересчитав монеты, он с уважением, и уже совсем по-другому, глянул на Леона и прежде чем исчезнуть в своих владениях, угрюмо буркнул:
- За качество не боись... Лично проверяю каждую вещь. Носят ведь графья да бароны. Самому герцогу шил... Рубаху да исподнее купи у
Мары. Лучше ее никто не шьет. У нее же - вещевые мешки.
Той же Маре было поручено присматривать за детьми.
Леон оставил ей денег и велел относиться к мальчикам как к
"настоящим" принцам, но чрезмерно не баловать и не потакать.
На этот раз, отряд Ягура вместе с Леоном насчитывал всего шесть мечей. Пятеро оставшихся в живых после ночи в "Обители Скитальца" да еще, вновь обретенный союзник. Именно союзник! Френсис решил, что так будет намного выгодней. Солдат хватает, а Леон - дворянин и к тому же, несомненно, состоятельный человек (вон с какой легкостью выбросил империалы на походную кожу! (Не каждому вельможе это по карману!). Кроме того, необычайно умелый, если не сказать величайший из виденных им воинов - прирезать ночью более двух десятков бывалых солдат и не получить ни единой царапины! Дыхание и то не сбилось, да и не вспотел вовсе! А золотой браслет на левом запястье? Мимолетного взгляда хватит, чтобы понять - древняя, драгоценная вещь! А меч? Не зря Леон скрывает его от посторонних глаз. Ох, не зря! А гибкость, а сила, а безжалостность! Да и не доверил бы Гюстав своих детей кому попало! Старший, Филипп, явно Леона боится! И видно есть за что! Но с другой стороны - Странник слово держит. Мальчишек не бросил. Хотя одному было бы намного проще. Да и деваться ему пока некуда: дети у меня, а за спиной, в Торинии - трупы Де Гри и Макрели, разъяренный
Фергюст. Введу его во дворец Даниэля, назначу тысячником. На новоявленного наглеца полезут мои враги и сложат головы. Пока уляжется кутерьма, отправлю его тысячу к Станикосу во Фракию.
Похоже, Ригвин не заставит себя долго ждать, и скоро высадится на побережье. Пусть там Странник покуролесит. Когда же имперские легионы подойдут к Межгорью, отзову назад, если останется жив, конечно. Похоже, в пасть Трехглавому его не больно-то загонишь.
Конечно, Леон далеко не дурак, все прекрасно понимает. Придется ему послужить Дактонии. Так же, как и слугам Создателя. Ведь не зря я уговорил Даниэля принять в Даке их священника, позволить строительство храма. Пусть и нелегко пришлось, но зато теперь Ригвин уже не заявит, что воюет с еретиками. Да и при случае можно направить святых отцов пошалить в Торинию. Устроить смуту в таборе
"рыжего", отвлечь внимание и без того занятого Фергюста.
А вообще-то, всю эту возню Даниэль и Станикос затеяли зря. Проще было признать Ригвина императором. Теперь упрямец не хочет окончить дело по-доброму. Не может простить отсутствие на коронации.
Вот и крутись теперь, как угорь на сковороде!
Ягур тяжело вздохнул.
Ветер, дремавший на верхушках велей, увидев всадников, проснулся и, непрошенный, спустился вниз, стал трепать волосы, раздувать накидки, как бы объясняя - зачем летом в Дактонии плащи подбивают мехом.
Имперский тракт в такую раннюю пору пустынен и тих. Тем неожиданней был донесшийся до слуха истошный женский крик, вопль отчаяния и ужаса. От него на голове зашевелились волосы, а по спине пробежал холодок.
У Леона в руке, не чувствительный к человеческой боли, от счастья сразу запел Ratris. А вот Ziriz на левом запястье упорно молчал - самому Барелю никто не угрожал.
Ягур недовольно глянул вслед Страннику помчавшемуся вперед. Уж больно горяч! Но, все же, немного подумав, дал знак солдатам. Сам же особо не спешил. Его работа начнется позже.
На опушке леса, подступившего к самому тракту, завалившись на один бок, уткнулась в землю сломанной осью карета. Вокруг нее, чумазые и заросшие, словно демоны, сновали грабители. Перебив охрану, по-хозяйски оценивали доставшийся им скарб: лошадей, одежду, оружие. Копались, в снятом с кареты, сундуке. Женский пол тоже не оставлен без внимания.
Здоровенный, рябой громила, бросив меч и шлем на траву, зажал под мышкой мычащую и дергавшуюся девицу и задрав ей на голову подол, пускал слюни, утробно ворчал и, похлопывая по необъятному белому заду, с вожделением наблюдал, как его соратник, спустив штаны, готовился овладеть им. Еще двое пытались справиться с визжащей и метающейся во все стороны, как куропатка в когтях орлана, девицей.
Но пока к их достижениям можно было отнести лишь разорванный лиф, оголивший упругие юные груди. Но вот, их жертва, запутавшись в длинных юбках, упала на землю. И небеса разорвал истошный женский вопль, ему вторил торжествующий мужской гогот. Еще мгновенье - шелка жалобно затрещали, открывая доступ к желанной плоти. Еще двое, под руководством одетого в лакейскую ливрею слуги, пытались вздернуть на ближайшем суку старика в серой сутане.
"Ну и дела! За неделю две банды! У Рыжего в Торинии пожалуй, поспокойней!" - успел подумать Леон, прежде чем в его руках запел
Ratriz.
Увидев свалившегося невесть откуда на их головы демона, разбойники оцепенели. За этот миг Барель успел прикончить троих: одного, копавшегося в сундуке; рябого, так и не успевшего оторвать взгляд от шикарного, бело-молочного женского зада, и его собрата, все же успевшего им овладеть. Последнему, он смахнул голову, покатившуюся по траве, словно кочан капусты. Безголовое тело все еще продолжало стоять, вцепившись скрюченными пальцами в столь дорого стоившие ягодицы.
Первым пришел в себя слуга, одетый в ливрею. Схватив лежащий у ног арбалет, почти не целясь, выстрелил Леону в грудь. На миг раньше, сжавший запястье Ziriz, заставил поднять лошадь на дыбы.
Болт угодил ей в бок, и она скинула Бареля на землю. Пока он встал на ноги, вокруг, скаля зубы, уже собрался добрый десяток бандитов. И тут Странник свершил еще одно чудо, до селе невиданное под лучами древнего Ziriza лет с тысячу. Стал раскручивать Vi'zze, казалось навсегда забытую технику эльфийских героев. Ускоряющееся движение вокруг своей оси с ее раскачиванием. Вместо человека с мечом образовался небольшой, но смертоносный, смерч. Его маятникообразное движение завораживало и губило. Никто даже не попытался его остановить.
Во все стороны брызнула кровь, подобно спелым грушам, посыпались тела.
Подоспевшие солдаты Ягура дорезали лишь троих. Прикончить слугу в ливрее не дал Леон.
- Этого не трогать, - еще срывающимся голосом, не успев восстановить дыхание, прокричал он.
Мир перед глазами все еще вращался, а разум не мог в полной мере оценить содеянное.
Барель знал, что раскручивал Vi'zze так же, как и то, что древние, эльфийское имя взошедшего Оризиса - O'zipiz. Знал и все! И никуда от этого не деться!
Освободившаяся из цепких объятий мертвецов, надрывно завыла, забрызганная кровью, служанка. Она с ужасом смотрела на безголовое тело, пытавшееся ее любить. Раньше, платье накинутое на голову, не позволяло видеть происходящее. Теперь же, ее глазам предстало следствие "Эльфийской пляски смерти".
А вот священник в мышиной сутане, да девица, старавшаяся прикрыть наготу лохмотьями - видели все. Они смотрели на Леона с ужасом. Но каждый, по-своему. Подъехавший Ягур, мельком глянув на становящуюся уже привычной картину побоища, занялся "своим делом".
- Святой отец... Вы, если не ошибаюсь, отец Дафний.
- Да, сын мой! Еду в Дак по приглашению его высочества герцога
Даниэля. Вас послал на помощь сам Создатель...
- Да... да, именно он, святой отец! - глянув в сторону еще пошатывающегося от слабости Странника и подумав, что хорошо бы сразу пресечь мысли о колдовстве, добавил - Так же, как и вложил в руки
Леона Странника карающий грешников меч божий...
- Истину говоришь, сын мой! Пути Создателя неисповедимы, - ответил Дафний, смиренно опустив, сверкнувшие непонятным огнем светло-карие глаза. - Не сочти мой вопрос грубым. Откуда тебе ведомо мое имя?
- Барон Френсис де Мо, - чуть нагнув голову, представился Ягур.
- По воле герцога переписку с его Святейшеством Первосвященником вел именно я.
Барон поймал на себе неожиданно пронзительный взгляд служителя
Создателя. Огонь в нем вспыхнул лишь на мгновенье, чтобы тут же утонуть в жидких бесцветных ресницах. Но от взгляда этого, мороз пошел по коже. Такой, не колеблясь, во имя веры отправит на костер пол мира...
- Святой отец, прошу уступить предназначавшееся Вам место (здесь
Ягур специально сделал ударение, желая произвести впечатление) - другому, более того заслужившего. Вас проведут к карете.
Но выпущенная стрела не достигла цели, взгляд Дафния остался бесстрастным.
- Сын мой! Недостойно благородного рыцаря отвечать жестокостью на жестокость. С нами знатная дама и она нуждается в помощи. Он посмотрел в сторону уже поднявшейся на ноги, девицы.
- Ее мать, графиня Альгатия любезно предложила мне место в карете,.. а тут вдруг такая беда - грабители...
- Грабители? - переспросил Ягур. Ему показалась странной такая близорукость Дафния.
- Да, именно грабители! Сын мой. А того, кто вложил в их головы столь неподобающие помыслы, с помощью Слова Божьего можно узнать у чудом оставшегося в живых слуги. Всю ночь челядь пыталась починить сломавшуюся ось, а перед рассветом его отправили в Дак за помощью. А он привел вот этих... - несчастных.
- Конечно же, - плотоядно усмехнулся Ягур, - только с помощью
Слова Божьего... и никак иначе... А вы, святой отец, займитесь пока благородной... - тут он взял паузу.
- Лолия,... Лолия, сын мой...
Прежде, чем наставить на путь истинный бледного, обливающегося холодным потом в ожидании отнюдь не кары небесной лакея, Френсис подошел к успевшему спрятать, в приобретенные вместе с одеждой, кожаные ножны Ratriz, Леону.
Барель тоскливо рассматривал забрызганный кровью дорожный
"камзол", безуспешно пытаясь оттереть самые большие пятна.
"Три империала тапиру под хвост... Начнут стирать - непременно испортят... и дня не проносил... Да и лошадь подстрелил, гад..."
- Не о том думаешь, сын мой! - подражая Дафнию, начал Ягур.
Леон недоуменно поднял глаза.
- Прежде чем торопиться дам спасать, иногда нелишне было бы подумать, - продолжил уже обычным тоном Френсис де Мо. - Отец
Дафний едет в Дак по приглашению самого герцога. Он освятит новый храм Создателя, когда его удосужатся построить. Ты ему со своим чудо-мечом весьма приглянулся. Пришлось сказать, что Странник ярый защитник истинной веры. Да и момент для этого самый подходящий. В противном случае - попахивает костром. Правда, в Дактонии пока их не было. Но ведь на то ты и Странник. С кого-то нужно начинать.
Сверху раздалось противное, выворачивающее душу карканье, слетевшейся к месту побоища, стаи громадных серых ворон. Так уж повелось: души - Трехглавому, а не закопанные трупы - им.
У Леона вдруг стало тоскливо на душе, и он с тревогой глянул в сторону, ведущего под руку девицу, Дафния.
Первое впечатление оказалось ошибочным. Святой отец был вовсе стар. К нему приближался худощавый, с длинным, как у ворона клюв носом и резкими чертами лица, мужчина средних лет, с обильной сединой в мышиных под стать рясе, коротко стриженых волосах. Но пружинистый твердый шаг и горящие фанатичным огнем глаза свидетельствовали о немалой физической и духовной силе. Барель прислушался к левому запястью - Ziriz молчал.
Леон сделал шаг навстречу и почтительно склонил голову:
- Леон Странник, сопровождаю барона... Я рад, что Вы не пострадали, святой отец, и Вы, благородная...
- Графиня Лолия, сын мой... Создатель всемогущ и милостив к детям своим. Твои смелость и благородство замечены. Отныне ты под покровительством святой церкви, твои деяния, угодны Богу и будут вознаграждены. Жду тебя, сын мой, на освящении храма Создателя.
"Ну, все, кажись, увяз", - подумал Леон, но на всякий случай, еще раз почтительно поклонился.
Почувствовав на себе пытливый взгляд, обратил внимание на девушку. Едва прикрытое разорванными шелками нежное белое тело, большие голубые глаза, широко раскрытые, не то от пережитого страха, те то от крайней степени любопытства, светло-каштановые волосы, высоко вздымающаяся от глубокого дыхания, грудь, приоткрытые алые губы,.. Но,.. но,.. но... Малюсенькая нижняя челюсть, редкие острые зубки и приплюснутый носик - сводили на нет все очарование молодости делая юную графиню похожей на мелкого грызуна, хотя ни в коей мере не лишали присущих возрасту желаний и амбиций, без труда читающихся в красноречивом взгляде.
Барель поспешил ретироваться, уступив место столь своевременно подоспевшей служанке.
Барон в это время пытался "Словом Божьим" вернуть на путь истинный заблудшего изменника в ливрее.
- Я, гад, с тобой долго возиться не стану. Бригс, накидывай петлю. Вот так, хорошо! Проверь узел.
- Пощадите, господин! Во имя Создателя! Пощадите!
- Так ты же только что собирался его слугу повесить! И поворачивается же язык... Бригс, приступай! Не томи!
Правильные черты смазливого лица исказила гримаса ужаса, глаза выкатились из орбит, губы дрожали. На штанах появилось бурое пятно, запахло мочой.
- Пощадите, мне приказали! Я сделаю все, что скажете! Я отдам деньги... Тридцать империалов...
- Кто и зачем? - сурово глядя в его глаза, спросил Ягур. - Ну же...
Затягивать спектакль и злоупотреблять "Словом Божьим" в его планы не входило.
- Я узнал одного из свиты графа Сакского... У них мой брат... А так... - обещали отпустить,.. дали золото...
- Бригс, этого - в кандалы и в подземелье к Корнелиусу. Пока святой отец и девица не видят, снимите с него ливрею... Подберите похожего из этих, наденьте ее... - Барон кивнул в сторону разбросанных веером трупов. - Вот хотя бы того, похоже шевельнулся, и повесьте. Но так, чтобы лицом к лесу. Потом, как бы невзначай, мельком, покажите Дафнию и дамам. Слышишь? Мельком, чтобы не рассмотрели. Империалы бездельника... Десять - тебе и твоим солдатам, двадцать - Страннику как компенсацию за дорожный камзол и лошадь. Из Дака пришлю людей и карету. Поглядывай, чтобы не распускали языки, мертвых закопайте.
- Будет сделано, Ваша светлость...
- Пока Странник остановится у меня. Все. Исполнишь, доложишь.
- Не беспокойтесь, Ваша милость.
По мере приближения к столице герцогства, тракт оживал, становился многолюдней.
Крестьянские телеги, груженные мешками с зерном, фруктами и корзинами с овощами, птицей и прочей живностью, жалобно скрипели, проклиная свою тяжкую участь. Двое ремесленников, везущих на продажу глиняную посуду, испуганно посмотрели в сторону дворян, один из которых был забрызган кровью с головы до пят. Не спасла положение и остановка у ручья, где Леон безуспешно пытался отмыться.
Одна за другой тянулись придорожные деревушки, как две капли похожие одна на другую. Серые деревянные домишки, прятавшиеся за высокими частоколами. Лишь постоялые дворы да трактиры - из камня.
Разросшиеся предместья Дака, постепенно поглотили сам город.
Некогда защищающие его ров и крепостная стена претерпели большие метаморфозы. Вода во рву давно высохла, теперь он был почти до краев набит мусором, поверх которого было положено множество деревянных мостков.
В обветшавших стенах появились ранее не предусмотренные ворота, закрывающиеся опускающимися на ночь металлическими решетками.
Преградой они могли служить лишь от невооруженного люда, желавшегося проникнуть в город, не заплатив небольшой пошлины. За этим строго следили люди в черных камзолах с большими, кожаными сумками на боку.
Возле них стояли вооруженные мечами и арбалетами, в добротных шлемах и кольчугах, стражники.
Увидев Ягура, они в момент проснулись, и живо расчистили дорогу в подсобравшейся толпе.
Внутри крепости деревянных домов почти не было, сплошь из камня.
И чем ближе к центру, тем выше и богаче. Мощенные грубо обтесанными плитами, улицы становились шире и ровнее. На придорожных столбах появились масляные фонари.
Леон почему-то думал, что они следуют во дворец герцога Даниэля, но не угадал. Ягур свернул в сторону, в оружейный ряд, подъехал к большому дому, постучал в плотно затворенные, высокие ворота. На удивление, они беззвучно отворились. Навстречу выскочили несколько слуг, больше похожих на солдат. Спешившись, барон отдал пару распоряжений, после чего поспешно исчез в доме.
Леона провели в гостевые комнаты, принесли вино, фрукты и передали просьбу хозяина: до его появления никуда не выходить.
Ждать пришлось довольно долго. Леон, развалившись на мягком стуле, умудрился даже немного подремать. Вошедшего в комнату
Френсиса де Мо узнать было не просто: в зеленом бархате камзола на поясе и застежках мягких кожаных башмаков сверкало серебро. Золото и драгоценные камни - на знаке Советника Герцога. На пальцах - перстни, а на шее - массивная золотая цепь.
Выражение лица, взгляд и те изменились - стали величавее, высокомернее.
Зато голос, голос принадлежал прежнему Ягуру.
- Ну вот, - устало вздохнул он. - Дела улажены. Пора и перекусить. После отмоете дорожную грязь и кровь. А вечером,.. вечером поговорим.
Перешли в столовую. Большой стол из красного дерева был сервирован на двоих.
Серебро приборов сияло. Блюд было немного, но все отменно приготовлены: запеченная рыба, фаршированная виноградом и белым сладким луком, нарезанные ломтиками сырые овощи - томаты, сладкий перец, терпкий фристай, кисловатые колоны, куриный паштет да пропаренные белые грибы и только что испеченные, пушистые сдобные булочки. Запивали белым "Фракийским". Вот, пожалуй, и все.
Ягур, о чем-то размышляя, помалкивал. И лишь под конец трапезы, вдруг заявил:
- Завтра ужинаем во дворце Даниэля... Ох, и разворошим улей шшелей... С утра Вас приоденем, а пока отдыхайте,.. до вечера.
Явившийся на звон колокольчика молоденькой светленькой служанке велел заняться одеждой гостя.
Лизана, мило улыбаясь, повела его в другую половину дома. По скрипучим деревянным ступеням спустились в подвал, где разместилась небольшая, но уютная, отделанная опять-таки красным деревом, купальня. На стенах вместо крюков для одежды красовались обрамленные серебром рога различной формы и величины. В местах крепления светильников поблескивала чеканка с изображением диких животных и охотничьих баталий.
Из мебели - только дубовые лавки, да в углу массивный стол с глиняными кувшинами и пивными кружками. Посреди - огромная бадья с горячей водой, а рядом с ней небольшой столик с мочалом и плотно закрытыми крышками маленькими горшочками, медный ковш. Да еще два ведра с холодной водой.
Горничная замерла в ожидании. Уходить она, похоже, не собиралась.
Леон, равнодушно пожав плечами, быстро разделся и залез в бадью.
О! Это было настоящее блаженство! Пахнущая травами вода, приятно щекотала кожу, играючи пощипывала за волоски. Вместе с дорожной грязью, смывала усталость, кровь смертей...
Блаженно расслабившись, закрыл глаза. Почувствовал, как приятное тепло волной накрыло тело. Нежные девичьи пальчики побежали по волосам. Сверху лилась пенящаяся, пахнущая медом и полынью, вода.
Стекала по лицу и шее, попадала в глаза и уши.
Леон фыркнул и тряхнул головой. В ответ раздался женский взвизг.
Открыв глаза, увидел раскрасневшуюся Лизану. Она отошла к столу, налила в кружку пенистое пиво. Потом с наслаждением наблюдала, как
Леон с жадностью его пьет.
Глаза белянки игриво блестели:
- Если хотите, господин, я постелю вам постель...
Барель сразу понял намек. У него давно не было женщины. С тех пор, как он сидел в горной глуши с глупышкой Лорис. Милой, страстной, с красивым телом, но недалекой и простодушной.
Воспоминания разбудили плоть, которую пришлось подавить усилием воли.
"Сейчас не время", - подумал Барель, вслух все же, сказал: "Было бы весьма неплохо. Приходи".
Лизана смущенно отвела взгляд. И без того розовые щеки залил жгучий румянец.
- Встаньте, господин! Я помою Вам спину.
Молча стала гулять мочалой по плечам, шее, ягодицам.
Леону почудилось, что скрипнула дверь, да и ритм движений пожалуй изменился: нежные пальчики продолжали бегать по спине, бокам, животу. Но Барель сразу ощутил - не те! Попытался обернуться. Руки ласково, но решительно, вернули голову в прежнее положение. Но он все же, успел заметить черные вьющиеся волосы и сверкнувшие огнем из-под тонких бровей темно-карие глаза другой женщины.
Эта друга пробыла недолго, однако, настроение белянки напрочь испортилось.
Вскоре, указав на полотенце, холщевую рубаху и штаны, захватив грязную одежду, она, молча исчезла.
"И куда мне теперь идти? В чужом доме можно и заблудиться. Как найти свои покои?"
Но появился слуга и проводил господина Странника в небольшую, но весьма уютную комнатку на втором этаже, с маленьким окошком, столиком, но зато большой, рассчитанной на двоих, мягкой кроватью.
Барель даже успел в ней немного понежиться.
Ужинали вновь вдвоем, на этот раз в обитом синим бархатом кабинете. На столе - сыр, лепешки, мед, золотистый торинский сидр.
Барон какое-то время молчал, а потом проникновенно-испытующе глянул на Леона. Словно решал: не ошибся ли, по силам ли, выдюжит ли?
Не так давно подобным взглядом его сверлил Гюстав Лотширский, прежде чем взять клятву и поручить сыновей. Барелю стало не по себе, но взгляд он выдержал.
Словно получив положительный ответ, Ягур хищно ухмыльнулся, отчего стал еще больше похожим на горную рысь:
- Вижу, сможешь! Поместья забрать не сложно,.. но вот породу, кровь... Думаю, Фергюст жестоко просчитался... Завтра я представлю тебя Даниэлю, как потомственного дворянина. С утра придется приодеться, навешать побрякушек. За заслуги перед Дактонией, а они, поверь мне, уже немалые - тебе будет присвоен чин тысячника в моем ведомстве.
У Леона отвисла челюсть: "Чего-чего, а подобного он не ожидал.
Сразу тысячника! Уровень барона или графа".
Барель попытался даже что-то сказать, но Ягур не дал.
- Это вызов не только Торинии, но и нашим зажравшимся бездельникам. Зная твою богобоязненную натуру - предупреждаю сразу - дуэли между дворянами разрешает лишь сам Даниель Дак. Но при свидетелях защищаться можно в любом случае. Но без толку на рожон не лезь. Враги, найдут тебя сами,... обязательно найдут. К тому же, со дня на день начнется война...
Френсис на время приумолк.
- Ваша милость, - неуверенно вступил Барель.
- Брось, Леон. Наедине без титулов. Условности оставь для глупцов.
- Я хотел спросить о рве и стенах.
- Заметил, как ты на него поглядывал. Если легионы Ригвина подойдут к Даку, то город все равно не удержать. На возведение основательных укреплений понадобится не один месяц. Ну а ров,.. его давно пора очистить. Это не долго. Вот только шпионов Ригвина настораживать не хотелось. Главное сражение примем в Межгорье. Но воевать сразу на двух направлениях он вряд ли станет. Вначале, думаю, попробует силы во Фракии. Станикос послабее. Хотя, кто его знает. Поживем, увидим. А пока, хорошо бы вырезать внутренних врагов. Плохо, что нет доказательств.
- А вы их знаете?
- Знать то знаю... Да толку... Видишь ли... главный зачинщик граф Сакский Викрин - разлюбезный кузен нашей герцогини. Нужны очень.., очень веские причины. Ошибемся. То и нам голов не сносить, не понадобится ни Ригвин ни Фергюст... Вот такие наши дела,
Странник. А теперь - иди. Завтра у нас много хлопот...
Уже засыпая, Леон услышал в коридоре шум. Насторожился.
Показалось, что спорят женщины. Нет. Даже не спорят, а скорее одна строго выговаривает другой.
Дверь, по-заговорщески скрипнув, приоткрылась, пропуская полоску света. И сразу же, вновь, наступила темнота.
Уже привычным, ночным зрением, Барель увидел беспомощно замершую на пороге, ту, другую, черноволосую служанку, зашедшую в купальню лишь на мгновенье. В длинной, до пят, но легкой, воздушной, шелковой ночной рубахе и мягких бархатных тапочках. Она замерла в нерешительности, а, может, просто дожидалась, когда глаза немного привыкнут к темноте.
Леон, привстав, потянулся к столику, желая зажечь светильник
- Нет, господин! Не надо! - очевидно догадавшись, поспешно прошептала поздняя визитерша, задвигая засов. Потом подошла к кровати.
Одежды бессильно пали ниц. До того, как она юркнула под одеяло,
Барель успел рассмотреть еще высокую и упругую, но, несомненно, уже женскую грудь, тонкую талию и, обещающее неземное блаженство, стройные нежные бедра.
Только он открыл рот, чтобы спросить, как ее зовут, как ласковый, но настойчивый женский палец лег ему на уста, запрещая говорить.
Слова, действительно, были бы лишними. Каждый из них знал, чего хотел.
Вслед за пальцем, в губы Леона жадно, словно измученный жаждой путник в живительную влагу, впились горячие женские уста. Руки нетерпеливо, как бы страшась утратить незаконно приобретенную драгоценность, обвились вокруг туловища, прижали его к бурно вздымающейся горячей груди. Потом, дрожащие пальцы нетерпеливо побежали по спине, груди, животу. Чем ниже они опускались, тем нетерпеливей становились. Коснувшись восставшего мужского начала, на миг замерли, но лишь на миг, чтобы затем решительно и безраздельно им завладеть.
Из приоткрытых губ на волю вырвался, так долго сдерживаемый стон.
С подобной напористостью Барель столкнулся впервые и вначале даже немного растерялся. Но естество взяло свое... Мимолетные сомнения и опасения мгновенно улетучились...
А впереди - впереди поджидал ураган страстей...
Леон блаженно раскинулся на мягкой перине. Его пылкая любовница исчезла так же внезапно, как и появилась.
Чувство приятного расслабления и наверно, даже сладостного опустошения овладело им целиком. Тепло, разлившееся по телу, словно колыбельная песнь, уводило в призрачный мир сновидений...
Пальцы Delfine, прервав свой стремительный бег по струнам arfe, коснулись щеки, скользнули по уху, задержались на мочке, словно желали поиграть сияющим в ней голубым, напоминающим Эльфийскую звезду, бриллиантом. Дуновением вешнего ветерка, шевельнули ниспадающие на плечи волосы.
Мелодия еще жила, звучала в унисон с бьющимися сердцами. Набирала силу, черпая ее из света полных лун и сияния бирюзовых глаз, из аромата цветущей эльфийской долины, журчания хрустального ручья.
Delfine - столь утонченная и хрупкая, но в тоже время - могучая и бескрайняя, как морская пучина...
Почти девочка, но уже владычица чувств и повелительница эфирных волн столь послушных arfe...
Ее глаза, уста... Шея и плечи... Грудь и живот... бедра и ноги...
Неужели в ней бьется живое сердце? Не мрамор, не кость и не золото?
Дрожащая росинка на длинных ресницах, жемчужины зубов, аромат дыхания. Пьянящий эль губ... непреодолимо манящий, уносящий в мир экстаза... В эфир, где звучит музыка звезд, где в самый сокровенный миг, в миг сплетения и слияния - распускается золотистый, словно маленький O'ziriz - - Lotoz.
Каждый раз иной, неповторимо прекрасный цветок эльфийской любви...
Леон открыл сначала один глаз, затем другой. Потом вновь закрыл, блаженно потянулся. Перевернулся на живот, раскинув на мягкой кровати руки и ноги, откровенно наслаждаясь покоем.
Странник прекрасно понимал, что подобная удача в его кочевой жизни, большая редкость.
Недоверчиво потрогал зудевшую правую мочку уха. И, признаться, даже удивился, не обнаружив там бриллианта.
"На кой ляд он мне дался? - подумал Леон, - тоже мне, наследие эльфов".
Но мочка зудела, пульсировала и он прекрасно знал, что не уймется, пока не получит желаемого.
- Демоны б тебя подрали! - чертыхнулся Барель и, почесывая ухо, перевернулся на спину.
Предупреждающе звякнул молоточек, и дверь отворилась.
На пороге стояла белянка. Хмурое, заспанное лицо, выражало недовольство и похоже, обиду. Лизана не удосужилась даже привести в порядок волосы, пучками торчавшие из-под ночного чепца. Платье мятое, лиф не затянут. В руках - кувшин, небольшой медный таз да полотняный лоскут.
"Более молчаливых женщин, чем в доме Ягура, я, пожалуй, не видывал", - фыркнул про себя Леон, прекрасно понимая причину недовольства.
- Поставь все на стол и ступай! - нахмурив брови, строго сказал он. - Не забывайся! Принеси одежду. Живо!
Что-то в его тоне насторожило и напугало Лизану.
Недовольство с ее лица вмиг слетело, сменившись выражением покорности и подобострастия.
- Простите, господин! Мне приснился дурной сон... Дождливое утро... Господин барон велел подать завтрак в комнату, а затем свести Вашу милость к портному и ювелиру.
Она низко поклонилась и торопливо вышла.
Леон встал, затворил дверь, задвинул засов. Почесывая мочку, извлек из пояса мешочек и высыпал на стол драгоценные камни.
Ладонью, разровнял кучку. Невольно затаил дыхание.
Камни, словно живые, отражая гранями пробивающийся сквозь мутные окна тусклый свет - искрились, переливались. Прозрачные, как вода родника, бриллианты. Голубые, словно эльфийская звезда - сапфиры. От светло-бирюзовых, как волны Мильского моря - до темно-зеленых, словно хвоя велей - изумруды.
Но был среди них единственный - шестигранный сапфир с золотистой, в виде спирали-паутинки, жилкой внутри.
Леон положил его на ладонь, пытаясь рассмотреть. Но так толком и не смог. Рисунок внутри менялся, в зависимости от освещения и угла зрения - спираль то скручивалась, то удлинялась.
Барель, почувствовав, что начинает впадать в гипнотический транс, отвел взгляд. Отгоняя наваждение, прикрыв глаза, тряхнул головой.
Отложил сапфир в сторону.
"Навешать побрякушек... Кажется так вчера сказал Ягур. Чтобы выглядеть не хуже других. Но ведь я на самом деле потомственный дворянин!"
"Удивившись" своему открытию, Леон растеряно присел.
За годы нищеты и странствий он об этом как-то подзабыл. На равных общался с простым людом, солдатами. Спал со служанками и купчихами.
И считал это вполне естественным. Но ведь существует, пусть и конфискованное Фергюстом, родовое поместье, герб - золотой дракон на серебряном фоне.
"Когда я видел его в последний раз? Наверное, в роковой день бегства с матушкой в Крид. Ох, как много утекло воды в Але с тех пор! Кузина Кларисс, школа офицеров, "благодетель" Маркграф
Лотширский Гюстав, дружище толстяк Малой. Жив ли он?"
Ударил молоточек по наковальне, возвращая Странника в реальный мир. Он торопливо сгреб в кожаный мешочек каменья, кроме сапфира, да двух бриллиантов средних размеров. Переложил их в кошель с империалами. Подумав немного, вынул золотую монету, положил на стол, отворил дверь.
На этот раз, Лизана предстала во всей красе: светлые волосы игриво спадали на плечи, голубенькие глазки преданно смотрели на господина, алые губки приоткрылись, показывая ряд ровных белых зубов. Упругая грудь грозила вот-вот разорвав корсет, вырваться на волю. Строгое платье горничной лишь подчеркивало прелесть форм, делало ее более соблазнительной и желанной.
Увидев, что произвела должное впечатление, не всилах скрыть удовольствие, она лукаво улыбнулась.
В руках девушки на серебряном подносу - скромный завтрак: холодное мясо, томаты, зелень, сыр, кувшин с вином. Вот и весь утренний рацион.
- Господин, вы до сих пор не умылись, - ахнула она. - Вода совсем остыла, да и времени у нас в обрез.
На этот раз господин Странник, сменив гнев на милость, полностью отдался в ее ловкие руки.
Он фыркал и сопел, тряс головой и, как бы невзначай, похлопывал ее по заду. В ответ белянка игриво попискивала. А когда в ее ладони исчез золотой империал, и вовсе расцвела: шутка ли - трехмесячное жалование.
Дождь, моросивший с утра, наконец, стих. Поднявшийся ветерок разорвал, казавшиеся сплошными, тучи. Показал свой лучезарный лик владыка Оризис. Защебетали птицы. От каменных мостовых стал подниматься пар.
Умытый город моментально ожил, как-будто у всех его жителей сразу появились неотложные дела.
Не стали исключеньем Леон и Лизана, шагавшие в мануфактурный ряд.
В центре Дак походил на многие, ранее виденные Странником города:
Тор, Крид, Лот. В основном двухэтажные каменные дома с высокими заборами, лавки и торговые ряды. В них можно было найти все необходимое: сапоги, башмаки, белье, камзолы, шляпы. Выбрав необходимое, Барель велел доставить его в дом Ягура.
Задержались у портного - уже шившего для него по велению барона парадный камзол, да еще у ювелира. Здесь Леон довольно долго объяснял чего он хочет: если перстни с бриллиантами и золотая цепь с родовым гербом особых затруднений не вызвали, то сапфир в зудящее ухо вставить оказалось не так-то просто. Ювелир никак не мог взять в толк, где крепится гвоздик, что такое резьба и как ее использовать.
Зато, когда сообразил - глаза зажглись огнем.
- Ваша милость, и откуда вы все это только знаете? Сроду подобного не слыхивал. Это же просто чудо! Да на этом можно сделать состояние! Весь заказ сделаю бесплатно. Нижайше прошу, дозвольте использовать ваш секрет.
Увидев, что знатный клиент утвердительно кивнул, расцвел от счастья.
- Я уж постараюсь. К обеду... Наинепременнейше,.. все будет готово... Самсон! Мартин! Живо ко мне...
Ягур, придирчиво осмотрел протеже и, видать, остался доволен:
- Совсем неплохо! Я бы сказал просто замечательно... Вы вовсе не похожи на головореза. Скорее на отъявленного повесу и сердцееда. А сапфир-то, сапфир! Кто это вас надоумил? Придворные петухи шею свернут от зависти...
Слушая насмешливые речи Ягура, Леон вначале хмурился, но потом, как бы взглянув на себя со стороны, расхохотался.
- Сами ведь велели - навешать побрякушек, вот я и постарался...
А это, между прочим, Странник приподнял массивный медальон с расправившим крылья золотым драконом, - мой родовой герб. А вот это
- он прикоснулся к успокоившемуся уху, но внезапно почувствовал проснувшийся ziriz, замолчал.
- Да Создатель Вам в помощь, - отмахнулся Френсис, - можете вставить себе бриллиант хоть в,.. лишь бы делу не мешал. Выглядите превосходно, даже лучше, чем я ожидал. Поехали, нам пора.
Мостовые почти просохли. Лишь кое-где, в ямках да выбоинах еще облестела мутная дождевая водица. Но слуга, старался их объезжать, чтобы не забрызгать карету. Не годится благородному барону Френсису де Мо ездить в грязном экипаже.
- Пока есть время, введу Вас в курс дел, - весьма серьезным тоном начал Ягур. - Дактония всегда стояла особняком. На севере от герцогства - королевство норлингов и пришлось бы ой как не сладко, не разделяй нас с этими демонами тысячи лит непроходимых болот и лесов да Лотширский хребет. На востоке, за бездонными топями - кочевые племена. На юге - дружественная, но слабая Фракия. А запад, отделяя от срединных герцогств империи, прикрывают горы. Лишь небольшой промежуток между Дактонским и Фракийским хребтами реально подходил для войск. С востока и севера нас никогда серьезно не беспокоили, потому император Кристиан держал здесь всего один легион, который вывел в начале заварухи с та-милами...
"Все это мы прекрасно знаем и без тебя, - подумал Барель. -
Расскажи что-нибудь новенькое. Желательно, что касается меня".
- ...чем и развязал руки Даниелю. Признаюсь, есть здесь и моя вина. Советовал не торопиться, немного выждать... Не ехать в Крид...
А видишь, как все повернулось... Сейчас у нас войска... тысяч восемь-девять, треть - кавалерия. Но тяжелой, в броне, не больше тысячи...
"И всего-то! - изумился про себя Леон. - И они еще собираются воевать с Ригвином. У Фергюста и то побольше. Да при желании он мог бы сам завоевать Дактонию".
- Да, ситуация не ахти! - словно услыхав мысли Странника, согласился Ягур. - Но есть и положительные моменты. Твоему "рыжему дружку" сейчас не до нас, гоняется по "перевалу смерти" за Гюставом и вряд ли выберется живым.
Поймав удивленный взгляд Леона, барон впервые позволил себе улыбнуться.
- Птичка на хвосте принесла весточку от горцев. Но ты особо не радуйся, достоверных данных о его смерти нет.
"Так вот почему Ягур посоветовал Даниэлю нас "приютить". В случае удачи в их руках окажутся наследники торинского престола", - смекнул Барель, но вслух сказал:
- Но у Ригвина и без Фергюста сил довольно. Вам не устоять...
- Нам, Странник! Нам! Напоминаю тебе второй и последний раз. Мы в одной упряжке. Великий герцог Дактонии Даниэль Дак пожаловал тебе чин тысячника, чем подтвердил дворянство. Но клятву на верность придется дать. Ты хоть представляешь, чего мне это стоило? Без роду и племени? Я сделал самую большую ставку в жизни. Поглядел бы ты на рожи придворных. Ну, ничего, еще увидишь. Что касается Ригвина - у того тоже вдоволь хлопот - бесследно исчезли советник Лориди и герфесский демон Краевский. Змеючище Таис умудрилась поссорить его советников-опекунов графа Ла-Даниеля Камю и наконец-то выздоровевшего Рене Сейшельского. Как поведет себя молодой император, лишь Создателю известно... Думаю, что закусив удила, полезет отстаивать попранную в Криде, честь...
Вы видели дворцовую площадь?
Часть ІІІ
Если бы на показ при дворе Даниэля выставили голого демона, то он, пожалуй, привлек бы внимания меньше, чем вновь назначенный тысячник.
Как никому неизвестный и, судя по имени, не особо знатный проходимец умудрился получить дворянство, да еще отхватить столь высокий чин?
Не иначе - махинации хитрющего интригана Ягура. И где он только откопал этого Странника? Поглядим, что за птица... А при случае и крылья пообломаем...
Но до этих всеобщих смотрин их принял сам Дак.
Герцог сидел в резном, из красного дерева кресле, за большим письменным столом. Рядом, стараясь остаться незамеченным и лишний раз не раздражать повелителя, в три погибели согнулся писарь.
Даниэль, одетый в простой, без излишней вычурности, серый камзол поднял глаза, они недоверчиво впились в склонившего голову чужака.
Понемногу пренебрежительное и, даже презрительное выражение сменилось удивлением. Грубые черты лица: большой, искривленный на месте перелома нос, мясистые губы, чуть отвисшие щеки, массивная нижняя челюсть - немного смягчилась. На нем промелькнуло подобие улыбки. Привычным движением герцог откинул назад плохо сдерживаемые золотым обручем, так и норовящие упасть на глаза, черные с проблесками седины волосы, потеребил по-рыцарски сильными пальцами, бороду.
- Так ты и есть Странник! Ну-ка, подойди поближе. Наслышан о тебе от Ягура.
Леон сделал несколько шагов вперед и вновь склонил голову.
- Я даже не знаю, как ему удалось уговорить,.. понимаю, куда не шло, сотника,.. но тысячника. Тысячника! Неизвестному человеку... даже у Гюстава... и то...Ты кем у него был?
- Офицером для особых поручений, ваша светлость, - с небольшой заминкой, так и не придумав ничего лучшего, ответил Барель.
- Что ж, особые поручения у нас тоже найдутся. А что касается тысячи, это мы еще посмотрим... Да и клятву, пока жив Гюстав ты дать не можешь. Верно я говорю?
- Да, ваша светлость.
- Указ я пока не подписывал. Вот он. - Даниэль, будто удивляясь существованию самого документа, покрутил лист пергамента в руках, - но для всех, ты уже тысячник. Так просил барон. А там, поглядим.
Вечером быть у меня. Ступай.
А вы, барон, останьтесь...
Высокий зал, множество свечей, стоящие вдоль стен дворяне. Мрамор и серебро, золото украшений и бриллианты, кружева, бархат и надменные, спесивые лица - все это было до боли знакомо извне, со стороны. Но чтобы оказаться одним из "этих" да еще центром нездорового интереса и любопытства, а местами откровенной зависти и злобы... - не являлось и в кошмаре. Он чувствовал себя экзотическим животным, выставленным на потеху базарной толпе. Нет, скорее зверье было вокруг. Ощетинившиеся, скалящие зубы, готовые вцепиться в горло самцы, и, с жадным удивлением, похотливо зыркающие самки.
"Gne'zze", - презрительно ухмыльнулся Странник, и на душе сразу посветлело. Несмотря на то и дело сжимавший запястье ziriz, Леон принялся спокойно рассматривать окружающих.
На большом приеме собрался "цвет" герцогства.
Рядом с Даниелем, на троне поменьше сидела герцогиня Дактонии
Валия - худая и бесцветная - ее не в силах были украсить даже рассыпанные по платью многочисленные бриллианты и сапфиры, бледная, с проступающими сквозь пудру, темными кругами под глазами. Она, несомненно, была серьезно больна.
По правую руку от герцога стоял Ягур. Чуть позади - громила с лошадиноподобной физиономией, но при полном параде.
- Кто это, за бароном де Мо? - чуть слышно спросил Леон, стоящего рядом молоденького офицера. Люсьену Френсис поручил вводить нового тысячника в дактонское общество.
- Барон Модез де Фуг, - командир личной охраны герцога, по-нашему Муфлон.
- А этот, по левую руку герцогини?
- Ее кузен, граф Викрин де Сак.
Де Сак, высокий и стройный, неожиданно скромно одетый, но с презрительно-холодными глазами, даже не пытался скрыть недовольного выражения лица. Особенно, когда смотрел в сторону герцога или Ягура.
Кое-кого Леон признал и сам. - Смиренно склонившего голову отца
Дафния, в своей неизменной серой рясе. Спасенную от рук "грабителей"
Лолию - непрестанно буравившую его многозначительными взглядами. И что самое странное, - свою ночную черноволосую гостью... гордую, величавую, купающуюся в блеске драгоценностей.
- Кто эта дама? - указав глазами в ее сторону и затаив дыхание, спросил Барель.
Уже спрашивая - боялся услышать ответ.
- Хороша!? - тоскливо вздохнул Люсьен.- Ежели что надумали, можете сразу отступиться. - Баронесса Дальмира де Мо.
- Жена Ягура? - чуть было не поперхнулся Леон.
- Да нет же! - Сестра по отцу.
Барель облегченно вздохнул. Отлегло от сердца, но ненадолго.
- Любовница нашего герцога, - еле слышно, одними губами, прошептал Люсьен. -Даниэль души в ней не чает. Вот Ягур и в фаворе...
"Вот влип, так влип. Трехглавый ее подери! Час от часу не легче!"
- ругнулся про себя Барель. - А ведь Лизана, похоже, знает... Не приведи Создатель - дойдет до ушей Ягура, а еще хуже - до кузена
Викрина, уже не говоря о... Бррр..."
На душе стало холодно и тоскливо.
Неверно оценив выражение лица Странника, Люсьен понимающе улыбнулся.
Леон, отогнав дурные мысли и взяв себя в руки, стал прислушиваться к равнодушно-нудному голосу глашатая, зачитывавшего один за другим указы.
Тот уныло вещал о судебных издержках, о повышении пошлины на ввоз сидра и зерна из Торинии, о задержке выплаты жалованья офицерам, о продаже муфов во Фракию и прочих совершенно не интересовавших его делах.
Леон, отвлекшись, не услышал объявления, что за особые заслуги перед Дактонией, по ведомству барона де Мо, его назначили тысячником.
По залу пронесся шумок, и он вновь оказался в центре внимания.
"Так это, Даниель еще не знает всех моих заслуг,.. особых..." - ухмыльнулся Леон, гордо подняв голову, выставил на обозрение сапфир, сияющий эльфийской звездой.
В тот миг, он даже не мог себе представить, что через неделю носить в ухе драгоценные камни станет последним писком моды, и эта мода со временем, распространится на всю империю.
По завершению официальной части к нему подошел, ведя под руку
Дальмиру, Ягур, за ним - отец Дафний, Лолия в сопровождении согнувшейся от украшений напыщенной дамы, да еще кучка придворных, пожелавших познакомиться с новым тысячником. Френсис де Мо любезно представил всем нового офицера.
Если щеки Лолии ярко пылали, а глаза стреляли недвусмысленными взглядами, то Дальмира, оставалась совершенно равнодушной и холодной, словно осенний лотширский вечер. И, вскоре, решительно забрав у брата руку, присоединилась к другой группе придворных.
- Вы непременно должны у нас побывать, - настаивала, сопровождавшая Лолию, дама. - Малышка мне все рассказала. Вы - просто герой. Даже поверить трудно, что в наше время встречаются такие рыцари...
- Вот, вот,.. словно две крысы с прихвостнем Создателя,.. снюхались, учуяли запах сыра и уже здесь... Видали мы таких странников,.. засранников...
Вначале Леон увидел сверкнувший яростным огнем взгляд Дафния.
Подавив вспышку злости, святой отец смиренно опустил глаза вниз, а губы почти беззвучно прошептали.
- Не ведает, что творит... несчастный...
Говорил здоровенный рябой офицер, в потертом камзоле, с выпученными по-рыбьи глазами, с налившимся кровью шрамом через всю левую щеку и без мочки уха. Он явно искал ссоры.
Барель остался совершенно равнодушным к оскорблению. Если разобраться, то Лурий (как потом выяснилось, так звали рябого), во многом был прав. Но шепот мигом собравшейся вокруг них толпы не давал возможности разойтись по-доброму.
Вопрошающе взглянул на Ягура. Тот, едва заметно кивнул.
- И так, в первый же день! Ну что тут скажешь? Желательно перевернуть все вверх ногами. Поменять, хотя бы, причину ссоры.
Иначе при любом исходе несдобровать...
- Оскорбив отца Дафния, Вы оскорбили святую церковь Создателя.
Даю Вам возможность извиниться, и... будете прощены. Покайтесь...
Хотя в душе Леон весьма сомневался, что Дафний когда-либо простит обидчика.
Лурий вначале не понял о чем речь. Но затем, сообразив, брызжа слюной, нахально расхохотался:
- Так я не ошибся? Защитничек веры? Да тебе не поможет и
Создатель, сегодня же выпущу кишки вон... и твоему святоше тоже...
Он тут же намеревался перейти от слов к делу. В задиру впилось множество рук. Но все понимали, оскорбление нанесено публично и дуэль неизбежна. Даниель разрешение даст.
Прежде, чем Ягур увел так и не попавшего на ужин к герцогу
Странника, к ним подошел Дафний.
- Весьма благородно с твоей стороны, сын мой, встать на защиту истинной веры. Создатель не приемлет кровопролития, но в данном случае, я вас благословляю, хотя и понимаю, что настоящая причина ссоры не в моей скромной персоне. Но кто-то же должен наставлять на путь истинный заблудших в неверии овец. Я - Словом Божьим, а вы,..
- тут он сделал паузу, словно в чем-то сильно сомневался, но, наконец, все же решился, - грозным мечом, данным в руки самим
Создателем.
Рвалась к Леону и Лолия, но ее не пустила сопровождавшая дама, не желавшая быть замешанной в скандале.
Ужинал Леон в одиночестве. Лизана, поставив на стол холодную птицу, яйца, хлеб, масло, красные торинские яблоки и сидр скромно опустив глаза, удалилась.
Перед сном заглянул Ягур. Барель уже снял сапоги и в одном белье блаженно раскинувшись на кровати пытался обдумать произошедшее за день.
Зазвенел серебряный молоточек и почти сразу на пороге появился барон де Мо с кувшином и двумя высокими, резными бокалами.
Леон поспешно встал, но Ягур лишь лениво отмахнулся.
- Прошу Вас, без суеты. Присаживайтесь.
Разлив ароматное вино в кубки, окинул стол взглядом и недовольно поморщился.
- Погодите... Сейчас...
Вышел и возвратился с подносом. На блюдах лежали зеленые и черные оливки, вареные морские креветки, красный виноград.
- Герцог дал добро на поединок. Но, думаю, что пара глотков Вам не помешает.
Выпили. Вино немного взбодрило, расположило к беседе.
- Думаю, что Лурь вам не соперник, хотя боец он бывалый, не единожды дрался на дуэлях.
- Чего он взбеленился? Дурак, что ли?
- Ну, зачем же так? Противника нужно уважать. Иначе неминуемо проиграешь. Не от хорошей жизни полез служивый... Велели... Кузен
Викрин решил Вас пощупать.
- И что мне с ним делать? Убить? Ранить?
- Похвальная уверенность. Для начала, останьтесь целы сами.
Уверяю, но будет совсем не просто. А там, смотрите... Как получится.
За него никто мстить не станет. Кстати, на левый глаз Лурь подслеповат.
- На когда назначен поединок?
- На завтра... Как вельможи отоспятся, откушают... На поле рыцарских турниров, пешими на мечах... Уже делают ставки.
- Ну и...?
- Они не в вашу пользу. Но я, не скрою, поставил на Вас. Не желаете поучаствовать?
Леон даже не знал, что ему делать: рассердиться, обидеться? Но, взглянув на хитрое выражение лица Ягура, рассмеялся.
- Ваше доверие ко мне безгранично! Не могу его обмануть.
Он потянулся к кошелю и высыпал на ладонь с десяток империалов.
- Мертвым деньги ни к чему, а возьму верх - отпразднуем.
Ягур усмехнулся:
- Ну, вот и славно, я уже заказал самую лучшую харчевню. Кстати, с Дафнием Вы здорово придумали. Теперь уже, по-любому, Вас на костре не сожгут, а при случае еще и выставят святым. Это же надо, защитник веры! Ну что ж, Создатель вам в помощь.
Выпили еще по бокалу, после чего барон удалился.
Леон еще какое-то время сидел за столом, размышляя о бренности существования, наслаждался белым, с красноватыми прожилками, солоноватым мясом королевских креветок.
Потом, загасив светильник, отправился в постель.
Вновь скрипнула дверь. На пороге появилась стройная девичья фигура.
- Вновь Дальмира?
Нет, на этот раз Лизана. Она робко замерла у входа, не зная, что делать дальше.
- Господин желает, чтобы я согрела постель?
Негромкий, дрожащий голос выдавал смятение и робость.
"Хочу ли я? Да, хочу!" - решил для себя Леон. Главное, чтобы не появилась хозяйка.
- Не стой у двери, проходи. Засов задвинь...
Лизана, тихонько ступая, подошла к постели, села на край.
- Боится, но идет. Знает, чем рискует. Но не хочет уступать госпоже. Вот оно женское упрямство! А может и не знает. Да нет же, знает! - подсказала интуиция.
Барель взял ее холодную, дрожащую ладонь. Немного подержал в своих руках, поощряющее сжал пальцы.
- Да тебя саму, глупышка, нужно греть. Живо, под одеяло.
Пока девушка непослушными пальцами пыталась расшнуровать корсет, почему-то вспомнилась кузина Кларисс и то далекое кридское утро, когда она хотела пробраться к нему в постель...
От Лизаны пахло молоком и сыром. Она тихонько сопела, уткнувшись носом в его плечо. Леон, обнял ее, прижал к себе. На этот раз инициатива целиком принадлежала ему. Спешить некуда. Пусть немного освоится, расслабится.
Немного поиграл волосами, сжал грудь, поцеловал сосок.
Почувствовав нарастающее возбуждение - перешел к более активным действиям... Лизана после его ласк пребыла на вершине блаженства и казалось была едва жива. "Несомненно, такой опытный любовник попался ей впервые. Да еще к тому же, столь загадочный и знатный. Это еще сильнее разожгло женское любопытство и страсть.
Да что говорить о служанке, если госпожа и та не удержалась. Не приведи Создатель, узнает! Тогда, не сносить головы".
Девичьи мысли Леон легко читал, безо всякой магии, глядя "ночным зрением" как она нехотя натягивает платье, идет к двери...
В следующее мгновенье он уже спал богатырским сном.
Пластика, сочетающаяся с концентрацией внутренней энергии, мгновенным расслаблением, и переход в иной, недоступный Gne'zze уровень. Мало кто сравнится с эльфом в рукопашном бою. Кажущаяся неподвижной, мраморная статуя вдруг оживает, превращается в тень, наносит смертоносные удары. Изменив положение в пространстве, вновь застывает на месте.
Медитация и тренировка - путь к овладению древним искусством, доступным лишь избранным...
Оглядев Леона, Ягур недовольно нахмурился, но промолчал.
Страннику видней: ни брони, ни кольчуги, ни шлема. Походная кожаная куртка от Корнелиуса, мягкие сапоги, белая с кружевами на манжетах и воротничке рубаха да меч в кожаных ножнах в - вот и все снаряжение.
Дуэль обещала быть не только интересной, но и необычной. На турнирном поле кроме знати соберутся тысячи зевак. Пусть потешатся.
- Как спалось, тысячник? - спросил Ягур, когда карета двинулась с места.
Леон вопросительно глянул на Френсиса, но невозмутимое лицо барона ни о чем ему не говорило.
- Славно спалось. Премного благодарен Вашей милости за гостеприимство, уют и покой.
Теперь, уже Ягур смерил его подозрительным взглядом.
Стоял прекрасный летний день. Оризис щедро дарил тепло своих розовых лучей, что случается не так часто в этих широтах. Городские птицы, радостно чирикая, прыгали с крыши на крышу, поглядывая на сопровождаемую двумя всадниками карету. Как возница ни старался, но колеса то и дело попадали в выбоины мостовой, отчего она каждый раз вздрагивала и жалобно скрипела.
Казалось, что улицы сегодня вымерли.
- На помосте две красные черты, - смотря в окошко, словно нехотя, продолжил разговор барон,-за них секунданты выходить не должны. Здесь поле боя. Но по другую сторону сражаться уже нельзя.
Можно на время укрыться, чтобы передохнуть. Там уже территория
Дактонии, где за дуэли карает закон. Нужно ждать пока противник соизволит вернуться. Других правил нет. Ступивший за черту - вне закона. Секундантами будут Люсьен и Брамин. Кстати, с сегодняшнего дня, они оба в твоем подчинении.
Турнирное поле встретило тысячеголосым шумом.
Леон увидел крытую деревянную трибуну для знати с развевающимся флагом Дактонии. С одной стороны посыпанная песком дорожка для поединков всадников, с другой - вровень с ней помост для пеших боев.
На близлежащих холмах, похоже, собралось все взрослое население
Дака.
Увидев Странника, Люсьен и Брамин застыли с открытыми от удивления ртами. Они вначале подумали, что тот отказался от поединка, струсил. Но, заметив в руках странный, словно детский меч, поняли, что ошиблись. Зато закованный в броню Лурь и его уже подвыпившие дружки загоготали.
В сопровождении старичка в такой же серой рясе, подошел Дафний.
Осенил безумца знаком Создателя.
- Не разумно, сын мой! К чему такое безрассудство? Хоть этот несчастный и не знает, с кем имеет дело, но зря рисковать, право, не стоит.
- Не беспокойтесь, святой отец, меня хранит Созидатель.
Священник неодобрительно покачал головой.
Соперники подошли к трибуне, на которой появились Даниэль, герцогиня Валия и малолетний, похожий на девочку, Альвен. А вслед за ними - все те, кому оказали честь быть рядом.
Герцог едва заметно кивнул. Запели горны, возвещая о начале поединка. Глашатай зачитал указ. На помосте за спиной Бареля остались Люсьен и Бармин, напротив - злорадно ухмыляющийся Лурь и его трое дружков, так и не удосужившихся оставить свои мечи внизу.
Барель снял куртку и вынул из ножен Ratriz. Почуяв человеческую кровь, он проснулся и нетерпеливо задрожал. Отозвался на запястье
Ziriz. Переступив "кровавую" черту, Леон вышел в центр помоста и замер, словно статуя.
Лурь, в полном боевом снаряжении, против ожидания, в бой стремглав не бросился. Выставив вперед тяжелый двуручный меч, неспешно двинулся навстречу. Подойдя почти вплотную, изумленно остановился: странник и не собирался защищаться своим хрупким мечом.
Со стороны холмов раздался возмущенный гул. Похоже, зрелища не будет. Лурь просто зарубит безумца. Опасаясь подвоха, он попытался ткнуть Странника острием в грудь и не попал. Еще раз - и вновь мимо.
Казалось тот стоит на месте неподвижно. Через расстегнутую кружевную белую рубаху виднелась поросшая черными курчавыми волосками, грудь.
В чем же дело? Ведь бил наверняка! Размахнулся пошире. Но на этот раз Леон, словно маятник, качнулся в сторону и с неожиданной силой пнул противника ногой в грудь. Загрохотало железо. Закованный в тяжелую броню воин, отлетел на добрых три метра и грохнулся со всего маху на помост, выронил меч, потерял шлем. Странник же, вновь замер, превратившись в неподвижную статую, лишь ветерок шевелил кружева.
Лурь с трудом поднялся. Глаза его налились кровью, на губах выступила пена, шрам налился синевой.
- Рыцаря, как последнюю собаку! Ногой!
Подобрав меч, с диким ревом, он безрассудно бросился на обидчика.
В тот миг, когда его меч был готов разрубить беззащитную плоть противника, тот тенью сместился чуть в сторону, пропустил, несущегося в лапы Трехглавого, безумца и, обернувшись вокруг собственной оси, изогнувшись в прыжке, ударил пяткой нападавшего в основание черепа.
Все, казалось, услышали хруст шейных позвонков. Голова
"рыбообразного" дернулась в сторону, крик оборвался. Он рухнул на помост мертвым.
Воцарилась мертвая тишина. Такого не ожидал никто! Первыми пришли в себя дружки убитого - обнажив мечи, бросились на Странника. Леон раскручивать vi'zze не стал, хватило нескольких молниеносных поворотов. Счастливо запел Ratriz: три головы, словно переспелые тыквы, скатились на помост, брызнула кровь, но Бареля она не замарала. По-прежнему, в белоснежной рубахе, с переливающимся и сияющим от счастья в лучах Оризиса, насытившимся Ratriz, он возвратился к черте, за которой уже главенствовал закон Дактонии.
Неспеша вернул Ratriz в ножны, набросил кожаную куртку. Секунданты, глядя на него широченными глазами, невольно пятились к лестнице.
С помоста на землю текла кровь. Кто-то в толпе, прежде чем упасть в обморок, истошно завопил. Ему ответил многоголосый женский вой, чуть не положивший начало массовому психозу и панике. Даниэль, чутко уловив момент, дал отмашку. Горны пропели конец дуэли и вернули людей в реальный мир.
- Ты кого привез?! - зашипел он на барона де Мо. - Твой Странник не человек, он - людоед! Ты мне твердишь, что Викрин плетет кружева интриг. А сам! Сам! Знаешь, теперь я ему верю больше! Но потрясенный увиденным Ягур, уже успел немного прийти в себя.
- Не стоит поддаваться эмоциям, мой герцог. Время покажет, кто из них более опасен короне. Вам ведь известны последние новости...
- Ты о чем? О том, что войска Ригвина высадились во Фракии? Или о том, что Гюстав мертв, а Фергюст прошел Черной тропой и со дня на день отправится к праотцам? Какое это имеет отношение к твоему головорезу?
- Прямое! Клятве он верен. Этот "людоед" детишек не бросил!
Только подумайте - благодаря ему, в наших в руках наследники
Торинии, живым добрался посланник первосвященника храма Создателя, а я привез Корнелиусу селитру и древесный уголь. Да и теперь он вовсе не помешает...
- Что, есть, кого натравить на Викрина? Ведь Лурь был его человеком... Верно?
- Зря Вы так, мой повелитель! Не верите? А напрасно. Только следующий раз де Сак подкинет утку о моей измене или, скажем, что
Дальмира спит со Странником...
Тут Ягур сделал выразительную паузу, словно желал врезать последние слова в память Даниеля.
- Говори, что хочешь, но твой Странник мне не по душе и видеть его в Дактонии я не желаю. Ты привез, ты и убирай... Куда хочешь...
- Да это я и пытаюсь Вам сказать... Примите у него присягу и отправьте во главе нашего отряда во Фракию. У нас же договор со
Станикосом... Не забыли?..
Даниель нахмурился. О том, что нужно помочь Фракии он помнил. Да только не верил в боеспособность Станикоса и не хотел распылять силы. Но дал слово - держи... За Фракией придет черед и Дактонии.
- Войска я ему не дам... И не проси...
Ягур облегченно вздохнул, и обеспокоено глянул на Даниеля, не заметил ли он этого. Но герцог напряженно размышлял - видать сражается со своими демонами.
- Пусть берет две сотни драгун, еще две сотни... из твоего подчинения... Вольные баронские дружины, добровольцев... Если кто еще пожелает..., и катится к Трехглавому в пасть...
В это время худенький старичок, в серой сутане, беспрестанно осеняя себя знаком Создателя, бормотал дрожащими губами: "Спаси и сохрани, Владыка наш небесный..."
Отец Дафний тоже был не на шутку озадачен, но довольно быстро пришел в себя:
- Пути Создателя неисповедимы. Порой он присылает в наш грешный мир своего посланника в образе демона, дабы направить на путь истиный сие непослушное стадо овец бездумных... Лишь бы обратно, призвал вовремя...
Ротозеи расходились на удивление тихо. Незаметно исчез со своим окружением кузен Викрин. Служители убрали трупы, смыли кровь, посыпали землю опилками.
Дамы вновь стали возбужденно переговариваться, обсуждая "потеху".
Их мужья в основном помалкивали. Каждый невольно представлял себя на месте убитых. Кареты, поскрипывая колесами, одна за другой, отъезжали в сторону Дака. К Леону подошли секунданты:
- Ваша светлость, - робко начал Люсьен, - и где Вы только так научились? Что за чудо-меч?
- Мир многолик... и в нем много неведомого и непознанного... Я лишь чуть прикоснулся к древним тайнам... Не боле... - кратко ответил Барель, не желая обсуждать щекотливую тему.
Ягур появился, как нельзя более кстати. Чуть покрасневшие щеки, да необычный блеск глаз выдавал возбуждение.
- Все, завтра в путь!
- И куда же Вы собрались, Ваша светлость?
- Не я, Странник, ты! Имперские войска высадились во Фракии. А после того, что ты здесь сегодня учинил, там будет безопасней.
- Сами говорили за чертой все разрешено...Ну а пари, хоть выиграли?
- Какое пари? Ах да, ставки на бой. Деньги понадобятся на сборы... Поехали, нам нужно многое сегодня успеть. Чествовать победителя будем позже.
За высокими воротами дома Френсиса де Мо их уже поджидали оседланные лошади.
- Живо собирайте вещички, сюда Вы больше не вернетесь.
Леону и собирать-то особо было нечего, да и прощаться не с кем.
Лизана, так с прошлой ночи ее и след простыл. Ну что за дом? Ну что за дамы?
Вскоре небольшой отряд гулко проскакал по мостовым Дака. Зеваки, многозначительно кивая головами, глазели вслед. Каждый мнил себя стратегом, видя бой издалека. Знакомой дорогой, минуя посты и рощу, въехали во "владения" Корнелиуса.
Похоже, прошедшие дни не пошли ему на пользу. Алхимик стал еще боле похож на безумца - раскрасневшееся лицо, бегающие глаза, дурковатая ухмылка, опаленные волосы и борода свидетельствовали, что какой-то из его фокусов не удался, но суетливости не уменьшилось.
- Ваша светлость! Я это сделал! Сделал! - завопил он, едва увидал Френсиса. - Я самый великий маг!
- Ты - безумец и трепло! - рыкнул на него Ягур. - Прикуси свой гнусный язык.
- Нет, я - гений! Никто, никто до меня не додумался до такой простой вещи!
Их словесные баталии Леона интересовали мало. Спешившись, он пошел искать мальчиков.
Власт, увидев опекуна, радостно закричал: "Леон! Леон!".
Подбежал, обняв за ноги, крепко прижался. Потом ласково погладил эфес Ratriz.
- Ты приехал за нами?
Филипп же, не спешил подходить. В его глазах было трудно что-либо прочесть. А вот Ziriz кое-что уловил и еле слышно отозвался на запястье. А может, показалось?
- Нет, Власт, я лишь на одну ночь. Завтра снова в путь.
На лице Филиппа мелькнула улыбка.
- Как вы здесь живете? Не обижают?
- Кормят паршиво, - фыркнул Филипп, - одно и тоже. Мало фруктов и сладостей. Да и за ворота не пускают. Так содержали пленников в замке батюшки. Здесь тюрьма, Барель, да?
"Вот гаденыш! - подумал Леон. - Хотя, какой с него спрос? Ведь совсем еще ребенок!"
- Нет, Леон, нас не обижают, - сказал Власт. - Вот только скучно. Ты когда нас отвезешь к матушке? Скоро? Ну, скажи... Когда?
- Вернусь, тогда и поговорим. Вы же знаете, что в Лотширии идет война. Пусть немного поутихнет...
- А поутихнет? - прищурившись, спросил Филипп.
- Обязательно! Вот только когда - я не знаю. Для вас же, более безопасного места мне пока не найти. Так что, придется потерпеть...
Подошедший слуга отозвал Леона в сторону.
- Ваша милость, его светлость барон велели привести... Вашу милость к нему, - сбиваясь от волнения, лепетал он.
Пройдя за дом к самой стене, где солдаты обычно упражнялись в стрельбе из арбалетов по разрисованным деревянным щитам - Леон увидел ожесточенно споривших Ягура и Корнелиуса. Услыхав сзади шаги, они тотчас умолкли. Слуга, глянув с опаской на алхимика, осеняя себя знаком Создателя, торопливо убрался восвояси.
- Подойди, - махнул Барелю рукой Френсис. - Вот это и есть
"божественное просветление" Корнелиуса.
Он указал на лежащие под ногами горшки.
- Должны перевернуть весь мир вверх тормашками, утвердительно кивнул Кум.
- Хватит болтать! Лучше покажи в деле.
Корнелиус поднял один. Он как раз уместился в огромной ладони.
- Ну-ка, господа хорошие, отойдите-ка подальше, да придержите штаны, чтоб ветром не унесло.
- Ты мне поговори! - уже не на шутку разозлился Френсис. -
Сейчас велю, и твои штаны ветром сдует. А по голому заду - плеточкой.
Но видать, Корнелиус не особо страшился барона, или был уверен в силе своего просветления. Размахнувшись, он с силой бросил гончарное изделие в лежавший между двумя щитами, непонятно откуда взявшийся валун, а сам отшатнулся, и, прикрыв лицо локтем, присел. Ягур и
Странник не сговариваясь, почему-то ухватились за штаны.
Горшок, перелетев через камень, упал на землю и раскололся, поднялась небольшая тучка пыли. Корнелиус удивленно убрал локоть, потом, посмотрев на дворяни, не удержавшись, от души, расхохотался неожиданным для низкорослого тела басом. На его воспаленных глазах заблестели слезы. Лицо Ягура пошло серыми пятнами, а волосы встали дыбом.
- Шутки вздумал надо мной шутить, смерд?! - еле слышно прошипел он.
Гном-алхимик враз перестал смеяться.
- Да погодите Вы, Ваша светлость! Я просто не попал. Нужно о твердое... Иначе, не срабатывает. И глаза,.. глаза поберегите...
Не дожидаясь ответа, он подхватил следующий горшок и, сделав шаг вперед, с силой швырнул в щит. Вначале - последовала яркая вспышка, затем раздался грохот, пахнуло горячим ветром и над головами засвистели глиняные осколки. Один из них угодил Френсису в ногу.
Вскрикнув, он присел. Сжавши запястье Ziriz, заставил Бареля мгновеньем раньше упасть на землю.
На месте щита осталась лишь несколько дымящихся досок. Довольный произведенным впечатлением, горбун назидательно проворчал:
- Я же говорил, поберегитесь. А вы... плеточкой. Теперь, ваша светлость, нога будет ныть добрую неделю... А представьте - с крепостных стен, да на головы... Вряд ли кто вновь полезет...
Но Ягур уже и так оценил всю важность открытия. Потирая ушибленное место, задумчиво смотрел в сторону развороченного щита.
- А пращей метать можно?
- А ежели соскочит?
- М-да...
Поднявшийся на ноги Леон опасливо взял в руки чудо-горшок. Ничего особенного. Небольшой, с хорошо притертой крышкой, сверху залит воском. Правда, достаточно тяжелый. Можно бросить шагов на двадцать, а то и боле...
- Ну и сколько у тебя таких наберется к завтрашнему утру? - все еще потирая ушибленное место, морщась, спросил Ягур.
- Помилуйте, Ваша светлость! Я же не столько маг, сколько ученый! А за чудесами... к Создателю... Хотя он их не часто являет... А у меня-то, и было всего пару дней...
- Не причитай! Сколько?
- Ежели всю ночь будем работать, то, может, сотня и наберется...
- Мало! Сотней легионы Ригвина не остановишь... Но делай сколько успеешь. Пошли, Странник, есть разговор...
Венчая горную вершину, пронзая остроконечными башнями замков небо, разрывая плоть стремительно бегущих облаков, словно мираж или волшебная сказка, у края вечности замер Геликон... Последний эльфийский город-крепость. Камень, превращенный в мелодию arfe.
Стремительный и воздушный, гордый и неприступный, как и вся уходящая раса. Прекрасный цветок среди серой зловонной плесени gne'zze...
Последнее, самое последнее пристанище...
Ветер, пригнавший на смертельный пир многомерные, переливающиеся желто-красно-сине-фиолетовым пламенем, облака... Вдруг ставшее багряным небо... Небесный Дракон, хлестнал хвостом потемневший от гнева O'ziriz... Павшая наземь тень, брызги огня, стремительно несущиеся вниз слепящие яркие дуги молний, слившийся воедино рокот грома...
Выжившие эльфы покидали некогда родную, а теперь враждебную, планету. Ходом, глубоко скрытым во чреве гор, шли в подземный
Rubikon. Оставшиеся на стенах города стражи бросали вниз серебристые сферы. Разбившись, они извергали эльфийский огонь. Слившись в пылающую реку, он приостановил напиравших gne'zze. Когда уйдут последние защитники, в жертву будет принесен и сам город. Никогда!
Никогда грязная нога gne'zze не ступит на его мраморные мостовые, а жадная рука не коснется святынь!
Лишь немного посветлел горизонт, а Корнелиус уже тормошил Бареля.
Еще не понимая, что видение-сон позади, он резко сел в постели.
Полыхающее заревом небо, остроконечные башни, серебристые сферы, река эльфийского огня еще стояли перед глазами, а в ушах звенели вопли заживо горящих gne'zze.
Леон тупо уставился на Кума. Гном-алхимик, радуясь, что не одному ему не дают спать, плотоядно ухмыльнулся.
- Вставай, Странник, пора. Барон велел с рассветом быть на Тракте.
Сразу вспомнились вчерашние напутствия Ягура:
- Чуда от тебя не жду... Но постарайся припугнуть их хорошенько.
Чтобы не сразу сунулись в Дактонию. Понимаю, силенок маловато. Но думаю, что с "бешеными баронами" полтыщи все же наберется. Сам то ты, Странник, в бою хорош - видел. А вот войском командовать приходилось?
- Таким - нет, - нахмурился Леон.
Честно говоря, он никак не ожидал подобного развития событий.
Вчерашний беглец слишком быстро стал тысячником. Да и поручение - ни много, ни мало - спасать целое герцогство. Раз его туда посылают, то дела видать совсем плохи. Своих жалеют. А так - пришлый. Не велика потеря.
- Верю, сможешь, - продолжал Ягур. - У тебя, после показательной резни авторитета с избытком. Да и указ Даниеля будет.
- Как же без клятвы?..
- Ну, это не долго... Клятву примем.
Леон непонимающе взглянул на барона.
- Твой бывший сюзерен - покойник. А скоро, в след за ним, отправится и Фергюст. Трехглавый потащил его за Лаврой в урочище
Саламандр. Стало быть - от старой присяги ты свободен...
Перед глазами Леона мелькнуло осунувшееся лицо Гюстава, таким, как он его видел в последний раз, когда дал непосильную клятву, от которой освободит, наверное, лишь сама владычица Смерть.
- ...да и огненные горшки испытаешь в бою.
Уже осмысленно глянув на Корнелиуса, окончательно проснувшийся
Леон, спросил:
- А что, Кум? Если начинить "твоим просветлением" не глиняные, а железные шары? Их разорвет? Тогда осколки станут не сечь, а убивать...
Теперь уже алхимик напряжено глянул на Странника. Но, быстро уразумев суть сказанного, пораженно ахнул:
- Да как это Вы,.. Ваша светлость? Откуда? Не иначе - Трехглавый надоумил? А говорят, рыцарь Создателя... Но как такую сферу закупорить? - Что-то, шепча себе в бороду, совершенно забыв о
Бареле, он побрел к выходу.
Вскоре, тяжелогруженый, шестиколесный фургон семижильные муфы тянули к Имперскому тракту. Здесь, в двух литах от поворота к
"владениям Корнелиуса" они должны встретиться с уехавшим еще вечером бароном Френсисом де Мо.
Не успел слепящий диск Оризиса явить миру полную красу, как Леон увидел на Тракте всадников. Шло обещанное Ягуром "войско".
Возглавлял его сам барон.
Барель прикинул численность. Все, как и обещал - две сотни драгун, еще две из войск Ягура, под командованием Люсьена и Бармина.
Кроме того, к ним пристали наемники и вольные искатели богатства и славы.
- Вон тем бездельником я заплатил выигранным на спор золотом, - кивнул в сторону вольницы де Мо. - На вид хоть и неказисты, но в бою хороши. А не приведи Создатель, учуют запах добычи - что твои ворки.
Даниель разрешил добирать желающих по пути. Но смотри не переусердствуй, чтобы не стали обузой. Нужно спешить. Огненные горшки раздай сотне Люсьена. Они заранее предупреждены, будут молчать. Уже не говорю о том, что к врагу попасть не должны.
- Во Фракию идти по тракту?
- Нет, есть обходная дорога, срежете полпути, на тракт выйдете уже на границе. Поведет Бармин, он родом из тех мест и хорошо знает дорогу. А сейчас примем присягу...
Увидев недовольно нахмурившегося Бареля, барон покачал головой.
- Так нужно, Странник. Понимаю, что не нравится, но придется.
Иначе не станут подчиняться. А так - все по закону.
Войско выстроилось по обе стороны дороги. Ягур огласил указ
Даниеля. Барель, преклонив колено, произнес слова клятвы: "Сюзерену нашему, герцогу Дактонии Даниелю Даку - верность и послушание, жизнь и смерть".
Вслед за ним приняли присягу офицеры и простые воины, - обязательный ритуал перед походом был соблюден. Френсис де Мо повесил на шею Леона золотой знак тысячника Дактонии. А вслед за ним массивный серебряный знак рыцаря Создателя. Увидев удивленные глаза
Странника, шепнул:
- Да знаю, знаю. Отец Дафний велел, а с ним лучше не спорить.
Уважь старика, глядишь - пригодится... Так же, как и слуга-телохранитель, вон там, на пегой лошади - верный человек.
Леон видел, что Френсис еще что-то хочет сказать, но колеблется.
Уже прощаясь, Ягур незаметно сунул в ладонь небольшую вещицу и, тяжело вздохнув, шепнул:
- Амулет от сглаза... Родовой... Дальмира... Ну и мерзавец же ты, Странник.
Леон быстро взглянул в обычно холодные глаза Френсиса, но, как ни странно, укора в них не разглядел.
Пыль проселочных дорог, словно дым костра... Ее поднимает столбом и уносит в даль подувший к полудню северный ветер нежданным холодом и сыростью, пахнувший из далекого королевства Норлингов, бескрайних и бездонных болот, веско напомнив о быстротечности дактонского лета. Совсем не лишними казались подбитые мехом походные плащи. Многоярусные, тяжелые тучи безраздельно завладели небосклоном, затмили лучезарный лик, бросили на землю замысловатую тень. Пролетели первые холодные капли. Однако Норлинг, стегавший и гнавший вперед непослушную отару, разразиться ливню не дал. Лишь напугал, заявив о своей силе и власти. Его время придет позже, осенью...
Золотящиеся злаками поля, ароматное многоцветье лугов, сочно-зеленые холмы и долины, прозрачные ручьи и неторопливые степенные реки, небольшие рощи и опушки дремучих лесов. Хуторки и села, баронские замки и графские городки - такой предстала, столетиями не знавшая войн Дактония. Четыре дня добирались к фракийской границе. За это время Леон познакомился со своим
"войском". Офицеров кроме Люсьена и Бармина было трое: два бывалых сотника драгун - Гестрин и Стас да глава наемников Одноглазый Ворк.
За их надежность Ягур ручался, к услугам вольницы не раз прибегало его ведомство.
А вот желающих пополнить рать Странника пока не было. Да и опасался Леон шпионов, соглядатаев. Хотя, конечно, без них не обойтись. Несомненно, здесь приложил руку и сам Ягур. Дружба - дружбой, а служба - службой...
Вначале Барель подозрительно поглядывал в сторону подсунутого слуги-телохранителя. "Угрюмый" полностью соответствовал своей кличке. Хмурое, не располагающее к доверию лицо, густые, мохнатые брови. Вместо улыбки - оскал полупустого рта. Громадные, чрезвычайно сильные лапищи. Высокий и жилистый Леон против него выглядел хрупким юношей. Но ziriz упорно молчал, так же, как и предпочитавший лишний раз не открывать рта Угрюмый. Прямой угрозы с его стороны не было.
Зато со всеми бытовыми делами новый слуга управлялся достаточно ловко: поставить шатер, нагреть воды, приготовить нехитрый, походный ужин - для него было сущим пустяком. Да и кони шли к нему в руки, будто завороженные, терлись мордами, довольно ржали. Понемногу к его внешности и манере поведения привык и Леон.
У придорожного столба, от которого начиналась Фракия, едва не столкнулись с разъездом пограничной тысячи Дактонии. Кровопролитие предотвратили одинаковые штандарты Даниеля - Дактонский Черный
Медведь, стоявший на задних лапах и угрожающе скаливший зубы. Когда возглавляющий разъезд офицер узнал, с кем имеет дело и куда движется
"дактонское войско", то изумленно прошептал:
- И всего-то?
Он даже не пожелал успеха обреченным на неудачу смертникам.
Ночевали чуть в стороне от тракта, у небольшого, хрустальной чистоты ручья. За ним растилался зеленый ковер нетронутого рукой земледельца луга, ограниченой жиденькой рощей переходящей, по словам
Бармина, через несколько лит в дремучий лес.
Леон, блаженствуя в тапировом мешке, сладко зевнув, поплыл по волнам дремы, уносящей в благодатную страну забвения.
Запульсировавший на запястье ziriz вернул в грешный мир. Опасность?!
Нет, на этот раз он вещал нечто иное. В шатре было на удивление тихо и светло. Вечерняя свежесть и прохлада отступили, не смогли преодолеть ласку и негу драгоценного меха. Барель потянулся, вылез из "теплой норы", сняв рубаху, вытер вспотевшее лицо и грудь. Закрыл глаза, пытаясь понять зов ziriz, распахнув полы шатра, шагнул навстречу звездам.
Очистившееся от туч небо блистало россыпью бриллиантов и сапфиров, явившихся на величественный пьедестал в своей первозданной красе. Тая и Гея, полные луны, сегодняшней ночью светили особенно ярко, будили скрытые где-то в глубине естества, непонятные желания.
Мутили разум, звали расправить невидимые крылья и устремиться в сияющий мир мечты. Леон невольно потянулся к звездам. Он не видел, не мог в этот миг видеть, что светится сам. Волшебные воды Rubikona, проникшие в него после омовения в подземной реке, отражали лунный свет, пульсируя голубоватым сиянием.
- Светлый Странник... Светлый Странник... - донесся до слуха полный благоговения шепот.
Бормотал изумленный, враз утративший невозмутимость, Угрюмый.
Чутко спавший слуга, услышав шорох, вылез из-под мехового плаща и заворожено замер, глядя на господина. Потом к нему присоединилась стража. А вскоре и все проснувшееся "войско" смотрело на невиданное доселе диво. Светлый Странник, как бы очнувшись, увидев, что является центром всеобщего внимания, вначале удивился сам, а потом, догадавшись в чем дело, поспешно скрылся в шатре. Но люди еще долго не расходились, молча глядя на свет, струившийся сквозь плотную ткань.
Подземный переход в Rubikon давно не видел такого скопления эльфов. Но не ежегодный праздник Эльфийской звезды, а великое горе привело их сюда. Опустив головы, нахмурившись, молча шли златоглазые дети O'ziriz. Все те, кто остался жив, кто еще мог видеть. Молча, без единого стона и крика. Женщины и дети не уступали в мужестве и решимости сильным воинам и посеребренным сединами старикам. Шаг за шагом, все ближе к цитадели, праматери расы в Rubikon. К тому месту, откуда в древние времена пришли в этот благодатный мир и где теперь найдут свое последнее пристанище или отправятся в новое межзвездное странствие. Шаг за шагом... все ближе к цитадели. Казавшийся нерушимым монолит стен содрогнулся. В тот миг замерли самые стойкие.
Нет, не от страха! Судорога мира возвестила о смерти последнего эльфийского града - Helikona...
Леона тормошили за плечо. Он еще видел голубой свет эльфийских светильников, испещренный веками гранит стен, кое-где треснувший под ногами мрамор плит, нес в сердце скорбь по ушедшему в небытие каменному цветку. Над ним склонился Угрюмый. Было в его черных глазах нечто ранее невиданное: благоговение, преклонение, восторг?
- Ваша светлость...
- Чего тебе?
- Ваша светлость, я прежде не решался... - Тут он, очевидно убоявшись своей смелости, умолк.
- Говори, коль пришел...
- Ее светлость... баронесса Дальмира... Она велела,.. теперь я понимаю...
- Ну же!
Но слуга, что думал, не сказал. Вместо того протянул шелковый, вышитый золотом штандарт - расправивший в полете крылья, золотой дракон. Леон ахнул:
- Да ведь это же мой родовой герб. Откуда? Откуда она знала?
Ягур? Только он!
- А вот это,.. продолжил Угрюмый, - шлем, кольчуга и наплечники, тоже от госпожи баронессы. Извольте принять, Светлый
Странник. Теперь у Бареля и вовсе отвисла челюсть:
- Как ты меня назвал?
- Светлый Странник, Ваша милость. С прошлой ночи все Вас так величают. Теперь никто не сомневается в победе.
Похоже, слуга решил его доконать.
- И почему же, если не секрет?
- Существует пророчество, про посланника Создателя...
- Что-о??! - В шатре вдруг стало невыносимо душно. - Что-о...??!
Но Угрюмый уже шагнул к выходу.
- Вернись! Немедленно вернись и ответь!
- Да я толком и не знаю... Наши тоже. Вам бы лучше расспросить отца Дафния. Он на эти штучки мастак.
Поняв, что ничего путного не добьется, Леон безнадежно махнул рукой, отпуская слугу. У самого же в душе бушевало пламя.
"Я - посланник Создателя?! Ну что за чушь!!! Полнейший бред! Да я в него даже и не верю. Почти... Головорез и авантюрист, случайно искупавшийся в водах Rubikonа, обобравший мертвых эльфов, по дикому стечению обстоятельств возглавивший небольшой отряд. Тот, с кого желает содрать шкуру великий герцог Торинии и не может видеть властитель Дактонии, убивший Симона Макрели, выкравший раненого де
Гри. Да по законам империи меня должны повесить на первом суку - Светлый странник! Как они все ошибаются. Начиная от безумца Дафния, кончая этими глупцами, посланными во главе со мной на верную смерть.
Ну, свечусь я! Свечусь. И что же? Пусть на груди знак Создателя, а в руке дивный меч эльфов, но от этого другим ведь не стал".
Но глубоко в душе что-то протестовало. "Не лги себе! Стал! Лучше или хуже, не знаю! Но теперь - иной! Не такой, как все! Полуэльф, получеловек! Нет прежнего Леона Бареля. Теперь, он Светлый Странник и ничего тут не изменишь. Пусть люди верят. Так им будет легче. А там - жизнь покажет".
В тот же день на тракте стали попадаться беженцы. Война всегда несет с собой горе, слезы, смерть. Оставить родные места, бросить дом, потерять, десятилетиями нажитое добро, пережить смерть близких, превратиться в нищих скитальцев, отовсюду гонимых и бесправных, что может быть ужаснее в этой жизни? Тогда не радуют ни свежесть ясного летнего утра, ни звонкие трели птиц, ни журчанье ручья, ни улыбка любимой. Да и о какой улыбке может идти речь? Темные, осунувшиеся, грязные лица, растрепанные волосы, воспалившиеся от слез глаза, плач голодных детей, хмурое молчание оставшихся в живых мужчин. Тех, чьи руки привыкли к плугу и молоту, к глине и ткацкому станку, тех, кто создает богатство и благополучие страны.
А под вечер, перед самым закатом, войско Странника приняло крещение кровью. Дозорные принесли весть, что у стен графского городка Гиньен нешуточное сражение. Передовые части кавалерии
Ригвина пытались сходу его взять. Но наткнулись на неожиданно серьезное сопротивление. С каждой стороны в сече участвовало до полтысячи воинов, правда у защитников - половина пеших. Почему они не укрывались за каменными стенами, оставалось лишь гадать.
Барель подозвал Люсьена:
- Твоя сотня прикроет отход. В бой вступишь, только в крайнем случае! Слышишь? Мне безмозглые и мертвые дуралеи ни к чему.
Подведешь, не прощу! Если кто прорвется - не пропусти! О нас во
Фракии знать не должны, иначе ляжем все! "Плевки дракона! (так окрестил во время показательных испытаний "просветления" Корнелиуса
Одноглазый Ворк) в ход не пускать. Позицию займешь в той роще. Еще раз повторяю: смотри, чтобы никто не ушел.
- Бармин, Истрин, Стас, Ворк! От силы и неожиданности первого удара зависит исход боя. Сразу опрокинем, смешаем ряды - победа за нами. Да и добыча должна быть немалой.
Последнюю фразу он адресовал, в первую очередь одноглазому, похожему на пирата, вожаку наемников. По тому, как вспыхнул его взгляд, Леон понял, что достиг желаемой цели.
- В центре пойду я с сотней Бармина, по краям - Истрин и Стас.
По команде рожка раздвинем ряды, и между мной и Истрином вклинится
Ворк. Лишней резни не учинять, за пленных возьмем выкуп, - вполне по-хозяйски, уверенным тоном окончил Леон.
Глянув на офицеров, не увидел в их глазах и тени сомнения. Чтобы закрепить достигнутый эффект, добавил:
- Ворк, гляди, чтобы наших баранов не перехватили гинйонцы, там одних лошадей да оружия на добрую тысячу империалов.
- Не беспокойтесь, Ваша милость, ни одной лишней головы с плеч не слетит, не затем шли.
Удар дактонской конницы оказался столь стремителен и внезапен, что Страннику даже не пришлось показывать своих истинных способностей, и Ratriz остался на голодном пайке. Нежданная атака с тыла смешала ряды нападавших, а когда в образовавшийся коридор с диким воем, вломились головорезы Ворка, началась паника. Очутившись меж двух огней, императорские драгуны думали лишь о том, как бы унести ноги. Кому-то удалось вырваться из западни. Но ненадолго. Они сразу угодили в "объятия" томившегося в засаде Люсьена.
Разозленные гибелью друзей, гиньенцы желали продолжить резню и были до глубины души удивлены поведением своих спасителей, мигом оцепивших пленных двойным кольцом. Подобной прытью даже Странник был удивлен. Его слова явно пали в благодатную почву и дали буйные всходы. Вольница аккуратно, словно отару овец, отогнала живую добычу в сторонку. Подальше, от горящих жаждой мести защитников города. К
Барелю подскакал забрызганный кровью, но с дурновато-счастливой ухмылкой, делающей еще более страшным его уродливое лицо, Ворк.
- Ваша светлость, все как Вы велели. Вот уж бараны, так бараны,
- прокричал, еще тяжело дыша - Сколько воюю, такой чудной атаки не видывал. Можно подумать, что мы не помогали, а наоборот, отбили у них добычу. Гляньте на недовольные рожи. Дальше, что велите делать?
Куда их теперь? Сотни две, а то и поболе наберется...
Этот казалось простой вопрос, застал Леона врасплох. Подтянулся
Люсьен, ведя еще десяток пленных. Было видно, что юноша недоволен отведенной ролью, он хмурился, прятал глаза.
"Ничего, - подумал Леон. - Еще успеет навоеваться..."
- Никто не ушел?
- Нет, Ваша светлость. Кто живой - все здесь.
Возле Бареля, под штандартами со скалящим зубы медведем и расправившим крылья золотым драконом собрались офицеры.
- Пересмотрите убитых и раненых, - начал он, однако завершить фразу не успел. Подъехали трое богато облаченных всадников. Желая выказать добрые намерения, следуя давней традиции, сняли украшенные золотом шлемы.
- Граф Николя де Гиньон, - представился, чуть наклонив темноволосую голову, уже посеребренную сединой, с правильными чертами лица и грустными светло-карими глазами, рыцарь. Справа - мой кузен Славикас, слева - барон Жильбер Бертан. Позвольте поблагодарить за помощь и узнать с кем, собственно говоря, имеем честь?
Одного беглого взгляда Леону хватило, чтобы понять - перед ним бывалые воины и весьма знатные дворяне. Уверенности и спеси им не занимать. Сняв подаренный Дальмирой шлем, Барель учтиво, но не более чем того требовал этикет, ответил на приветствие. Его голова склонилась ничуть не ниже, чем родовитого Гиньона.
- Леон Странник, тысячник герцога Даниеля, урожденный дворянин
Торинии. Мои офицеры: Люсьен, Бармин, Истрин, Стас и Ворк. Иду на помощь Станикосу. Вмешался в бой, видя, что вас прижали к стенам, готов немедля уйти.
- Ну что Вы, что Вы! Леон... Странник. Не стоит, на ночь глядя.
Прошу Вас, будьте моим гостем. А бой довелось принять..., Жильбера с его отрядом перехватили при входе в город.
- С удовольствием приму Ваше предложение, но есть две просьбы.
- Постараюсь исполнить.
- Хорошо бы перекрыть все тропки, чтобы не выпустить шпионов. О нашем появлении знать не должны. И,.. и разместите пока в своем городе пленных. Да еще, - лекаря раненным...
- Славикас, распорядись.
По улицам Гиньона они ехали рядом мирно беседуя, словно старые друзья. Граф де Гиньон расспрашивал о последних событиях в Дактонии,
Торинии. Леон поведал о падении Лота, гибели маркграфа Гюстава
Лотширского. В свою очередь узнал о том, что Николя в опале и уже год проживает в своем городке, что во Фракию вторглось до восьми тысяч имперских солдат и командует ими один из бывших опекунов
Ригвина, граф Рене Сейшельский. Кроме того, вот-вот должны подойти замеченные на реке галеры с десантом и тогда с двух сторон Рене начнет штурм Фрака. Так что дела у Станикаса вовсе плохи. Кроме того, Николя признался, что помощи от Дактонии никто не ждал, поскольку имелась лишь устная договоренность о возможном браке
Альвена Дактонского и Оливии Фракийской. Но этого события еще долго
- дети должны подрасти.
Затихший в предчувствии беды Гиньон ожил. Жители высыпали на улицы и с любопытством рассматривали союзное войско, пленных, живописную дактонскую вольницу. Но больше всего пытливых глаз, и конечно, в первую очередь женских, было приковано к красавцу дворянину, ехавшему рядом с их властелином. Всех интересовало кто он, как зовут, и откуда. Узнать это удалось лишь вечером, у дактонских солдат. А те, чего не знали, под воздействием доброго винца приврали. И фигуру Светлого странника окутал мистический ореол. Люсьен и Бармин с гордостью повествовавшие, что были его секундантами на дуэли, ловили восторженные девичьи взгляды.
Ну а Одноглазый Ворк любовно пересчитывал золотые и серебряные монеты, конфискованные у пленных, хмурился, понимая, что их придется делить.
Мертвых хоронили, ранеными занимались местные знахари. Ну а живые радовались победе и вкушали прелести жизни. Ведь не ведомо кого в следующий раз заберет в потусторонний мир Трехглавый.
Во время ужина Леон сидел рядом с Николя де Гиньоном. Кроме них в большом полутемном зале, занимая лишь край длинного массивного дубового стола, на тяжелых деревянных креслах разместились Славикас,
Жильбер и еще две дамы. Одну из них, худенькую, стройную блондинку с удивительно большими голубыми глазами, утонченными чертами лица и плотно сжатыми губами можно было бы считать ребенком, если бы не взгляд. Вопрошающий, полный затаенного огня и страсти. На него откликнулся даже ziriz, предупреждающе сжав запястье.
- Моя сестра Салма, - представил ее Николя. - Скоро ей исполнится пятнадцать. Уже почти взрослая девушка.
За последнюю фразу его попытались испепелить пылающим взглядом.
- Рядом со Славикосом, его супруга Лоуренса.
Вторая дама была из тех женщин, что вряд ли могли воспламенить сердце Леона.
- А это, так вовремя пришедший нам на помощь посланник Даниеля,
Леон Странник.
- Весьма польщен знакомством, - склонил голову в приветствии
Барель.
- С каких это пор де Гиньонам помогает странствующий рыцарь, к тому же, скрывающий свое настоящее имя, - фыркнула голубоглазая, мстя брату.
- Салма, помолчи! - резко оборвал граф. - Не обращайте внимания, сударь, она у нас славится своими выходками и дерзостью.
Тем временем слуги наполнили серебряные бокалы мужчин вином, а дамам налили веселящего души золотистого торинского сидра.
- Не удивляйтесь, что зал пустует, да и света мало, - продолжил
Николя. - С тех пор, как во время родов умерла моя жена здесь всегда так. Прошлое, знаете ли, не желает отпускать. Но давайте поднимем кубки за сегодняшнюю славную победу! За вас, Странник! За то, что
Создатель вовремя привел своего рыцаря к стенам Гиньона!
- За нашу победу! - поддержал графа Леон. - Лишь объединив усилия, мы сможем ее добиться.
Ужин, похоже, удался - сменялись блюда, провозглашались тосты.
Повара в замке знали свое дело. Лица присутствующих расцвели румянцем, глаза заблестели. Но до конца взаимная настороженность так и не ушла. Подлила масла в огонь Салма. Когда уже расходились по комнатам, девушка внезапно бросилась Леону на шею, прижалась горячими устами к щеке:
- Леон, забери меня из этой тюрьмы! Я стану греть тебе постель и чинить одежду. Я умею, я сильная. Он мне не брат... Слышишь, забери... Умоляю!
Барель почувствовал, как помимо его воли огонь страсти полыхнул в душе. Он чутко ощутил гибкое, легкое девичье тело, упругую грудь, налившиеся соски. Внутренним зрением увидел Салму обнаженной. Одна картина соблазнительней и слаще другой уже мутили разум. Он должен ею обладать! Любой ценой! Боль в левом запястье заставила вынырнуть из омута, совершить немыслимое - отстранить девушку. Возмущенная плоть негодовала, а свирепствующий ziriz вопил об опасности. Враз обмякшую и ставшую равнодушно-податливой Салму увела служанка.
Барель поймал на себе не гневный, а скорее обеспокоено-вопрошающий взгляд Николя.
- Действительно, граф Вам с ней непросто.
- Да, уж,.. - тяжело вздохнул де Гиньон. - Ваша комната уже готова. Желаю приятного отдыха.
Но не думать о Салме, расслабиться и заснуть - оказалось не так-то просто. Леон смотрел на костры ночного Гиньона с высоты третьего этажа, распахнув малюсенькое оконце. Жадно вдыхал сладкий ночной воздух, наслаждался ароматом лета. Вслушивался в гул не успокоившегося даже ночью города, басок то и дело пролетавших сумеречных жуков-носорогов, запоздалую трель серогрудых, хохлатых певуний. Ночная прохлада не могла остудить по-юношески пылающих щек, утихомирить зачастившее сердце.
Стоило прикрыть глаза, как сразу возникал искушающий образ девушки, представлял себе ее откровенную, далеко не по-детски зовущую наготу. И даже не мог вспомнить, в каком платье она была. В белом? Розовом? Светло-голубом? Да нет же! С момента знакомства - только нагой! Да что это с ним? Почему так взволновала сумасбродная девчонка? О чем предупреждал ziriz?
Молоточек ударил в дверь, и она приоткрылась. Сердце замерло, а затем, словно сорвавшись в пропасть, быстро-быстро застучало: "на!
Неужели она! И опять нагая?"
На пороге стоял Николя де Гиньон. Увидев разочарованное лицо гостя, печально улыбнулся.
- Салма не придет. Хотя дай волю, натворила бы бед. Присядьте,
Леон Странник, я кое-что вам расскажу.
- Прежде всего, ответьте - Вы ей брат?
- К сожалению, да. У нас один отец, а матери разные.
Барель внимательно посмотрел в глаза графу. Они не лгали. Да и ziriz молчал.
- Моя сестра, как и ее покойная мать Аридна, безумны. Но болезнь их дивная, и, наверное, неповторима. На первый взгляд она не заметна. Салма унаследовала от матери безраздельную власть над мужскими сердцами. Но это порочная, злая сила - она сталкивает лбами, губит, рушит чужие судьбы. Мне страшно подумать, что случится, если она вдруг вырвется на свободу.
- Граф, Вы не преувеличиваете? - покачал в сомнении головой
Леон. - Что она может сделать? Почти ребенок.
- Всего я сказать Вам не могу, но знайте, что на ее совести уже есть загубленные жизни. Совершенно бессмысленные смерти на дуэлях. И она воспринимает это так, легко, между прочим, без угрызения совести и сожаления. Стоит вкусить ее сладкого яда, и ты пропал. А ведь еще нет и пятнадцати! Да и моя опала... А ведь видела Салма Станикоса лишь раз... Но и того хватило, чтобы мы, старые друзья, чуть не перерезали друг другу глотки. Сегодня я впервые встретил мужчину, нашедшего в себе силы ее оттолкнуть. Как вам удалось?
Леон молчал. Не дождавшись ответа, Николя продолжил.
- Салма никогда Вам этого не простит, берегитесь. Она считает свою власть даром Трехглавого, и поклялась приносить ему жертвы.
- А как же Вы? Вас она пыталась соблазнить? - Леон, не целясь, угодил в самое больное место.
Де Гиньон резко встал. Его лицо стало чернее грозовой тучи, а рука инстинктивно потянулась к отсутствующему мечу. Ожил ziriz, но граф все же взял себя в руки, вновь присел. Долго молчал, пытливо глядя Барелю в глаза.
Наконец его губы дрогнули, а светло-карие глаза затуманила предательская слеза.
- Сейчас я скажу Вам то, чего ранее никому не говорил и о чем кроме нас никто не должен знать. Минутная слабость стоила жизни моей жене и не родившемуся сыну, а мне - вечного проклятья. В тот миг
Салма навсегда утратила надо мной власть, но, к несчастью, слишком поздно, прошлого уже не вернуть. Наложить на себя руки, считаю недостойным дворянина.
- Зачем Вы мне это рассказали?
- Я не собирался, но сейчас твердо решил, что завтра пойду с
Вами, Странник. И не хочу, чтобы между нами остались недомолвки и ложь. Да и нет больше сил в одиночку нести свое проклятье. Вы, кажется, рыцарь Создателя?..
Леон непонимающе посмотрел на графа, а когда до него дошел смысл сказанного, в растерянности прикрыл глаза. Но слов утешения не нашел.
- У каждого своя ноша, граф. Вашу тайну я сохраню. Что же касается остального...
- Я так и знал! И Создатель не в силах мне помочь. Ну что ж, давайте лучше обсудим другие вопросы. У вас сегодня богатая добыча: лошади, оружие, доспехи. Мне они нужны. Сколько вы хотите?
Легкие девичьи пальцы нежно скользят по щеке: "Delfine? Нет! Салма!"
Ее нежные уста еле слышно шепчут на ухо:
- Я твоя, любимый! Слышишь? Только твоя! Не верь гнусной лжи
Гиньона, не гони прочь. Не делай того, его никогда себе не простишь.
Посмотри в мои глаза, лишь в них истина,.. в них смысл жизни...
Чуть вздрагивающие ресницы, поволока неимоверно глубоких голубых глаз... Полупрозрачные вуали одежд колышет теплый ветерок.
Бесстыдный шалунишка не ведает пределов дозволенного. Оголяет грудь лишь на мгновенье, не более, задержавшись на высоко вздернутых сосках. Не спеша, понемногу являет жадному взору тонкую талию, плоский живот с бутончиком пупка, полоску мягких, золотистых волосков на лобке, стройные бедра, и, наконец, по детски розовые и хрупкие пальчики на ногах, покрытые серебром ноготки. Руки Салмы уже не просят - они требуют ласки. Откровенно разведенные бедра зовут...
Пылающее лоно больше не в силах ждать... И вот он - долгожданный, сладостный миг... Гортанный крик, столь долго сдерживаемый в груди, вырывается на свободу...
Эльфийская звезда сияет над головой. Ночь серебра... Аромат распустившихся армалий... Музыка arfe... Музыка звезд... Стон любви... Салма или Delfine? Человек или эльф? Час Дракона? Воля
Создателя? Проклятье Трехглавого?
Леон, задыхаясь, просыпается. Жадно ловит ртом, ставший вдруг тягучим, воздух. Да что же это с ним? Неужели сходит с ума?
Вытирая скомканным покрывалом выступивший крупными каплями пот, слышит где-то в глубине замка душераздирающий женский вопль.
Тоскливый, страшный вой загнанного в оковы голодного зверя. По коже идет мороз. Волоски, вспоминая, древние безумно-кровавые ночи, становятся дыбом, а рука невольно тянется к Ratriz. Но вот, чуть успокоившись, ziriz ослабляет хватку. В замке вновь наступает звонкая предрассветная тишина. На этот раз Странник засыпает благодатным, спокойным сном.
И вновь - Имперский тракт. Истоптанные столетиями плиты.
Размытые дождями, иссушенные ветрами, терзаемые то холодом, то жарой. Трещинки, превратившиеся в рытвины и ямы, камень, местами рассыпавшийся в песок. Человеческие останки на обочине, давно ставшие бурым прахом... Кто и когда его построил? На чьих костях стоит пережившее века чудо? Этого Леона не знал. Прежние правители содержали тракт в порядке, чинили, охраняли. Но при Кристиане, как впрочем, и вся страна, он пришел в упадок. Но все равно, остался лучшей дорогой, соединявшей столицы герцогств. Там, где сейчас проходило увеличившееся войско Странника, на протяжении нескольких лит тракт пролегал вдоль высокого, каменистого берега Фарги, второй после Алы по величине реки империи. Скоро он свернет резко на юг, где на лугу, окаймленном лесом, назначена встреча союзных войск.
Граф Николя де Гиньон не только присоединился к походу сам, но и разослал гонцов к соседним баронам, предлагая объединить силы. Если вначале многие феодалы хотели переждать смуту в своих вотчинах, надеялись, что граф Рене Сейшельский явился лишь за головой
Станикоса и война обойдет стороной - то теперь, с появлением передовых отрядов имперской кавалерии, рыскавших по стране, беззастенчиво грабивших и убивавших - убедились, что беда чужой не стала. Вот и потянулись кто с сотней, кто с двумя к условленному месту. К полуночи, число костров удвоилось, а к утру - количество воинов превысило две с половиной тысячи. Причем две третьих составляла хорошо вооруженная кавалерия.
Рассказы о подвигах Леона, Светлого странника передавались из уст в уста, обрастали невероятными подробностями. Бой под стенами
Гиньона уже представлялся, как великая победа. Теперь, на Бареля смотрели как на мессию.
Вначале Леон на всю эту чушь особого внимания не обращал. Но изменившееся отношение окружающих, при том, даже самой ближайшей свиты, невольно заставило задуматься:
"Что происходит? Насмешка судьбы или рок? С одной стороны для дела вроде и неплохо, но с другой - вера-верой, а умирать-то придется им. Как бы не наступило горькое разочарование. Тогда уж и мне не поздоровится! От любви до ненависти - один шаг, а этого ни в коем случае нельзя допустить! Думай! Думай, Леон. Осторожность и еще раз осторожность! Все время будь на шаг впереди! То, что Бармин с сотней стережет подступы к лагерю за два лита отсюда - хорошо, но явно недостаточно. Правильно, что Николя де Гиньон просматривает вновь прибывших, но нужно бы проверить самому".
- Люсьен! Незаметно подними своих людей и мы с тобой прогуляемся, посмотрим...
Яркие пятна костров, разрывающие ночную тьму и безжалостно жгущие мириады слетевшихся мотыльков... Запах дыма и горелой вели, так дивно смешавшиеся с чистым и прохладным воздухом... Насмешливый хохот ночной дрофы, затерявшийся где-то в высоте среди звезд... Храп пасущихся невдалеке лошадей, сопенье спящих солдат, говор стражи, суета вновь прибывших... Блики огня в глазах и на доспехах...
Взгляды, сверлящие спину, сдавленный шепот позади... Шаги Люсьена и
Угрюмого...
- Не спится, Странник? Я и сам не ожидал, что будет так много людей. Добро, располагайтесь, Френк...
Граф де Гиньон без доспехов, в мягком шерстяном камзоле, дружески хлопнул по плечу высокого худого рыцаря, возглавлявшего только что прибывший небольшой отряд.
Ночным зрением Леон увидел блеснувшие под низкими надбровными дугами темные глаза. Оживший ziriz яростно сжал запястье.
Отведя Николя в сторону, Леон еле слышно прошептал:
- Граф, вы его хорошо знаете?
- Кого? Двуручного Френка? Да так, пару раз встречал у
Станикоса... Еще видел на турнирах, славно владеет двуручным мечем.
Оттуда и прозвище.
- Дворянин?
- Да, но насколько помню, беспоместный. А в чем, собственно говоря, дело? Чем-то не понравился?
- Он враг!
- А это еще почему?
- Знаю! Скоро убедитесь, что я не ошибся.
- Но нельзя же,.. просто,... без доказательств,... так можно любого...
- Если мы хотим выжить и победить - иначе нельзя!
- Что вы собираетесь делать?
- Сейчас увидите...
- Но...
- Или мы верим друг другу и пойдем плечо к плечу, или,.. я сейчас же увожу своих людей.
Наступило напряженное молчание. В единый миг все могло пойти прахом. И все же, Николя отступил.
- А если Вы, все-таки, ошибаетесь?
- А если нет? Давайте будем считать, что Создатель подал мне знак.
Де Гиньон внимательно посмотрел Леону в глаза, словно мог в этой тьме что-либо разглядеть.
- Будь, по-Вашему. Но лучше пусть Создатель не ошибется. Людей потом успокоить будет не просто. Многие уйдут.
- Люсьен, отряд, прибывший с Френком, как можно тише взять в кольцо и обезоружить. Хоть их не много, но будьте осторожны. Зря не рискуйте. Станут противиться - перебейте из арбалетов. Но самого
Френка и еще пару-тройку - только живыми! Пусть раненых, но живьем!
Все понял?
- Да, Ваша милость!
- И еще, поднимай-ка всех наших. А Вы, граф, будьте любезны, оттесните своими силами остальных, вновь прибывших. Так, на всякий случай.
Де Гиньон, недовольно пожав плечами, скрылся в полумраке.
Как страшен, бывает предсмертный человеческий крик, особенно в ночной тиши. В нем и боль, и тоска, и животный ужас. От него стынет в жилах кровь, а волосы встают дыбом. Сердце пускается в галоп, а в ушах набатом стучит кровь. Он ласкает слух лишь Трехглавого, вкусившего крови ворка, да еще блистательного Ratriz.
"А если я все-таки ошибся? Прочь сомненья! Прочь! Ziriz не лжет!
Насколько проще, когда сражаешься сам! Тогда предсмертный крик врага
- твоя жизнь. И сомненья не терзают душу".
Несмотря на молодость, Люсьен, похоже чрезмерным человеколюбием не страдал и сомнений не ведал. Скрупулезно исполняя приказ Леона, не колеблясь, велел перебить из арбалетов, не ожидавших нападения, но все же попытавшихся сопротивляться солдат Френка. Заволновавшееся было войско, успокоили, разъяснив, что поймали предателей. В живых осталось пятеро. Двое, издавая предсмертные стоны, догоняя собратьев по несчастью - готовились отправиться в мир теней. Сам Двуручный, изрыгая проклятья, лежал на земле, вцепившись руками в торчащий в правом бедре арбалетный болт. Сквозь пальцы сочилась темная кровь.
- Будьте вы прокляты! Что б вас удушили собственными кишками.
Чтоб ваших детей сожрали ваши жены... Кто? Кто меня предал? Ты, Славис?
Последние слова адресовались юноше, упавшему во время бойни ниц и сидевшему теперь, обхватив голову руками. Приподнявшись, он смотрел вокруг широко раскрытыми от ужаса глазами. Едва поросшая рыжим пушком верхняя губа беспомощно подрагивала, по грязным щекам текли слезы, зубы выбивали дробь, а пальцы что-то судорожно искали в пыли.
- Не...е, не я, господин! Клянусь матушкой, не я! Да что же это такое? Где мой амулетик?
- Курчавый, ты?
Вторым уцелевшим был абсолютно лысый пожилой воин, с одним ухом и выбитыми зубами. Презрительно плюнув в сторону Двуручного, он пробормотал:
- Да лучше бы я! Пропади ты пропадом, мудапеца! Из-за тебя, идиота, и я здесь сдохну.
Увидев подошедшего Леона, встал на колени:
- Ваша светлость, все расскажу... Пощадите! И расскажу и проведу...
Френк заревел:
- Я приду за тобой с того света! - Быстро выхватил откуда-то из складок одежды кинжал и вонзил себе в сердце.
- Ну ты, что знаешь? Ну-ка, встань, - приказал Леон Славису.
- Не-е, я господин ничего не знаю. - Со счастливой улыбкой, сжимая в руке заветную фигурку на бечевке, поднялся на ноги паренек.
- Дурак! - прошептал Кучерявый.
- Ну что ж, тебе видней, - равнодушно пожал плечами Барель. -
Повесить!
- Как повесить? - изумился юноша. - За что?
- Как шпиона, за шею.
- Но я, господин, правда, ничего... пристал по дороге... хлебушек дома кончился... голодно... Создатель видит...
Леон кивнул в сторону Кучерявого.
- Отведите к моему шатру. Да глядите хорошенько, чтобы не сбежал. Больно прыткий. Отвечаете головой!
Потом подошел вплотную к Славису и заглянул в глаза - юноша не лгал, да и ziriz молчал.
- Я тебе верю, ступай. И никогда больше не бери в руки меч. Ты не родился воином.
- Куды мне идти, Ваша милость? Тепереча... я везде чужой. Все равно зарежут. А меча в руки более не возьму. Клянусь!
Барель задумался. Ему вдруг стало жаль простодушного олуха.
- Хорошо... ступай в Дак. Отыщи там отца Дафния. Скажешь - прислал Странник. Он найдет для тебя место. Вот, возьми на дорогу.
На ладони Леона сверкнул золотой империал.
- Проведите за посты...
- Господин! Да что же это... меня отпускаете... золото даете... век не забуду вашей доброты... господин.
Но Леон уже шел к шатру.
Рубикон встречал своих детей печалью и забытым золотистым сиянием. Совсем недавно такой свет всему миру дарил O'ziriz. Теперь он остался лишь здесь, в колыбели расы. И будет сиять до тех пор, пока не рухнут стены Rubicona. Так повелели эльфийские боги, замуровав в них Великие артефакты. Звездные ворота... Откроются ли в
Час Дракона?
Эльфы шли в цитадель. Туда, где на этот случай во многих тысячах фолиантов, записанных на мягкой коже детенышей Gnezz'e, хранилась мудрость веков. Без них в новом месте расе не выжить...
- А другого пути нет?
- Есть, но потеряем не меньше трех дней.
- Значит, нет.
Леон и Николя ехали рядом, чуть в стороне от остального войска.
Здесь их могли подслушать лишь маги да птицы небесные, еще не окончившие утренний концерт.
- Придется принять бой в ущелье.
- Неужели верите Кучерявому?
- Думаю, что не лгал. На кону жизнь, а ею, по-моему, он весьма дорожит. К тому же, я обещал свободу и десять империалов, если покажет тропу.
Полукружные горы, бравшие начало еще в Герфесе, отгораживавшие
Эльфийскую долину от прочей страны тянулись до самой Фракии. Здесь они были не очень высокими, но, тем не менее, надежно защищали южную часть от холодных объятий колючего Норлинга, создавали свой, мягкий микроклимат. За ними всегда было теплей и уютней. Росли теплолюбивые деревья, на лугах паслись многотысячные стада. В хорошие годы крестьяне собирали по два урожая. Жаль, что красавицы вели так и не смогли перешагнуть на другую сторону, поближе к теплому морю.
Наверное, потому, что единственно удобная дорога проходила через
Драконье ущелье. Здесь же, пролегал Имперский тракт, сжатый по бокам почти отвесными каменными стенами, он был идеальным местом для засады.
- Да, тяжелой кавалерии лучше места не найти, - нарушил молчание де Гиньон, - простора для маневра нет. Опрокинут, затопчут, начнется паника... И численное превосходство не поможет. Как бы их оттуда выманить?
- Говорите, нет места для маневра? Может оно и к лучшему.
Николя удивленно посмотрел на Бареля. Но его, похоже, это нисколько не смутило.
- Что-то, Странник, я Вас не пойму. Если верить Кучерявому, там не меньше пяти сотен. С тыла не зайти, врасплох не взять. Ведь ждут-то нас!
- Есть, есть одна мыслишка... Но вначале давайте до конца определимся в наших отношениях, - ночной спор о судьбе Двуручного для Леона зря не прошел, в войске не может быть двух командиров...
Оба какое-то время молчали.
- После боя под стенами Гиньона я сказал, что пойду с Вами. Этим все определено, - хмуро пробормотал Николя.
Было видно, что эти слова дались ему с немалым трудом.
- Но только на время похода. Затем, у каждого из нас своя дорога.
- А Вы что, как и остальные, думаете, что наш путь устлан цветами? И будет "после похода"? - криво усмехнулся Леон.
Николя смерил Леона долгим, печальным взглядом. Всплывшая из недр души смертная тоска погасила блеск глаз.
- Да, Вы правы... Глупая дворянская спесь... Для меня - "после похода" - точно не будет.
- Ну-ну, не нужно так мрачно. Поживем, увидим! Послушайте-ка лучше, что я придумал...
Вдали темной полосой проступила горная гряда. Тракт, оставив позади зелень вели, решительно повернул к Драконьему Ущелью, где возможно их подстерегала смерть.
Барель глядя на "свое" войско думал: "Что гонит этих людей навстречу гибели? Таких разных - похожих и не похожих. Безусых юнцов и бывалых ветеранов, бедных, кому некуда больше деваться и достаточно богатых и знатных. Почему они должны положить жизни, чтобы удовлетворить амбиции скороспелого императора или защитить совершившего откровенную глупость герцога Станикоса. И какова его,
Леона, роль во всем этом действе? Какие силы вовлекли в столь безумный водоворот событий?" Но знал наверняка одно, что ошибиться нельзя. Вот и не спешил.
Со стороны могло показаться, что продвижение тормозит пехота и если бы не она, то кавалерия уже давно вошла бы в ущелье. Но все было не совсем так: граф де Гиньон перестраивал войско в оговоренном порядке и ждал условного сигнала. План битвы, предложенный
Странником, его удивил, если не сказать больше.
- Даже если Ваши люди умудрятся забраться на отвесные стены, то и это ничего не изменит. Кучерявый говорил, что больше, чем восемь-десять там не поместится, да и траектория для арбалетов никудышная. Большие валуны не сдвинуть, а, швыряя мелкие камни, имперских драгун можно только рассмешить.
- У нас есть для них кое-что получше.
- Да, да, я помню. Вы сегодня упомянули о каком-то "Драконьем плевке". Вот только поможет ли он нам?
Граф де Гиньон отнесся, как и Леон в свое время к "прозрению
Корнелиуса" скептически. Честно говоря, Барель и сам побаивался, что огненные горшки не сработают, и придется принять бой на невыгодных условиях, но все же, решил рискнуть.
Люсьен, передав свою сотню Бармину, ушел со знавшими горы людьми вслед за Кучерявым. Сейчас он уже должен занять удобную для метания позицию. У каждого по три горшка. Если хотя бы половина достигнет цели и взорвется...
Наконец над горой появился едва заметный дымок. Пора!
- Действуем по уговору, - сказал Леон, все еще хмурившемуся
Николя. - Сейчас с тремя сотнями войду в ущелье, если задуманное не сработает, стану отступать и попытаюсь выманить драгун. Вы же попробуйте взять их в кольцо.
- Пусть Вам поможет Создатель, Светлый Странник. Ну а я,.. я не подведу...
Тракт в ущелье шел почти по прямой. На плитах валялись мелкие камни, острая крошка. Казалось, что великаны вырубили проход в горах, а вот убрать осколки никто так и не удосужился. Стук копыт отдавал гулким эхом, на многие литы.
"Будь моя воля, поставил бы здесь неприступный форт, - подумал
Леон, - вон там, у стены, где виден летящий дракон. Создатель! Да там действительно когда-то был высечен дракон. Такой же, как и у меня на гербе. Вот тебе и еще одна загадка".
Леон поднял руку, останавливая колонну. Впереди послышался шум, звон доспехов. Стеной двигались закованные в броню, всадники.
- Будьте готовы, - велел офицерам, - но в бой без команды не вступать. Может случиться, что будет много шума и огня, сдержите лошадей, во чтобы-то ни стало. Ну, Люсьен, давай!
Люсьен словно услышал приказ Бареля. Сверху на головы драгун полетели горшки Корнелиуса. Казалось - настал судный день.
Трехглавый выл от восторга. Неистощимые в своей жажде убийства и разрушения люди изыскали новый, особо изощренный метод уничтожения себе подобных. Даже ожидавший чего-то подобного Леон, втянул голову в плечи и невольно прикрыл глаза. Неимоверный грохот, огонь, людские вопли, предсмертное конское ржание - слились воедино. Каждый новый взрыв опрокидывал десяток всадников, обезумевшие лошади метались из стороны в сторону, сбрасывали и топтали седоков. Кровавая карусель продолжалась и после того, как взрывы прекратились.
- Видел бы отец Дафний, что творит его рыцарь - проклял бы и меня, и Корнелиуса, - подумал Леон, прежде чем отдать бессердечний приказ. - Перебейте живых из арбалетов. Стреляйте в упор и уступайте место другим.
Бойня продолжилась. Спустя полчаса отряда имперских драгун не существовало, но и дороги тоже. Заваленная трупами, обрушившимися со стен камнями, пропитанная смрадом паленого человеческого и конского мяса, искореженного, обгорелого металла - она была надежно перекрыта.
Зависшую над ущельем смерти тишину нарушали лишь одинокие стоны погребенных под обломками раненых, да не стихающий после неимоверного грохота звон в ушах. Увидев глаза солдат, Барель повел их назад, прочь от места побоища.
Оризис уже миновал наивысшую точку, когда ополченцы расчистили тракт и похоронили мертвых. Не особо радовала и добыча. Страх поселился в душах людей.
- Так воевать нельзя! - наконец не выдержал Николя де Гиньон. -
Ваши горшки ужасны. А потом из арбалетов...
- А что, пилить горло ножом и глядеть в выпученные глаза жертвы намного лучше?
- Нет! Не знаю...
- Когда-то били палками и камнями, потом появились копья, ножи и мечи. Далеше - луки, арбалеты... А вот теперь - "Плевки дракона".
Просите Создателя, чтобы при нашей жизни ничего не выдумали похлеще.
Леон вспомнил, что посоветовал перед отъездом Корнелиусу. Ему стало не по себе. Но переборов минутную слабость, все тем же уверенным тоном добавил:
- Вы что, хотели положить под этот железный молот своих людей?
Так было бы лучше? Ну, отвечайте же, граф! Чего молчите?
- Нет! Конечно же Вы правы... Но все равно...
- А раз прав, то нечего тут и думать! Начнем сомневаться, размякнем - перебьют всех до единого. Надеюсь, вы не забыли, что сейчас Рене Сейшельский штурмует Фрак. Как Вы думаете? Особенно церемониться посланник императора станет?
- Боюсь, что нет. Он себя уже показал. Если поторопимся, то к закату может и успеем.
- Тогда командуйте, граф!
Человеку свойственно забывать. Особенно легко исчезают из памяти чужие страдания и смерть. Все, что произошло не с нами кажется далеким и ненастоящим, быстро теряет новизну, отходит на второй план. И вот, уже ужаливший в щеку мохнатый шшель заставляет начисто выкинуть из головы такую малость, как необычная до жути гибель отряда имперской конницы, между прочим, весьма желавшей отправить тебя к праотцам.
Такова человеческая суть, и тут ничего не поделать. Разве
Создатель... Да и ему, наверное, придется нелегко.
Как ни торопились, но засветло к Фраку не успели. О близости города известило зарево, окрасившее горизонт в ярко-багровые тона.
Купаясь в его отсветах словно в крови, взошла полная в красноватом ореоле Тая. Чуть ущербная Гея, не желая уступать небосклон сопернице, показалась над темной кромкой видневшегося вдали леса.
Они озарили призрачным сиянием Имперский тракт, сделали колонну шествующих воинов похожей на огромного, покрытого кровавыми чешуйками, змея. Птицы, предчувствуя множество смертей, тревожно молчали. Двойные тени пали на землю. Где-то среди них затаился хмельной от восторга, Трехглавый. Сегодня его ночь! Сегодня он властвует над миром! Только он! И никто другой! Ожил, дремавший на боку Ratriz. Наконец-то, и ему дадут вдоволь напиться человеческой крови. Тревожно пульсировал ziriz. Леон поравнялся с де Гиньоном.
- Граф, похоже, мы у цели. Вот только шума боя что-то не слыхать. Неужели опоздали?
- До Фрака еще добрых пару лит, а то и боле. Да и ветер боковой... Но все равно, похоже Вы правы. Рене уже в городе. И что теперь будем делать?
- Ударим сходу, в тыл. Думаю, под стенами остались тараны, обозы да заградительный отряд. Бой завяжете Вы, граф. Потом, расступившись, дадите простор Люсьену и его молодцам с "драконьими плевками". Начнется пожар, паника - тогда атакуйте вновь. Или на этот раз будем воевать благородно, по справедливости? Имперцев не жаль?
- Да бросьте Вы, Странник! Нашли время! Честно говоря, чем больше я на Вас гляжу, тем меньше верю в святость Создателя.
- Ну, это уж, не Вам судить, - нахмурившись, огрызнулся Леон. -
Как ворвемся во Фрак - велите сразу трубить боевые кличи Дактонии и
Фракии. Пусть все знают, кто и зачем пришел. Постарайтесь не утратить команду над войском и не перебить в сумраке своих. Я же попробую сразу пробиться к герцогскому дворцу. Если повезет - его хозяева останутся живы.
Немного помолчав, испытующе глянув Николя в глаза, продолжил:
- Город я не знаю, но по-любому, гавань очень важна - туда направьте лучших. Я велю Люсьену, чтобы с ними пошли пятеро с
"плевками дракона". Подожгите пару имперских галер - оттяните часть войска. Ну, все! Командуйте боевое построение. И.., не торопитесь на встречу с Создателем... Он призовет, когда пробьет Ваш час...
- Пусть он лучше позаботится о своем рыцаре... - сухо ответил
Николя.
- Душевного прощания не вышло, - пожал плечами Барель. - Ну что ж, такова наша жизнь. Может, и не свидимся более.
У стен Фрака их явно не ждали. Основная часть имперского войска уже добрый час штурмовала город. У пролома в стене и сорванных ворот остались лишь обозы да кучка охранявших добро солдат. Они были сметены уже первым ударом де Гиньона. Среди шума и криков запели рожки Дактонии и Фракии, возвещая упавшим духом защитникам, что к ним спешит подмога.
Но в городе сражаться было намного сложнее. Граф Рене
Сейшельский, на удивление быстро, наверное, резервными частями, контратаковал. Смешал и начал теснить новобранцев де Гиньона.
Закованные в броню имперские воины, сомкнувшись в единый строй, нещадно секли ополченцев, норовя обратить их в бегство. И вновь выручило "прозрение Корнелиуса". По команде Леона Люсьен выдвинул свою сотню вперед. На головы наступавших полетели сделанные алхимиком горшки. Те, приняв их за обычные камни, прикрылись щитами.
Огонь, грохот, разбросанные тела, брызги крови, вопли раненных.
Непонимание, породившее страх и панику.
- Давай вольницу! - крикнул Леон Одноглазому Ворку. - Побольше шума, никого не жалейте. Пусть думают, что сам Трехглавый явился за их душами.
Бой превратился в резню. Пережившие "прозрение горбуна", оглушенные, пытавшиеся подняться на ноги, тупо глазевшие по сторонам, солдаты угодили под безжалостные мечи наемников. Пришедшие в себя фракийцы с диким ревом бросились за ними, горя неуемным желанием отомстить за только что погибших друзей. Вскоре в городе завязалось множество схваток - на улочках, во дворах, в уцелевших от пожаров домах. Кровь текла рекой. Пощады никто не просил и не ждал.
За одну ночь город штурмовали дважды. Недавние победители, теперь отчаянно сражались за жизнь.
Стоило Рене собрать отряд покрупней, как вновь вступали в дело молодцы Люсьена, которых, впрочем, как и остальных дактонцев Барель к бойне старался не допускать. Желал сохранить свое "войско", понимая, что самое трудное еще впереди. Да и настойчиво требовавшему жертвоприношений Ratriz пришлось, до поры до времени, потерпеть.
Как ни торопился Баррель пробиться к герцогскому дворцу, но все равно опоздал. Лишь ближе к утру, ночным зрением увидел его ворота, площадь, перекрытую стройными рядами пехоты и лучших рыцарей графа
Сейшельского.
"Вот наступил он - решающий момент сражения. Здесь не меньше тысячи. А во дворце? Но выбора-то, нет".
- Люсьен!
- Слушаю, Ваша милость!
- Сколько еще осталось "драконьих плевков"?
- Может с полсотни наберется, не более.
- Тогда так. Половину отошли на крыши примыкающих к площади домов. Причем на каждого нашего, пятеро охраняющих фракийцев.
Остальные и сам - возле меня. Выполняй!
- Слушаюсь, мой господин!
- Теперь ты, Бармин. Отыщи де Гиньона. Пусть атакует дворец, потом, отступая, потянет за собой как можно ближе к домам, рыцарей.
Еще, передай всем нашим - наступил решающий миг. Либо мы их - либо они нас. И до моей команды на площадь ни ногой! И носа не высовывать.
Не на шутку разошедшиеся фракийские ополченцы и кавалерия Николя довольно лихо наскочили на имперскую пехоту, начали ее теснить, прижимать к отделявшему дворцовую часть площади массивному каменному забору.
- Ну, граф! Ну, молодец! Неужели справится сам? - не мог нарадоваться Барель.
Но через пролом в стене, где еще днем красовались ажурные металлические ворота, неудержимым потоком хлынули закованные в железо рыцари. Шум боя пронзили трубные звуки имперского клича.
Запела сталь клинков, со свистом рассекающая воздух, нещадно пронзающая живую плоть.
Ополченцы удара не выдержали. Лишь благодаря дружине де Гиньона сразу не бросились в бегство. Стали отступать - все быстрее, быстрее. Отдав щедрую дань Трехглавому, оставив площадь, прижались к домам
Леон уже видел золото и серебро доспехов, пышные перья и гербы аланской и герфесской знати. Казалось, ничто не может остановить разгрома.
"Словно на рыцарском турнире, - подумал он и велел Люсьену: - Давай!"
Вновь "заговорили" "горшки Корнелиуса", безжалостно налево и направо сея смерть. Тяжелых рыцарей, закованных в латы, вместе с лошадьми подбрасывало в воздух. Шум боя, вопли людей и лошадиное ржанье слились воедино. Огонь и запах гари заполнили всю кругу.
Ошалевшие кони топтали наседавшую сзади пехоту.
- Ну, все, пробил и наш час! Люсьен, Бармин, вперед!
В руке пульсировал счастливый Ratriz. Его хозяин (а может раб), несомненно, был достоин эльфов. Люди вновь уничтожали друг друга.
Отсекали руки, резали глотки, рубили головы, пронзали сердца.
Трехглавый - пировал, а милосердие - спало.
За Леоном пошли в атаку и пришедшее в себя фракийское ополчение.
Во дворец ворвались на спинах бегущих. На это раз, Леон дал волю не знавшему жалости Ratriz. Он то и дело раскручивал vizze, оставляя за собой искалеченные и бездыханные тела. Лестница за лестницей, комната за комнатой, тронный зал, герцогские покои. Телохранители и, наконец, сам граф Рене Сейшельский. Неудачная попытка gne'zze противостоять великой эльфийской технике боя.
Удар, разрубивший плечо, швырнул бывшего опекуна юного Ригвина, а теперь командира его разгромленной армии к стене, забрызгал голубой бархат кровью.
Вошедший во вкус Ratriz вопил, жаждая продолжения кровавого пира.
И поверь, мой друг читатель, сдержать его Леону было очень не просто. Барель приставил кончик лезвия к горлу враз побледневшего и покрывшегося густой росой пота, Рене.
- Где Станикос, Юлиана, Оливия? - Пытаясь восстановить шумное дыхание, рычал он.
- Кто ты? Трехглавый тебя подери! Откуда взялся? Как смог?
Неужели глупец Даниель бросил Дактонию и привел сюда все свое войско? Ты не Муфлон! Того я помню, - зажав ладонью плечо, ядовитой змеей шипел Сейшельский.
- Говори, или умрешь! - Леон, жестко нахмурив брови, чуть шевельнул рукой.
По шее графа побежали капельки алой крови.
- Прежде ответь, кто меня пленил? Ну, а смерти я не боюсь. К тому же, ты не настолько глуп, чтобы убить меня. Император во век не простит.
- Мое имя - Леон Странник. Я, тысячник Станикоса.
- Что? Меня побил какой-то тысячник? Не верю в эту чушь!
- Спрашиваю в последний раз.
- Да это всем известно,.. Странник. Станикоса убили во время штурма, а глупая Юлиана отравилась сама. Их тела вон в той потайной комнатке. Там же и Оливия...
- Она мертва? Тогда за ней отправишься и ты!
- Не считай меня людоедом. Жива! Да жива она, вместе с нянькой.
Но если еще чуть-чуть нажмешь,.. прирежут. Моя жизнь в обмен на их..., ее... Идет?
Леон чуть ослабил давление. Увидев подошедшего Истрина, велел:
- Резню прекратить. Скажи, пусть берут пленных.
Вновь повернулся к Рене, и, уже более миролюбивым тоном проворчал:
- Идет! Но не приведи Создатель...
- Надеюсь, Странник, ты дворянин!
- Да.
- Тогда будем считать, что договорились. Гарлен! Слышишь? Живо открой дверь и выведи Оливию.
В стене появился проем, из которого вывалился, держа руки над головой, здоровенный детина.
Не обращая на него внимания, Леон бросился туда.
Посреди небольшой комнатушки на мягком кресле сидела светловолосая, зеленоглазая девчушка лет семи. У ее ног - извивалась словно змея, связанная с кляпом во рту, служанка. На кровати, лицом вниз лежало бездыханное тело герцогини, а на полу, в нелепой позе застыл, залитый кровью труп Станискоса. Его остекленевшие глаза уставились в никуда, а судорожно сжатые пальцы так и не выпустили похожий на игрушечный, короткий меч. На посиневщих губах застыла жуткая ухмылка смерти.
Девочка, очень по-взрослому смотрела Барелю в глаза. Ни плача, ни крика, ни слезинки. От этого стало еще страшней.
- Тебя как зовут? - голос малышки даже не дрогнул. Вот только звучал как-то печально.
- Леон.
- Леон, ты хочушь меня убить?
- Да что ты, Оливия. Звездочка моя! - изумился Барель. - Я хочу тебя спасти!
- Тогда почему так поздно пришел?
- Пришлось по пути разбить целое войско...
- Ты опоздал. Батюшку убили. А матушка давно спит. Она уже не проснется? Только скажи правду... Не проснется?
- Нет, Оливия, не проснется. Но я тебя здесь не оставлю.
Леон подошел ближе. На глаза помимо его воли навернулись слезы.
Почему-то вспомнилась чуть не замерзшая в глуши Янина. Он наклонился к Оливии и нежные детские ручки обвились вокруг его шеи.
- Леон... Я боюсь. Увези меня отсюда. Прошу тебя...
- Непременно, Звездочка. Но прежде, нужно кое-что сделать.
Барель концом меча рассек путы на руках няньки. Повернувшись на шум шагов, спросил вошедшего Люсьена.
- Потери большие?
- Убит Стас, легко ранен Бармин. Больше ничего не знаю.
- Собирай людей, будем уходить. Пусть городом занимается де
Гиньон. Вели найти графа и других, оставшихся в живых фракийских дворян, собери всех в коронном зале. И, дворец... пусть дворец от трупов очистят.
- Ваша светлость...я,.. - юноша замялся. - Не знаю, как и сказать...
- Ну что еще, Люсьен?
- Вы совершили невиданный подвиг... О нем будут складывать легенды. Я горжусь, что был рядом... Стану рассказывать детям и внукам...
Барель непонимающе глянул на потрепанного, забрызганного кровью, офицера. Постарался разглядеть его глаза. В них сияли восторг и обожание.
- ...с кучкой воинов разбили имперскую армию и пленили самого графа Рене Сейшельского. А рубились то как... если бы сам не видел
- во век бы не поверил...
- Так уж и армию... Выполняй, что велено. Думаю, сегодняшний бой не последний.
Жалкое зрелище представлял собой некогда величественный коронный зал. Поломанная мебель, изорванный бархат на стенах, испорченые древние гобелены, осколки драгоценных ваз и скульптур. Стойкий запах гари и смерти.
В тусклом свете сохранившихся светильников, молча, склонив головы, стояли фракийские дворяне во главе с графом Николя де Гиньоном.
Убитых уже убрали, но под ногами по-прежнему темнели пятна крови.
Отмывать их было некогда, да и некому. Уцелевшие, пошатываясь от слабости и ран, недобро, из-подо лба поглядывали на сидящего в герцогском кресле, с Оливией на коленях, Леона. У стен, готовые по малейшему знаку Бареля перерезать им глотки, скалили зубы криво ухмыляясь головорезы сотни Одноглазого Ворка. Он сам с Люсьеном,
Бармином и Истрином стояли за спиной командира.
- Я знаю, - хмуро начал Леон, - кое-кому из вас уже пришла мыслишка, под шумок перебить дактонцев...
Подняв руку, он остановил протестующий жест де Гиньона.
- Ведь нас в самом деле, осталось немного,.. а герцог, которому вы клялись в верности, мертв. Я же, не столь кровожаден... И верен данному слову. Мы уходим в Дактонию. Но прежде,.. прежде вы дадите клятву верности наследнице престола Оливии Фракийской. Первым - граф
Николя де Гиньон, который назначается воеводой, и будет править до ее возвращения.
По толпе фракийцев прошел шумок. Граф де Гиньон сделал шаг вперед и зло посмотрел в глаза Страннику.
- Вы не можете забрать наследницу герцогства. Не имеете права!..
- Могу, Николя, - неожиданно мягко возразил Барель, - могу и заберу. В городе мертвых я ее не оставлю...
- Я поеду с Леоном, - неожиданно громко заявила Оливия, и еще сильнее прижалась к его груди. - Слышишь, не отдавай меня! Ты же обещал!
- ...или Вы хотите, граф, чтобы она пожила в Вашем Гиньоне с малышкой Салмой?
Николя отшатнулся, как от пощечины и сразу как-то обмяк.
- Только не это,.. - прошептал он дрожащими губами, наверное, вспомнив, что-то невыносимо страшное.
- Оливия вернется во Фракию, и будет править! Поэтому я и требую от Вас принести присягу. Или она не законная наследница? Тогда - откажитесь, но пеняйте на себя.
Первым присягнул Николя, а за ним - другие. Подходили и, опустившись на одно колено, целовали руку, дрожащей, как осенний листок на холодном ветру, девочке.
- Граф де Гиньон, сейчас у Вас достаточно сил чтобы навести во
Фракии порядок. Считайте это первым приказом юной герцогини.
Алтарь тысячелетиями дремавшего Rubicona ожил. Шесть символов могущества расы повернулись ликом к центру Чаши. Крылатая нагая эльфийка, воин, пронзающий копьем мантикору, гигантский орлан, вонзивший когти в шар, черный дракон с горящими рубинами глазами, пожилой эльф на золотом троне, мальчик и девочка, держащие в руках лиру и лук - наполнились золотистым сиянием, черпая его у приносящих себя в жертву жрецов.
В белых одеждах и черных обсидиановых коронах они, положив ладони на пьедестал, закрыли золотистые глаза. Над головами тысячелетия спавших фигур возник мерцающий нимб. Он становился все заметней, набирал силу и мощь. И вот, уже огненный, слепяще-яркий засиял, заставляя отвести излишне смелый взгляд.
Грянул гром, блеснуло шесть молний, встретившихся над центром
Чаши, они зажгли магическое пламя. Завладев алтарем, оно взметнулось вверх, достигнув высокого каменного свода. Вначале желто-красное - постепенно превратилось в светло-голубое. В нем заплясали гибкие фигуры Владычиц Пламени - Cаламандр. Delfine - затаив дыхание, крепче сжала руку.
- Ваша светлость, - кто-то тормошил Леона. - Ваша светлость!
Гонец от барона Френсиса де Мо. Говорит, что дело весьма срочное и не терпит отлагательства. Требует только Вас.
Исчезла каменная чаша, с танцующими в голубом пламени фигурами саламандр. Вместо них Леон увидел злые, заспанные физиономии
Угрюмого и Люсьена.
- С Оливией все в порядке? - первым делом спросил он.
- Да, Ваша милость, - ответил Люсьен, - спит в карете вместе с нянькой.
- А Рене?
- Под присмотром трех человек. Да куда он денется с пробитым плечом и скованными ногами?
- Смотри, Люсьен, не упусти! Для нас граф Сейшельский дороже золота. Ну, где там ваш гонец?
- Дожидается у входа в шатер.
Леон с явным сожалением покинул мягкие, ласкающие объятия тапирового мешка и раздвинул полы.
Светало. Пока Оризис лишь на горизонте пролил розовую краску. Сам же, похоже, не торопился показаться на небосклоне. Но звонкоголосые певуньи уже встречали радостными трелями грядущий день. Чуть ущербная Тая наполовину скрылась за Полукружными горами.
Черный от дорожной пыли, с ввалившимися глазами и пересохшими губами, гонец протянул залитое сургучом и закрытое печатью Ягура, письмо. Леон взломал сургуч. И не обращая внимания на изумленные лица окружающих, прочел его ночным зрением.
"Леон! Почему молчишь? Если жив, где бы ты ни был, немедля возвращайся. Забери под свою команду пограничную тысячу. Указ прилагаю. Я просчитался. Ригвин ударил сразу с двух сторон. Основные силы во главе с графом Ля Даниелем Камю идут на Дактонию. С ним
"Барсы Ригвинии" и "Степные волки" под началом головореза Генсли.
Может, не выдержит и присоединится сам император. Боюсь, что среди наших врагов уже и кузен Викрин, но Даниель мне не верит. Дальмиру под охраной отослал в свое имение. Герцогиня Валия совсем плоха - дважды горлом шля кровь, думали, потеряем. Ториния требует твоей немедленной выдачи и присоединилась к походу Камю. Но императору, в первую очередь, нужна голова Даниеля. На переговоры идти не желает.
Так что прошу, Леон, поторопись! Но к горбуну обязательно загляни.
Сам знаешь зачем. Надеюсь, что еще свидимся. Барон Френсис де Мо".
- Как долго ты в пути? - спросил Барель гонца.
- Четыре дня, Ваша милость! Вот уж не думал, что увижу Вас живым.
- В Дактонии знают о фракийских событиях?
- Уже в дороге я услышал о битве под Гиньоном, но возвращаться не стал. Потому, как должен был найти Вашу милость.
- Хорошо, отдыхай.
- Ваша светлость, ответ будет?
Барель уже понял, что просчитался. "В игре Ягура важны любые, даже самые незначительные детали. А тут - победа под Гиньоном, союз с графом Николя, разгром и пленение Рене Сейшельского, взятие Фрака, смерть Станикоса и Юлианы, спасение Оливиии... И все это он. О,
Создатель!"
- Да, но немного погодя. Ты повезешь пакет барону. С тобой поедут еще двое: к герцогу Даниелю Даку и к отцу Дафнию. Отправитесь на рассвете.
Пришлось заняться написанием посланий. Принадлежности неожиданно извлек из своих бездонных дорожных мешков Угрюмый. Но водить пером - не мечом махать! Оно было не столь послушно Леону, как Ratriz.
Изрядно намучившись, Странник все же скрепил разогретым сургучом три пакета. Немного поколебавшись, приложил к нему медальон, подаренный
Дафнием.
Если Ягуру он постарался описать все как можно подробней, то другим - только кратко изложил факты.
Позвав Люсьена, велел выбрать надежных и выносливых людей, которые отправятся в путь вместе с гонцом Ягура.
- Люсьен, письма обязательно должны дойти до адресатов. В них наша слава, богатство, а может, и жизнь.
- Понял, Ваша милость, и знаю, кого послать.
- Хорошо, вот пятнадцать империалов. Раздели на троих,.. и пусть поторопятся. Да и нам уже пора.
Казавшиеся недалекими Полукружные горы приближались на удивление медленно. Слившись на горизонте с зависшими над ними сине-желто-багровыми многослойными облаками в единую, то и дело разрываемую слепяще-яркими молниями стену, они грозно роптали.
Упреждающе ворчали, словно злой цепной пес на полночного чужака, не желая выпускать из Фракийской долины.
Лошади, предчувствуя непогоду, недовольно глядели на людей своими умными большими глазами. Под стать, было и настроение солдат - хмурое, настороженное, замкнутое.
Хоть с удивительно, чистого неба по-прежнему немилосердно припекал Оризис, всем стало ясно - грядет небывалая буря. Пугало полное безветрие и тишина. Не шевелились ни травинка, ни листочек.
Умолкли птицы, затих гул насекомых.
- Бармин! - Подозвал офицера Леон, - будет гроза, нужно где-то укрыться. Ягур говорил, что ты знаешь Фракию. Подумай... Хорошо бы где-нибудь по близости.
- Здесь есть одно местечко. Невдалеке от входа в Драконье ущелье, где дубовый лес примыкает к горам. Там частенько в непогоду останавливаются купцы.
- Веди!
По едва заметной, уходящей к темной полосе леса проселочной тропе, свернули с тракта.
Миновали, не знавший плуга земледельца, луг, населенную похожими на сказочных чудищ, громадными, в пять-шесть человеческих обхватов пнями и гигантскими змеями чудно переплетенных корней опушку. Вошли в вековой дубовый лес. Верхушками крон уже играл ветер, но внизу еще царила тишина.
Но вот, пахнуло грозой. Один за другим громыхали раскаты грома.
Будто сам Создатель, обозлившись на людей, швырял с небес "Плевки дракона". Враз потемнело. Бегущие тучи затмили Оризис. Пролетели первые капли дождя. Вместе с прохладой они проложили к земле путь ветру, поднявшему столбом пыль, прошлогодние листья. Крутил их, швырял в лицо, не желая подпускать к укрытию, а оно было уже совсем рядом. Расступившись, дубы открыли взгляду пещеру. Нет, скорее огромную каменную нору. Будто кто-то начал строить еще один проход в
Полукружных горах, но, убедившись, что взялся за непосильный труд бросил, пройдя не более четверти литы. Для отряда же Леона места было предостаточно.
Дождь и ветер остались за невидимой чертой. Разъяренные, что упустили добычу, они дали волю своему гневу. Секли землю косыми холодными струями, злобно шипя и рыча. Разряды молний слились в сплошное зарево. Стоял невообразимый грохот.
Оливия, обняла за шею заглянувшего в карету Бареля, она дрожала всем телом, и тихонько всхлипывала.
- Не бойся, моя звездочка! Буря скоро закончится, - ласково гладя пахнущие цветами золотые волосики, шептал он. - Вновь засветит
Оризис, и мы поедем дальше...
Тут он умолк, неожиданно поймав себя на мысли: "Куда? Куда он может ее отвезти? Где спрятать? Неужели вновь к горбуну Корнелиусу?
Другого безопасного места просто нет".
- Куда мы поедем? У тебя есть дом, жена, дети? Тогда я стану им сестричкой, - словно прочитав его мысли, спросила девочка.
- Пока нет. Но обязательно будет... Я отвезу тебя туда, где живут два маленьких принца.
- Мальчишки! Они меня станут дразнить.
- Ну что ты! Звездочка! Они будут от тебя без ума, моя принцесса...
- А сколько им лет? Как зовут?
В этот миг шум и грохот сменились пронзительным, выворачивающим наизнанку душу, сводящим с ума, звоном. Оливия испуганно вскрикнула, зажала ладошками уши. Тоже сделала и ее нянька. Барель выскочил из кареты. Кони, мотая головами, ржали, сбрасывали затыкавших уши седоков.
Звон нарастал, заглушая шум ливня, прочие звуки, перейдя порог слышимости, оставив лишь звенящую тишину.
Из серой стены низвергающейся с небес воды, явился небольшой, со спелое торинское яблоко, но неимоверно яркий слепящий шар.
Невесомый, словно мыльный пузырь, он парил в воздухе, понемногу опускаясь вниз, приближался к карете.
"Шаровая молния, - догадался Леон. - Крайне редкий, необычайно красивый, но смертельно опасный, гость. Пострашнее горшков Корнелиуса".
От недоброго предчувствия сжалось сердце. Из растерянности вывел ziriz. На сей раз, он пульсировал не предупреждающе, а как-то жалобно, просяще. В унисон с ним разволновался и Ratriz. Не понимая толком, что делает, Барель шагнул навстречу сгустку божественного огня. Выхватив из ножен меч, протянул правую руку вперед и вверх, а левой плотно прижал ziriz к мерцающему лезвию. Вначале ничего не произошло. Но затем незванный гость, словно услышал зов, не подчиниться которому не мог, влекомый непреодолимой силой поплыл навстречу Ratriz, коснулся острия. По лезвию побежали слепяще-белые волны. Ziriz ловил их, как умирающий от жажды путник в пустыне драгоценные капли влаги. Леон же словно врос в землю, превратился в статую. В эти мгновенья он сам мерцал. В черных волосах вспыхивали искры, в серых глазах пылал огонь, а вокруг головы возник сияющий нимб. Он был нигде и везде, ничто и все - грозовыми облаками, несущимися на юг к Мильскому морю, штормовым ветром, заставлявшим склонить гордые головы столетние дубы, укрывшимся в дупле и беспокойно теребившим лапками мохнатые усики мотыльком. Маленькой испуганной девочкой, смотревшей широкими глазами через открытую дверцу кареты и шептавшей непослушными, дрожащими губами: "Леон..,
Леон.., Леон...". Могучим, простоявшим тысячелетия, каменным монолитом и плывущим в кипящем от множества капель ручье хрупким, лишь утром распустившемся желтым цветком. Магическим пламенем эльфийской чаши, зажженной отдавшими свои жизни жрецами... Он увидел прошлое и проник в будущее, вспыхнул от восторга и содрогнулся от ужаса.
Неимоверная тяжесть легла на плечи. Не в силах ее удержать
Странник вначале опустился на колени, а затем упал лицом ниц.
Delfine затаив дыхание, крепко сжала руку. В пламени, на ослепительно ярких шарообразных сгустках сидели две огромные саламандры. Они сами состояли из огня, были его частью и первоосновой. "Живущие в пламени" внимательно смотрели на собравшихся у подножья Чаши представителей древней расы, слово хотели понять, зачем их призвали. Изогнув гибкие спины, лениво потянулись, повернули остроконечные мордочки друг к другу. Затем одна, стремительно ударив хвостом, подняла до самого свода сноп ярко-красных и белых до голубизны искр. Покинув фаэрболы, саламандры переплелись, растворились в пламени, чтобы возникнуть вновь, многократно выросшими. Теперь в Чаше остались лишь их мерцающие тела. Фаэрболы медленно набирая плотность стали подниматься вверх.
Пульсируя, переливались всевозможными оттенками пламени, зачаровали, заставили напрочь позабыть обо всем остальном.
Лишь губы невольно шептали бессмертные строки великого эльфийского поэта:
Волшебный танец саламандры
Мечтал я в пламени увидеть,
Познав законы мирозданья,
Хотя б на шаг вперед предвидеть.
Понять, в чем скрыта суть явлений,
Тех, что судьбой нашей зовутся,
Увидеть нити Ариадны,
Которые в клубок плетутся.
Пройти огонь, пройти и воду,
Услышать медных труб звучанье,
И прикоснуться вновь к любимой
Хотя б еще раз, на прощанье.
Увидеть взор ее волшебный,
В котором может вспыхнуть пламя,
Познать восторг прикосновенья
И поцелуй сорвать на память...
Но зря фанфары не играют,
А пламя часто обжигает.
Подобно грезам на рассвете
Мечты меж пальцев утекают.
Печаль оставят на ладонях
С тоской несбывшихся желаний.
Любви руины под ногами,
Как горький плод воспоминаний.
И только время все оценит,
Смешает радости с печалью
И бремя мудрости подарит,
Но слишком поздно, на прощанье...
- Леон, миленький! Не умирай! Ты же обещал,.. обещал, что меня не оставишь! - рыдала Оливия, обхватив руками и прижавшись к колючей щеке, лежавшего на каменном полу, Странника.
Больше никто не посмел приблизиться к его мерцающему телу.
Солдаты молча стояли плотным кольцом шагах в десяти. Лишь шум стихающего ливня да тонкий детский голосок нарушали тишину. По телу
Леона пробежала судорога, оно перестало светиться. Раздался первый, похожий на протяжный стон, вздох. На левом запястье, в такт ударам сердца, вновь запульсировал ziriz.
Барель открыл глаза. Прижал к себе то плачущую, то смеющуюся
Оливию. Сел. Посмотрел вокруг недоумевающим взглядом. И, наконец, подхватив на руки девочку, пошатываясь, поднялся на ноги.
Присутствующие благоговейно опустились на колени. Память вернулась.
Теперь Леон помнил все, даже то, что желал бы забыть - приоткрытую
Книгу Судеб.
Лошади шли тяжело. Копыта проваливались в намокшую листву, вязли в грунте. Обратно до тракта ехали вдвое дольше.
Буря прошла. Во Фракию вернулось ласковое арвудское лето. Умытый
Оризис весело сверкал с небес. Влажный воздух пропитали ароматы трав и цветов. Вновь загудели бесчисленные крылышки, подали голоса небесные певуньи. Подобрели и лица людей. Но не на долго.
Над Драконьим ущельем кружила черная туча воронья. Гнусное хриплое карканье, слышное на многие литы, предупреждало дактонцев, что их ждет впереди. Но действительность оказалась еще страшнее.
Ущелье встретило сладковато-приторным смрадом мертвечины. На разрытом зверьем и размытом дождем могильнике собрались на страшный пир серо-красные падальщики грифоны. Они, в отличие от ворон, людей не боялись, открывая зловонные, загнутые клювы, показывали синие языки, злобно шипели. Остатки гниющей плоти, кости разгребали когтями, растущими на сильных, мускулистых пальцах ног. Выбрав лакомый кусок, мгновенно разрывали острым клювом, чуть подбросив, ловили, на удивление, широко раскрывая пасти, заглатывали, взъерошив перья. Кто-то из солдат, не выдержав, стал блевать. Другой, не в силах стерпеть, выстрелил из арбалета. И вот, град болтов обрушился на стервятников. Несколько раненных птиц осталось биться на земле.
Остальные, гневно клекоча, отлетели на безопасное расстояние, ожидая, когда непрошенные гости удалятся восвояси. Некоторые на лету доедали унесенную с собой человечину.
На выходе из ущелья увидели еще одну стаю грифонов. Теперь уже не сдержался Люсьен. Швырнул один из последних, оставленных про запас, горшков Корнелиуса. Взрыв оглушил, разметал падальщиков. Но еще больше оголил могилу. Разбросал остатки человеческих тел, усилил смрад.
Лишь к вечеру страшные картины "Перевала смерти" немного стерлись в памяти. Потускнели, но до конца так и не ушли. Навсегда остались с каждым его прошедшим.
Стражник, опершись спиной на стену, мирно спал. Видавший и лучшие времена шлем съехал на глаза, под далеко не новой кольчугой мерно вздымалась украшенная многими шрамами грудь. Прикрытая длинными рыжими усами верхняя губа то и дело подергивалась, издавая булькающие звуки.
Барель тихонько проскользнул через приоткрытую дверь в прихожую.
Здесь, в кресле, уронив под ноги вышивание, дремала необъятных размеров служанка. Распущенный корсет жалобно поскрипывал, угрожая вот-вот лопнуть. Не первой свежести чепец, съехав на бок, приоткрыл лоснящийся прыщавый лоб и паклю бесцветных волос. Из приоткрытого рта капала слюна.
В господской комнате горел лишь один светильник. Но он был Леону ни к чему. Странник прекрасно видел ночным зрением. Первой в глаза бросалась огромная кровать с балдахином и столик из красного дерева.
На нем в высокой хрустальной вазе стояли три бархатистые черные розы, почему-то напоминавшие головы Трехглавого. Воздух пропитал их сладостно-дурманящий аромат. В Торинии такие дарили усопшим. Но эти, в ночной тиши, пели беззвучную колыбельную своей госпоже, мирно дремавшей на мягкой перине.
Леон бережно отодвинул вуаль. Сердце сладостно заныло: "Вот она - его мечта. Юная, свежая роза... Нет! Начинающий распускаться бутон.
Небрежно рассыпанные золотистые кудри, тонкие черные брови. Длинные, едва заметно подрагивающие в такт дыханию ресницы. Алые губы, и еще совсем по-детски тонкий носик. Белая, до голубизны, шея с пульсирующей на ней маленькой жилкой. Как он мог? Как посмел оттолкнуть при первой встрече?"
- Я знала, Леон, что ты придешь!
На ее губах расцвела улыбка. Глаза, широко распахнувшись, поразили невыносимо глубокой голубизной совершенно без признаков сна. Зовущие руки тянутся навстречу. Барель, безвольно рухнув на колени, склоняется к Салме.
- От кого ты бежишь, Странник? - сквозь томно приоткрывшиеся губы видны стройный ряд жемчужных зубов.
- От себя, Салма, от себя!
- Но ты же видел Книгу Судеб... Ты знаешь,.. так скажи мене!
Скажи! Ну же!
- Я не могу...
- Нет! Ты можешь все! Тебе служат великие Ziriz и Ratriz.
Ее нежные пальцы касаются заросшей многодневной щетиной щеки.
Через глубокий вырез ночной рубахи Леон видит уже совсем не детскую грудь. По-женски манящую, обещающую сказочное блаженство.
Поймав страстный взгляд, Салма, обхватив одной рукой Леона за шею, другой разрывает рубаху, прижимает его губы к упругому, горячему соску.
- Ты можешь все! Люби меня, и мы перепишем судьбы. Трехглавый поможет!
- Не...е...т! - пытается вырваться Барель. - Не...ет!
Перед взором проносятся пылающие города и реки крови, полуразложившиеся детские трупы, обезумившие матери, мчащийся над миром в огненной колеснице Трехглавый. Рядом с ним - смеющаяся
Салма. Императорская корона на голове...
- Да!!! Да!!! - вопит проснувшийся Ratriz, - крови... крови gnezze! Залей, утопи их мир в крови. Растопчи грязное стадо!
- Нет! - просыпается Леон и, распахнув полы шатра, выскакивает наружу. Жадно раскрытым ртом ловит прохладный воздух. С тоской затравленного ворка, смотрит на Гею. С ее полумесяца на землю медленно, капля за каплей стекает кровь. Барель прикрывает ладонью глаза, но видение не исчезает.
"До Гиньона совсем недалеко. Всего час езды и Салма будет в его объятьях. И никто, никто не посмеет ему помешать! Трехглавый не допустит! Тогда весь... весь мир окажется у их ног".
В карете раздается детский плач. Странник, стряхнув наваждение кошмара, распахивает дверцу.
- Леон! Леон! Миленький! Мне приснился страшный сон! Меня душила голубоглазая девочка с серебряными ногтями!
- Не бойся, звездочка! - Барель крепко прижал Оливию к груди. - Ей к нам не добраться. Это был всего лишь сон.
- Ты меня не бросишь? Кто она?
- Ну, конечно же, нет! Скоро будем в надежном месте. Спи, дружок, близок рассвет.
Он отдал принцессу проснувшейся няньке и отправился проверять посты.
Ночной ветерок ласково теребил сбившиеся волосы, остужал вспотевший лоб. Где-то далеко, в лесу, завел мелодичную трель соловей. Ночной жук, прогудев над ухом, улетел в сторону реки.
- Нет, Салма! Переписывать Книгу Судеб я не стану! Пусть все остается, как предначертано. Оливия будет жить и взойдет на трон.
Что же касается меня...
На границе их уже поджидал граф Драг Валлонский со своей тысячей.
Старый, заслуженный воин почтительно склонил перед Леоном седую, отмеченную многими шрамами, голову.
- Почту за честь служить под Вашим началом, Светлый Странник. Вы свершили немыслимое. Не иначе, помог сам Создатель. Приказ барона
Френсиса де Мо я уже получил.
- Благодарю, граф, за добрые слова. Что слышно в Даке?
- Даниель повел войска к межгорью. Ягур вместе с ним. Герцогиню и наследника охраняет де Фуг. Пожалуй все.
- Тогда - в путь.
Однако планы Странника поменял гонец герцогини. Валия срочно требовала Леона к себе.
"К чему бы это? - думал Барель. - Что же произошло? Интриги де
Сака или нечто другое? Придется разбираться на месте".
Но прежде он отвез к Корнелиусу Оливию, и впавшего в горячку Рене
Сейшельского.
Глянув на спящих мальчиков, наскоро переговорив с горбуном и забрав готовые "Плевки дракона", несмотря на позднее время отправился в Дак. Драг и Бармин поставили лагерь у Имперского тракта. В том месте, где начиналась дорога к "владениям" алхимика.
Леона сопровождали Люсьен и Ворк со своими людьми.
Ночная скачка закованных в броню солдат с факелами в руках... Гул копыт по тракту, храп лошадей,.. звон металла,.. отблески многочисленных огней... Что может быть приятней и милей сердцу рыцаря? Поцелуй дамы или добрый кубок охлажденного ирисского красного после боя?
Есть во всем этом некое, понятное лишь немногим, особое удовольствие.
Сила и скорость... Ветер, свистящий в ушах, развивающиеся плащи... Чувство единения, уверенность в победе, способная свернуть горы...
Ворота Дака открыли по приказу быстро появившегося Муфлона. Де
Фуг молча проводил Странника и офицеров во дворец.
Но герцогиня Леона приняла не сразу. Вместо нее вышел отец
Дафний. Леон заметил, как у него расширились зрачки, дрогнуло невозмутимое лицо. Барель почтительно склонил голову.
- Святой отец...
Тон священника был на удивление мягок.
- Сын мой, я рад видеть тебя в добром здравии. Но сердце мое исполнено печали по бессмысленно убиенным воинам. Знаю, не твоя вина. На все воля Создателя. А ты, ты исполнял свой долг. Что прислал ко мне заблудшую овцу Слависа - правильно, и за гонца благодарю. Мирские дела нам далеко не безразличны. Ибо помыслы и труды наши... Сейчас Валия принять тебя не может. Едва не отошла страдалица... Скорее всего утром...
Увидев изумленное лицо Бареля, понимающе кивнул:
- Понимаю, тебя удивило, что скромный слуга Создателя рядом с герцогиней. Каждый из нас приходит к истинной вере в свое время и своим путем. Валия пожелала, чтобы я стал ее духовником. Ну а ты, пока, ступай, отдохни. Когда сможет - примет. Покои готовы!
- Святой отец! Но время, мы теряем время...
Дафний предостерегающе приподнял правую руку:
- На все воля Создателя. Поспешность вредит иной раз не меньше, чем медлительность. Говорю ступай, отдохни. Приведи себя в порядок прежде, чем предстанешь перед очами герцогини.
Осенив Странника знаком Создателя, священник исчез в покоях
Валии. Леон, словно ожидая еще чего-то, немного постоял. Сзади послышалось нетерпеливые вздохи поджидавшего лакея. Барель невидяще брел за ним по коридорам дворца. "Быстро же пробиваются наверх слуги
Создателя. Сколько Дафний здесь? Две недели, три? А уже духовник герцогини... А скоро станет Первосвященником Дактониии и Фракии. Где бы он был сейчас, если бы я чуть припоздал на ту опушку?"
Безразлично оглядев богатые покои, велел:
- Пусть ко мне зайдут Угрюмый, Люсьен и Одноглазый Ворк. И воды, горячей воды,.. побольше - помыться.
Подойдя к оконцу, посмотрел на затаившийся Дак. Затем, тяжело опустившись в дубовое кресло, прикрыв глаза, задумался.
"На ловушку не похоже. Да и не время резать курицу, несущую золотые яйца. Чего же Валия хочет? Куда направляет ее мысли Дафний?
Конечно же, он! Несомненно, это его идея вызвать меня!"
Скрипнула дверь. Принесли медный таз и огромный кувшин горячей воды. Вместе с лакеем появилась служанка с зеркалом, гребнем и куском белого сукна.
Странник глянул в зеркало - и застыл пораженный - каждая вторая волосинка на голове и бороде сверкали благородным серебром. Вновь вернулся в кресло и прикрыл глаза: "Вот так чудеса!"
В комнату осторожно вошел Люсьен. Увидев, что господин дремлет, замер. Но Леон уже пристально буравил его взглядом. Не выдержав, юноша опустил глаза.
- Ваша милость... - дрожащим голосом спросил он, - Что-то случилось? Я провинился?
- Когда я поседел?
- Я,.. я думал Ваша милость знает... В тот миг, когда приняли небесный огонь на острие меча, умерли, а затем воскресли.
- Я воскрес?!
В комнате воцарилась мертвая тишина. Горничная и та замерла.
Появились Ворк и Угрюмый. Почуяв что-то неладное, остановились у порога.
"Живые в Книгу Судеб заглянуть не могут, - думал Леон, - значит, я побывал за чертой. Не это ли понял, увидав меня, Дафний? И что теперь? Чем еще удивит меня жизнь?"
Глянув на замерших в ожидании офицеров, устало махнул рукой.
- Пока отдыхайте. Но без всяких там... Выступить можем в любой момент. Угрюмый, останься.
Мягкие, по-детски нежные руки, по-взрослому горячие и страстные уста. Дурманящий запах черных роз... Золото волос... Печаль пронзительно голубых глаз...
На этот раз Салма молчит. Слышны лишь сдавленные стоны страсти...
Владычица ночей и грез... Королева желаний... Как разорвать ее сладкие сети? Вырваться на свободу... Вдохнуть чистого воздуха. Ах,
Салма, Салма...
За ночь Норлинг пригнал с севера грозовые тучи. Собравшись на небе, они, казалось, не хотели пускать рассвет на землю. И все же, он пришел - хмурый и тяжелый... С кровавой каймой на горизонте, со стоном ветра в крышах, и воем предчувствующих беду псов.
Странника призвали к герцогине еще затемно. В ее покоях царил унылый полумрак. Но и он был не в силах скрыть бледности Валии.
Заостренные черты лица, потухший взгляд. Руки, бессильно лежащие на покрывале, темное пятно на подушке, проступившее сквозь недавно постеленное светлое сукно. Трехглавый был уже где-то здесь, рядом.
Затаился среди многочисленных длинных теней лежавших на полу. Ждал своего часа.
Кроме него, невидимого, в опочивальне находились еще двое.
Стоявший в головах, в неизменной серой сутане, отец Дафний и чуть сутулящийся, громадный Модез де Фуг.
"Прямо настоящий муфлон", - подумал Леон, переступая порог.
- Рыцарь Создателя...
Барелю показалось, что эти слова ему послышались. Но, присмотревшись ночным зрением, увидел - глаза герцогини приоткрыты, а губы чуть шевелятся.
- Подойди ближе...
Сделал несколько шагов к постели и настороженно замер.
Губы Вали вновь дрогнули. Но звук, слетавший с них был еще слабее. Леон разобрал лишь пару слов: "Эта дрянь с ним..."
Странник непонимающе смотрел на герцогиню: "Неужели за этим звала?"
Бесцветные ресницы бессильно сомкнулись.
- Сын мой! Герцогиня совсем слаба, но дух ее просветлен.
Не громко, но очень твердо сказал Дафний. Слова его падали каплями расплавленного свинца. Да и жгли, пожалуй, не меньше.
- Она велела мне передать Вам свою волю. Так было угодно
Создателю, чтобы в тяжкие для герцогства дни его Рыцарь был с нами.
Мы в этом видим провидение божье.
Вступление Дафния Леону не понравилось. Оно напомнило прощальные речи маркграфа Гюстава.
- От Даниеля прибыл гонец. Герцог осажден войсками графа Камю в
Саке. Викрин изменил присяге и сейчас ведет своих людей на Дак.
Остановить его можешь лишь ты. Но и это не все... Нужно на время укрыть Альвена.
"Ах вот в чем дело, - ухмыльнулся про себя Леон, - еще один наследник! Похоже, весь мир рехнулся! Да и я вместе с ним".
Однако Барель не особо удивился. С некоторых пор он потерял эту способность. По мере того как события разворачивались - всплывала в памяти Книга Судеб. Но только после того, не раньше.
Предопределенность удручала, но с другой стороны, сохранялась видимость свободы выбора.
Валия зашлась кашлем. На губах выступила темная кровь.
Дафний нахмурил брови, и не дожидаясь ответа, велел:
- Ступайте, рыцарь Создателя. Вас проводит барон де Фуг, ему велено охранять наследника.
- Ему или мне?
- Такова воля герцогини, - священник, раздраженный непонятливостью Странника, не сдержавшись, несколько повысил тон. -
Пришло время, когда тайное становится явным. Он будет охранять всех четверых. Пока Вы,.. - тут Дафний испытующе посмотрел в сторону
Валии, - а мы, отправимся навстречу Викрину де Саку.
Несмотря на очень ранний час Альвен был уже готов. Наследник престола Дактонии, как и в первый раз, показался Леону похожим на девочку. "Несомненно, пошел в Валию: тонкая кость. Мягкие, миловидные черты лица, удлиненные волосы и темные, блеснувшие слезинкой, глаза. Лет двенадцать, не больше".
- Я видел тебя на дуэли, Странник. Ты не такой, как все. Дафний говорит - в тебе сила Создателя. Матушка не хотела, но я просил сам... Куда мы поедем?
- Есть у меня одно местечко для беглых принцев и принцесс... Ты,
Альвен, там будешь уже четвертым. Видишь ли, я по всей Империи собираю герцогских наследников.
- Зачем, Странник?
Баррель ответил не сразу: "Действительно, зачем?"
Вспомнив слова отца Дафния, нашел неопровержимый аргумент:
- Такова воля Создателя. Среди них, ты старший и потому поручаю тебе заботу о принцессе. Справишься?
- Принцессе? - Удивленный мальчик даже не подумал о том, что ему наследному принцу кто-то кроме родителей смеет давать поручение.
- Принцессе Оливии Фракийской. Ее родители погибли. Теперь она сирота и кроме нас с тобой о ней позаботиться некому.
- Ты же говорил, там без меня трое?
- Наследники Лотширии, а может и всей Торинии - Филипп и Власт.
Но Власт еще совсем мал, а вот от Филиппа ее и нужно защищать в первую очередь. Обещай, что позаботишься об Оливии, чтобы со мной ни случилось.
Альвен принял слова Леона чрезвычайно серьезно - по-взрослому. В голосе появилась твердость Даниеля:
- Я клянусь тебе, Странник, что буду оберегать Оливию, как истинный рыцарь.
От мальчишеской пылкости у Леона на душе потеплело.
- Ну вот и славно. Поторопимся, мой принц.
- Только пойду, попрощаюсь с матушкой.
Дафний догнал их уже у ворот крепости Корнелиуса.
"Ничего в этом мире долго тайным оставаться не может", - философски размышлял Барель, глядя на то, как сотня личной охраны
Альвена въезжает во двор.
Кум неодобрительно, из-подо лба зыркал на прибывшую карету, солдат, священника.
- Ты зачем их сюда приволок? - недовольно буркнул он, отведя
Леона чуть в сторону. - И что теперь прикажешь делать? Ягуру это вряд ли понравится.
- Солдатам твои изыскания ни к чему. Они охраняют Альвена и скоро уйдут вместе с ним. Ну а Дафния увезу уже сегодня. Скажи лучше, горшки с "Плевками дракона" есть?
- А что, пригодились? Ну-ка, пошли. Пока обустраиваются - расскажешь.
Леон просидел у Корнелиуса не меньше часа, а когда вышел во двор, то увидел, что солдаты, воспользовавшись передышкой, востанавливают силы.
Найдя Люсьена, велел забрать готовые "горшки".
- Знаешь что, положи-ка один и в мою сумку. Глядишь - пригодится...
Войдя в дом, стал искать детей. Особенно ему хотелось увидеть
Оливию и Власта. Приоткрыв дверь в залу, замер на пороге, затаив дыхание. Все четверо, обступив отца Дафния, внимательно ловили каждое его слово. Да и сам священник сейчас выглядел иначе.
Словно сбросил обязательную маску. Он по-прежнему казался строгим и аскетичным, но в глазах появились теплые искорки, а в голосе не нарочитая, а истинная доброта. Черты лица смягчились, а руки ласково гладили детские головы.
То, что он говорил, совсем не было похоже на молитву Создателю и это очень удивило Леона, впервые за последнее время.
О молодость! Чудесный дар богов!
Полет сердец лишенный всех оков!
И неуемное кипение страстей,
И ожидание счастливых лишь вестей.
Рассвета свежесть... Чистый первый луч,
Метнувшийся с небес меж грозных, темных туч,
И осветивший утро бытия,
В свои объятья принял он тебя.
И возлюбивши молодость твою
Вложил в уста волшебное - люблю!
А даровавши чистоту души,
Просил тебя: "Лишь веру сохрани!"
И пронеси ее через года,
Закону чести верен будь всегда,
Утратив часть - ты потеряешь все.
Продашь лишь кроху - ты уже ничто!
Восторг любви, безумие печали -
Надеждой счастья молодость венчали
Но сможешь пронести ли сей венец?
Иль уронив его, найдешь здесь свой конец?
Барель невольно заслушавшись, прислонился к двери. Она предательски скрипнула.
Дафний, словно поперхнувшись, умолк. Возникла неловкая пауза.
Очарование момента враз исчезло. Не видя смысла больше таиться, Леон ступил в комнату. С радостными криками к нему бросились Власт и
Оливия. Он подхватил их на руки, прижал к себе.
В глазах же Филиппа мелькнул злой огонек. Ожил Ziriz. Уже не в первый раз. Дракончик все настойчивее предупреждал об опасности.
Леон перевел взгляд на Альвена, и вновь удивился переменой, произошедшей с мальчишкой. Наследник Дактонии смотрел на Филиппа, взглядом взрослого человека. Так обычно смотрят на соперника, или на откровенного недруга.
"Кажется, не желая того, - думал Леон, опуская детишек на пол,
- я посеял зерна вражды. Всходы могут быть ужасны..."
Власт со счастливой улыбкой уже держался за Ratriz.
- Леон, ты приехал за мной? Останешься? - с надеждой в голосе спросила Оливия. Ее зеленые глаза радостно светились.
- Нет, моя звездочка. Я привез тебе еще одного принца.
- Альвена? Он хороший! Не то, что злючка Филипп!
- Барель, как долго нас тут будут держать? - раздался недовольный голос Филиппа, - в харчевне лучше кормят. Надоело. Еще и святошу привез. Из Лотширии выгнали...
Леон поймал на себе испытующе-пронизывающий взгляд, вновь накинувшего на лицо непроницаемую маску, Дафния.
"Вот змееныш! Ведь просил же не называть меня Барелем. Все делает на зло. Теперь и Дафний знает, кто на самом деле рыцарь Создателя.
Хотя, думаю, что это для него не новость".
- Придется немного потерпеть...
- Сколько можно терпеть, Барель! Надоело! Все время твердишь одно и тоже.
- Столько, сколько нужно!
- Пойдемте, святой отец, нам пора. Если, конечно, не передумали...
Уже на Имперском тракте, немного отстав от растянувшейся пограничной тысячи, Леон все же не выдержав, спросил Дафния:
- Никак не возьму в толк, святой отец, на кой Вам этот поход.
Сидели бы себе тихонько в Даке, строили храм... Ведь Ригвин не еретик... Если я не ошибаюсь, то Первосвященник Создателя своей рукой возложил на его голову императорский венец. Ну, захватит он
Дактонию,.. Вам-то что? А так, не приведи Создатель, кузен Валии под горячую руку спровадит в лучший мир заодно и Вас. Ведь не больно-то жалует...
Какое-то время Дафний ехал молча. Но затем, в очередной раз, пронзив Бареля испытующим взглядом, ответил:
- Создатель иной раз безмерен в доброте своей, сын мой. Однако нужно видеть дальше. Мне твердили, что и ты еретик, достойный костра, но я дал тебе Знак Создателя, произвел в рыцари и верю - не ошибся! Ты под его сенью творишь чудеса, и это важнее многих, часто бестолковых проповедей, хотя и без них не обойтись. Сам того не ведая, ты несешь людям веру. А Рене Сейшельский и Викрин - это шаг назад, к безверию и язычеству. А что касается опасности, то на все воля божья...
- Может оно и так. Но сейчас, святой отец, вы на стороне бунтовщиков, а граф Викрин де Сак не изменник, а верный слуга законного императора. Что Вы на это скажете?
- Век человека короток. А в поисках истины легко утратить веру.
Оценить наши деяния смогут лишь дети, а то и внуки... Кровопролитие в империи нужно прекратить, а Дактония должна непременно уцелеть.
Хватит Фракии. Простой люд не должен платить за амбиции правителей...
Отец Дафний вновь замолчал. Он и так сказал больше, чем хотел.
Удивленный неожиданным ответом Барель подумал, что разговор окончен, но священник, нахмурив брови, продолжил:
- С Викрином будь осторожен... Граф прекрасно стреляет из арбалета. Не целясь, навскидку. Попадает с двадцати шагов в империал.
- Благодарю, святой отец, за предостережение. Я буду внимателен.
К ним уже спешил Люсьен.
- Ваша милость, де Сак в трех литах.
- Ступайте, - кивнул головой Дафний, - да поможет вам Создатель.
Позицию заняли в месте, где тракт протискивался между жиденькой велевой рощицей и, поросшим колючим кустарником, крутым оврагом.
Шаливший с утра Норлинг, как на зло, после полудня, стих. Густые облака поднялись вверх. Из-за туч то и дело стал проглядывать ярколикий Оризис. Если подошедшей армии де Сака он светил в спину, весело играя бликами на панцирях и мечах, переливаясь золотом и серебром в штандартах и украшениях знати, то солдат Бареля - слепил.
Леон прекрасно осознавал недостатки позиции, но ничего поделать не мог. Случись сражение утром, все было бы наоборот.
По численности силы сторон были примерно равны. Может у Викрина на полтыщи больше, плюс за спиной - Оризис. Зато у Леона - закаленные годами ветераны, свято в него верившие и, вкусившие сладость побед, сотни Люсьена, Бармина и Одноглазого Ворка. И, конечно же, горшки Корнелиуса с "Плевками Дракона". Но как их сейчас лучше использовать, он не представлял. Швырять в мчащихся на полном скаку рыцарей? Надеяться на неожиданность, панику? Но далеко ведь не бросишь, да и ряды быстро смешаются...
Однако ничего другого пока придумать не мог.
Запульсировал ziriz, привычной жаждой крови ему отозвался Ratriz.
От чужого строя отделился рыцарь, в сверкающих дорогих доспехах на великолепном вороном жеребце. Он ехал неспеша, наслаждаясь своей силой и красотой. В каждом движении сквозили уверенность и чувство полного превосходства над прочим собравшимся здесь сбродом.
Рожок запел боевой клич.
"Викрин де Сак, собственной персоной, - почему-то сразу решил
Леон, - вызывает на поединок".
Тронув поводья, двинулся навстречу. Сближались медленно. У Бареля даже закралась мысль, что Викрин хочет начать переговоры.
Оризис, играл лучами на его доспехах, отбрасывая блики, наверное поэтому, Леон с поздно среагировал на резкое движение графа. Как и предупреждал Дафний, шагов с двадцати де Сак навскидку выстрелил из арбалета. Ziriz яростно сжал запястье. Болт угодил в грудь, отбросил назад на круп коня, заставил задохнуться от боли.
"Так вот какова она, моя смерть! В Книге Судеб вроде по-иному..."
Смотревший с небес Трехглавый плотоядно оскалил зубы, но железную колесницу придержал - еще не время...
Леон со страхом глянул на грудь, ожидая увидеть оперение болта, но вместо этого обнаружил вдавившийся в грудь, покореженный знак
Создателя.
- Испоганил, гад, подарок Дафния!
Запустив руку в привязанную на боку коня дорожную сумку, нащупал
"горшок Корнелиуса" и резко поднявшись, швырнул его в голову остановившегося коня блистательного рыцаря. Граф, как и другие в подобном случае, играючи отбил его щитом. Яркая, слепящая вспышка и последовавший за ней грохот разорвали тишину. Ударила волна горячего, густо насыщенного серой, воздуха. Конь Леона, испуганно заржав, встал на дыбы, захрапел, попытался сбросить седока.
Вцепившись в него мертвой хваткой, Барель все же удержался в седле.
Ветерок унес поднятую взрывом тучу гари и пыли. Окровавленный
Викрин, с оторванной рукой и неестественно выгнутой шеей, в почерневших, обгорелых доспехах неподвижно лежал на земле. Рядом храпел и бился в агонии, еще минуту назад полный сил красавец жеребец. Из приоткрытого рта, с булькающими звуками, выбегала кровавая пена. Он изо всех сил цеплялся за безвозвратно уходившую жизнь. Острое чувство жалости к животному, а не gnezze, охватило
Странника.
Вновь отозвался Ratriz, требуя жертвоприношения. Леон было потянулся к нему, но потом отдернул руку от эфеса. Ряды войска де
Сака дрогнули. Воспользовавшись замешательством, Странник, объехав мертвого графа, крикнул:
- Воины Дактонии! Предатель мертв. Вы же можете искупить вину и послужить Даниелю. Войска Ригвина во Фракии разгромлены, а граф Рене
Сейшельский пленен мной. Та же участь ждет и вас. Другого шанса никому не дам. Отступников ждет смерть!
- И вечное проклятье Создателя, - загремел рядом фанатически-твердый голос Дафния. Его глаза горели огнем веры, а слова звучали веско и внушительно. Невозможно было не поддаться их магической силе.
- Дети мои, - вещал он. - Создатель посылает вам возможность раскаяться и встать на путь истины. Отвергнувший его загубит свою бессмертную душу. Вы все сейчас узрели великое чудо - святой знак защитил Светлого рыцаря Создателя от подлой стрелы изменника.
Прислушайтесь к гласу божьему и будете прощены. Упокоившаяся с миром герцогиня Валия повелела ему защитить Дак и я от имени Создателя благословил его на святое дело. Снимите шлемы, помяните добром вашу госпожу и исполните ее последнюю волю. Кто станет на пути - прокляну!
Худощавый, невзрачный, на сером под стать потертой сутане муле, -
Дафний неотвратимо, как сама судьба, надвигался на войско мертвого
Викрина. В поднятой над головой руке сиял знак Создателя. Такой же, как вдавившийся в грудь Странника. Теперь замысловатый шрам останется на всю жизнь.
"Создатель поставил свое клеймо, - думал, глядя на священника,
Барель. - Теперь я его должник. Вот и не верь после этого. Дафний тоже хорош, мог бы шепнуть о смерти Валии. Но каков молодец.
Шлемы-то снимают и кланяются, кланяются..."
Почти все войско де Сака, за исключением нескольких особо близких
Викрину рыцарей и их свиты присоединились к Леону. Теперь под его началом оказалась трехтысячная армия. И вел ее Светлый Странник на помощь осажденному в Саке Даниелю.
Между поднявшимися к самому каменному своду фаэрболами сверкнула молния, за ней другая. Брызнул огненный дождь, сопровождаемый оглушительным треском. Но вот молнии слились в слепящую дугу, которая с жутким скрежетом стала понемногу опускаться вниз, разрезая пространство, сливая измерения, открывая межзвездную щель.
Первыми, будто указывая эльфам путь, в ней исчезли саламандры. За ними, ведя свое племя в новый мир шагнули старейшие, давая знать, что час Исхода пробил.
Односторонний портал будет открыт до тех пор, пока через него не переправят все необходимое, без чего не возродить могущество расы в новом мире.
А великая честь закрыть путь, по праву крови, принадлежит ему и
Delfine...
Ночь накануне сражения под стенами Сака выдалась по-дактонски холодной, хотя шаливший всю предыдущую неделю Норлинг последние дни не очень беспокоил. Видимо, соскучившись по бескрайним ледяным просторам, умчался далеко за болота и горы на север. Туда, где сияет голубизной непривычно огромный для этих широт Оризис, где можно играючи поднять в звенящий от мороза воздух мириады снежных кристалликов, где глыбы замерзшей воды напоминают горы и где живое существо уже само по себе великое чудо. Норлинг улетел, но напугал робкое дактонское лето, заставил его содрогнуться предчувствием осени. Особенно ее близость ощущалось по ночам. Усыпавшие небосклон звезды сияли по-зимнему ярко, словно желали взять реванш за дни, когда безраздельно главенствуют Тая и Гея. Цветы на лугу, собрав воедино лепестки, скромно опустили головы. Темнеющая невдалеке роща безмолвствовала. Ночные жуки и птицы затаились. Может быть, чувствовали близость Трехглавого.
Леон, поежившись, плотней укутавшись в подбитый тапировым мехом плащ, как никогда раньше, пристально смотрел на звезды.
Перед его глазами до сих пор стояла порожденная фаэрболами огненная дуга, разрезавшая привычный мир надвое. По одну сторону осталось прошлое, а по другую,.. но туда нужно еще шагнуть, преодолеть подобно эльфам невидимую грань.
Вместе с ночными видениями в мозгу, подобно рою шшелей, кружились обрывки чуждых знаний.
Оказывается их мир всего лишь один из бесконечного множества, а яркие точки звезд - иные Оризисы. Там тоже живут люди, эльфы или еще неведомо кто.
"Мы только снежинка. Малюсенькая, беззащитная, гонимая межзвездным ветром в невообразимом просторе... Одна из дорог, нет, щелей в другие миры открывается в эльфийском алтаре Rubikona
Огненными Саламандрами. Кто же в таком случае Создатель? Какова его роль? Неужели у него есть время для каждого? Спросить Дафния? Нет, он ответит что-нибудь о всемогуществе, божьей воле или непостижимости провидения. Но ведь Книгу Судеб я видел! Да и знак
Создателя меня защитил!"
Чувствуя, что вот-вот свихнется и, понимая, что найти ответ на это вопросы ему не дано, Барель переключился на дела насущные.
Проходя по лагерю между почти угасшими кострами, проверяя посты, обдумывал, как лучше провести предстоящее сражение.
Пришел к выводу, что первыми должны атаковать сакские тысячи. Не зря же он велел сохранить штандарты графа Викрина. Пусть думают, что подошли союзные войска. Тем неожиданней будет удар. Может не совсем по-рыцарски, зато, ежели получится - весьма эффективно. Пока граф
Камю разберется, что к чему, не одна сотня поляжет. Внезапный удар, вообще, может решить исход боя. Если бы все вышло, как задумано!
Одна из звезд, не удержавшись на небесах, оставляя за собой яркий свет, сорвалась вниз, за ней - другая.
Барель, заглядевшись на небо, на уходящий за горизонт полумесяц
Геи, на ущербную, необычайно скромную Таю, не сразу расслышал шаги за спиной. Резко повернулся, перед ним стоял Угрюмый.
- Ваша Светлость! Ну разве можно... вот так, одному... Да и меня напугали. Случись чего, хозяйка не простит.
- Все в порядке, Угрюмый. Пойдем к шатру. Благодарю за службу.
Давно хотел спросить. Как твое настоящее имя? Если конечно не секрет.
Слуга ответил не сразу. Словно колебался - стоит ли открывать тайну.
- Закрий, господин.
- Давно служишь у баронессы?
- Знаю ее с измальства. Еще покойная матушка велела охранять.
Леон вспомнил, что Дальмира сейчас под домашним арестом в своем имении. По крайней мере, так писал Ягур. Совсем иное сказала Валия:
"Эта дрянь с ним". Вот поди, разберись. Хотя, какое это имеет значение. Нет! Имеет. Барель помнил, а может, интуитивно чувствовал страницы тайной книги. Их судьбы в будущем обязательно переплетутся.
Только где? На плахе? В постели?
- А имение твоей госпожи далеко?
- С полсотни лит на север от Дака.
- Велико?
- Велико?! Не то слово - огромно, Ваша светлость. На западе земли де Мо граничат с Сакским графством.
"Богатая невеста", - подумал Леон, приоткрывая полу шатра.
Вслед за ним шагнули предрассветная сырость и холод. Они долго не желали уходить, и заснуть Барелю уже не удалось.
"Ну, наконец-то, - облегченно вздохнул Леон, разглядывая едва заметный дымок, появившийся над восточной башней крепостной стены
Сака. Почесывая невыносимо зудевшую от снадобий Угрюмого метку, оставленную покойным Викрином, он еще раз окинул взглядом будущее поле боя. "Ближе всего к нам торинская тысяча, за ней - рыцарские дружины Аландии, Ригвинии, а уже дальше два легиона имперских войск.
Но это далеко не все, чем располагает Ла-Даниель. Где-то в резерве императорская гвардия, Барсы Ригвинии, Герфеские Волки во главе с
Генсли. Да с такой силищей он прихлопнет нас как муху. И "Драконьи плевки" не помогут. Одно радует, что Дафний смог найти человека, знающего старые подземные ходы, ведущие в город. Судя по тому, что появился условный знак - он дошел. Вот тебе и святой отец: приручил стадо графа де Сака, отыскал драгоценного гонца, умудрился внушить целому войску, что оно воюет за святое дело, а не погрязло в бессмысленной междоусобице. И все - именем Создателя. Такие люди могут свернуть горы, обратить в свою веру целые народы" - размышлял он.
Леон поймал не себе вопрошающий взгляд Люсьена. Пора начинать.
По Имперскому тракту под штандартами графа Сакского, походным строем, с зачехленными мечами к лагерю Ла-Даниеля приближалось еще недавно дружеское войско. Торинцы с любопытством рассматривали стройные ряды пехоты, неспешно скакавших рядом, со снятыми шлемами, закованных в броню всадников. Все они сейчас должны быть в Даке. Но почему-то вернулись. Интересно, зачем? Ответ пришел практически сразу. Перестроившись в боевые порядки, сакская дружина атаковала опешивших торинцев. Раздались предсмертные вопли, проклятия, полилась кровь, захохотал Трехглавый.
Особой чести в убийстве безоружных нет, зато, это намного проще.., и быстрее. Перерезав торинцев, сакцы сходу завязали бой с успевшими немного прийти в себя, истошно вопящими: "Измена! Измена!
Смерть изменникам", - дружинами Аланских и Ригвинских баронов.
- А вот теперь пора и нам! - сказал Странник. - Люсьен, готовь своих молодцов.
- Да поможет вам Создатель, дети мои! - осенил их святым знаком
Дафний.
Граф Драг Волонский с ветеранами пограничной тысячи потеснил ряды имперских баронов. Немалую лепту внесли и "горшки Корнелиуса".
Сражение в любую минуту грозило превратиться в резню. Но тут, граф
Камю развернул легионы. Теперь отступать пришлось уже Светлому страннику. Численный перевес был настолько велик, что не помогали взрывающиеся то тут, то там "Драконьи плевки". Угроза разгрома нависла над войском Леона. Сотни Бармина и Одноглазого Ворка он так и не задействовал. Роли они не сыграют, а на случай отступления, тем паче бегства, пригодятся. Одно проигранное сражение еще не конец кампании. Важно сохранить войско. Сам Леон участия в битве, несмотря на настойчивые требования Ratriz, не принимал. Наблюдал за происходящим с небольшой горки. "Почему же медлит Даниель", - или гонец не дошел?
Ответом на его немой вопрос стали звуки рожков, запевших боевой клич Дактонии. Из распахнувшихся городских ворот могучим стальным клином ударила гвардия Дака. Сам герцог, в сверкающих серебром и златом доспехах сражался в первых рядах.
"К чему такое безрассудство? - успел подумать Леон. - Хочет зажечь личным примером? Ищет смерти? Ведь Камю пришел за ним. Но зачем? Исход битвы предрешен! Ла-Даниель теперь не устоит!"
Тут произошло то, что предвидел, а возможно, вспомнил, Светлый
Странник. Перед тем, как отступить, граф Камю нанес еще один, последний удар. Прорвавшиеся под прикрытием тяжелых рыцарей арбалетчики, выпустили все болты в одну цель - герцога Дактонии. В мгновение ока он стал похож на ежа и рухнул наземь.
Минутная растерянность дактонцев позволила Ла-Даниелю хоть как-то выровнять ряды и предотвратить беспорядочное бегство. Теперь он поспешно отходил к Межгорью. Леон оказался на распутье: то ли догонять Камю, то ли остаться у стен Сака. Разрешил сомнение посыльный барона Френсиса де Мо - Ягур извещал, что герцог Даниель
Дак мертв, а ему, Леону Страннику, пожалован титул графа Сакского и поручено возглавить дактонское войско. Но дальше Межгорья не ходить и границу Дактонии не пересекать.
Весь день Леон преследовал остатки отступающей армии Камю, но в бой не вступал. Уже в сумерках достигли Межгорья. Здесь Странника поджидала неприятная неожиданность. Границу перекрывали имперская гвардия, Барсы Торинии, Волки Герфеса.
У Бареля дрогнуло сердце - "Уж теперь-то поражения, наверняка, не избежать. Их сомнут и перережут без особого труда". Но, хвала
Создателю, дани Трехглавый сегодня больше не получил. Две армии замерли в напряженном ожидании. Их разделяла всего лита... Теперь настал час весьма вовремя подоспевшего Ягура. Начались переговоры, длившиеся почти неделю и завершившиеся заключением Сакского мира.
Да, Леон до сих пор помнит все! После встречи с шаровой молнией, он утратил драгоценный дар богов человеку, - способность забывать.
Все было как будто вчера: осунувшееся лицо и печальные глаза
Ла-Даниеля Камю. Яростный взгляд отца Профния, которым он жег не столько их с бароном де Мо, сколько невозмутимого Дафния... Так и неудовлетворенные требования Торинии о выдаче беглого преступника
Леона Бареля и сыновей мятежного Гюстава Лотширского. Их обмен на жизнь столь удачно плененного Рене Сейшельского... Признание верховной власти Ригвина, и особого статуса Дактонии и Фракии.
Согласие императора на ранний брак Альвена и Оливии, опекунство
Ягура до их совершеннолетия. Другие, не оглашенные пункты договора.
То, как вступил в принадлежащий ему отныне Сак".
Графский дворец, сотни лит земли с местечками и селами.
Изумленные глаза Люсьена и Бармина при виде баронессы Дальмиры де
Мо, ставшей вскоре графиней Сакской и много, много другого. Теперь всего не перечесть.
Лишь сам Светлый Странник изменился мало. Казалось, время над ним не имело власть. Только серебряных волос стало чуть побольше. А может, и нет. И его ночами по-прежнему владели колдунья Салма да сияющий золотистым светом Эльфийский Рубикон.
*Эпилог*
Прилетавший раз в триста лет Небесный Дракон всегда приносил с собой беду. Некогда, в древние времена, лишил могущества и отправил скитаться в иные миры древнюю расу эльфов, превратил в прах их волшебные города, позволил gnezze заселить мир, истребить, словно стаю летучих мышей, непримиримых врагов - драконов; забрал с собой золотистый сияющий свет Оризиса.
Час Дракона - время великих перемен. Время низвержения богов и крушения империй.
На восточной терассе белокаменного замка, застыв, словно один из эльфийских богов Рубикона, стоял Леон Барель, граф Сакский, Светлый
Странник, защитник Межгорья Дактонии, Великий воин, могущественный феодал, родственник самого барона Френсиса де Мо, спаситель красавицы-герцогини Оливии, воспитатель и опекун наследников не существующего ныне маркграфства Лотширского. Любимый друзьями и ненавидимый могущественными врагами. Стоял и смотрел, как Небесный дракон, играя, сбивает звезды с небес и они яркими искрами сыплются вниз, словно огни фаэрбола, рожденного пламенем Рубикона.
Пламенем, в котором танцевали волшебные саламандры...
Последнее время Леон все чаще мысленно возвращался в прошлое. Вот и сейчас он видел себя совсем молодым, стоящим на колене перед, похожим на покойника, маркграфом Лотширским, и произносящим безумную, непосильную клятву: "Честью дворянина, кровью матери и душой отца клянусь до последнего вздоха защищать ваших детей! Выжить и вернуть Филиппу или Власту маркграфство Лотширское".
Что ж, видать пришло время перевернуть и эту, пусть даже его последнюю страницу из Книги Бытия. Исполнить старую клятву.
О молодость! Чудесный дар богов!
Полет сердец лишенный всех оков!
И неуемное кипение страстей,
И ожидание счастливых лишь вестей.
Рассвета свежесть. Чистый первый луч,
Метнувшийся с небес меж грозных, темных туч
И осветивший утро бытия,
В свои объятья принял он тебя!
И возлюбивши молодость твою,
Вложил в уста волшебное - люблю!
А даровавши чистоту души
Просил тебя - лишь веру сохрани!
И пронеси ее через года,
Закону чести верен будь всегда,
Утратив часть - ты потеряешь все,
Продашь лишь кроху - ты уже ничто!
Восторг любви, безумие печали
Надеждой счастья молодость венчали
Но сможешь пронести ли сей венец?
Иль уронив его, найдешь здесь свой конец!
*Танцующая в пламени*
*Книга ІІІ*
Холодный ветер - губит орхидеи,
Колючей розе - грозы не страшны,
Как редко в жизни нас судьба лелеет!
Гораздо чаще дарит нам шипы!
Она готовит много испытаний,
Насмешек всех ее не перечесть!
Порою годы горестных скитаний,
А иногда, обманчивую лесть.
Она поставит массу лабиринтов,
Один пройдешь, иной уж впереди.
А упадешь в пути - не пожалеет!
Ведь за тобой другим еще идти!
Судьба! Судьба! К кому ты благосклонна?
Как далеко хранишь свою любовь?
Вот ты жестока и уже караешь,
А через час - улыбку даришь вновь!
Вперед, друг мой! Осилит путь идущий!
Лишь он имеет шансы на успех.
И обречен - несущий взгляд потухший
Без страсти и борьбы - победы нет!
И не кляни в своей беде судьбу ты!
Она, лишь отраженье бытия.
Запомни! Что осилит путь идущий
И шанс имеет каждый - ты и я.
Холодный ветер - губит орхидеи,
Колючей розе - грозы не страшны,
Как редко в жизни нас судьба лелеет!
Гораздо чаще дарит нам шипы!
*Пролог*
Мохнатый с желтым брюшком и отливающей бронзой спинкой шшель, натужно гудя, перелетал от цветка к цветку. Розы испуганно вздрагивали от прикосновения и роняли наземь благоухающие волшебным ароматом росинки. Все они одинаково прекрасны: белые, как чистый торинский снег, розовые, как румянец смущения подарившей первый поцелуй девушки, красные, как горячая человеческая кровь или обжигающие языки пламени, и даже черные - похожие на безжалостные глаза Трехглавого, уносящего души усопших в потусторонний мир. Как выбрать среди них ту единственную и неповторимую, которая позволит вкусить сладость нектара, очарует, подарит ни с чем не сравнимое блаженство, осыплет лапки и усики пыльцой, заставит позабыть обо всем на свете.
"Если останется на белой, - думала, затаив дыханье, и сильно сжимая в ладони небольшой медальон с зеленым камнем, необычайной красоты девушка, столь чрезвычайно похожая на исчезнувшую семнадцать лет назад Лавру Торинскую. Такой же дивный стан, тонкая талия, высокая грудь, неповторимые черты лица, нежная бархатистая кожа, крылатые брови, алые губы, неожиданно темно-каштановые кудри и удивительные сияющие светло-карие глаза, мгновенно темнеющие до черноты в моменты гнева... Приглянется розовая - свершатся мои чаянья и надежды. Красная - встречу свою любовь".
Но шшель, отлетев чуть в сторону, остановился на одинокой черной бархатной розе. Будто все еще сомневаясь в правильности выбора, вначале сел на прогнувшийся от внезапной тяжести листочек. Смущенно потер лапками, ставшими враз мокрыми от росы, похожие на малюсенькие ветки вели усики. Те возбужденно вибрировали не в силах оторваться от чарующе-сладкого аромата избранницы. Казалось, шшель знал, что нектар любимицы Трехглавого его погубит. Сладкий яд лишит разума, закружит мохнатую голову, перевернет мир вверх тормашками... Ну а после безудержного воздушного танца, пытаясь утолить нестерпимую жажду, он утонет в хрустальном ручье - журчащем сразу за часовней
Перуна. Но преодолеть зов черной сирены было выше его сил. И вот, раздвинув лепестки, шшель погрузился в океан безумия.
Софья дождалась, когда, испив чашу Забвения до дна, он выбрался на волю. Загудел, зажужжал, и неудержимо устремился ввысь, навстречу сияющему над горизонтом Оризису. Задумчиво посмотрев ему вслед, девушка прикрыла глаза, слезящиеся от слепяще-яркого света.
"И все же, что меня ждет?"
Гаданье явно не задалось: не утешило, а лишь подтвердило так часто посещавшие в последнее время недобрые предчувствия. Отец слабеет с каждым днем. От прежнего могучего рыцаря, герцога Фергюста
Торинского ничего не осталось кроме казавшегося еще длинней, на осунувшемся лице присущего всем наследникам Тора носа, так похожего на клюв орлана, да живых, всегда грустных глаз. Ни былой силы, ни былой осанки. Золото волос и бороды давно сменилось серебром.
Высохшая, пожелтевшая кожа шелушилась и обсыпалась. Некогда перекатывавшиеся железными шарами мышцы превратились в тонкие жилы, а твердая поступь - в шаркающий старческий шаг. То, что отец, пройдя через проклятые земли урочища Саламандр, до сих пор жив - просто чудо. Возможно, его защищает чудесный меч Перлон или духи великих предков? Не зря же он, навестив могилы друзей, каждый день идет в часовню Перуна. Ведет с ним нескончаемые безмолвные беседы иль вспоминает бесследно исчезнувшую жену?
Герцогиня Лавра... Мать...
Ее Софья совершенно не помнит. И не удивительно, ведь она была тогда еще совсем крохой. Лишь на маленькой гравюре, с которой ни на миг не расстается отец, она видела ее лицо. Но сердце молчало, а душа оставалась нема. То ли не хватило таланта придворному художнику, то ли ей не дано понять, что он хотел донести, а отец и
Жане в один голос твердят, что она очень на нее похожа.
Софья не раз, глядясь в зеркало и вспоминая портрет, пыталась представить себе Лавру. Да вот только ничего не выходило.
А вот сны... Они вдруг стали беспокойными. Неясные образы будоражат, куда-то зовут. А теперь еще и огненные кошмары... Сегодня ночью ее пытались сжечь на костре. Видать не зря Жане умоляла не трогать оставленных Лаврой чаш, подсвечника, книги. Напрасно не послушалась. Нужно было показать их Мартину, посоветоваться. Ведь он в таких делах разбирается. Не зря изучал на востоке науки и магию, вот только ему недосуг. Отец в последнее время почти отошел от дел, все свалил на его плечи.
А в герцогстве ой как неспокойно: в Лотширии смута, в Торе все чаще мелькают столь ненавидимые отцом мышино-серые рясы. Тревожно и на дорогах. То и дело шалят "степные ворки". В соседней Дактонии набрал силу заклятый враг Леон Барель. Ныне граф и рыцарь Создателя.
Во дворце царит уныние и запустение. Одним словом - тоска. Ни балов, ни пиршеств. Везде молчаливая, угрюмая стража. Правда, иногда появляются послы, да наездами - торинская знать. Но отец, как правило, времени для них не находит, живет в своем замкнутом мирке.
Жане твердит, что в других столицах по-другому - шумно, весело.
Жизнь бьет животворным ключом...
Послышавшиеся невдалеке голоса отвлекли Софью от грустных мыслей.
По вымощенной мрамором дорожке, ведущей к дворцовой часовне Перуна, не спеша, шли отец и граф Макрели. Мартин хмурился, в чем-то убеждал
Фергюста. Тот молчал, словно не слышал.
До Софьи доносились лишь обрывки фраз:
- ...больше оттягивать нельзя,... мой герцог, может быть поздно,.. - и, наконец, вялое отца: уже в Лотширии воевали... да и в
Дактонии положили не одну тысячу... Император еще молод, боги милостивы, переборет хворь... Барель лишь того и ждет...
Мартин с ним не соглашался, настаивал и, похоже, все-таки убедил, а может, тому просто надоело спорить. Фергюста ждала встреча с
Перуном, и он хотел войти в часовню просветленный духом...
В тот же день на небосклоне появился Небесный Дракон...
*Часть І.*
Все ночи двойного полнолуния прекрасны и неповторимы. Каждая несет в себе особый, дивный аромат, свою магию. В году их всего четыре: зимняя, весенняя, летняя и осенняя. Они как бы венчают пик поры, обостряют до предела чувства и желания. Может поэтому, и воспринимаются, словно божественное откровение.
Зимой, в разгар морозов, когда небо столь высоко, что свет далеких звезд с трудом пробивается сквозь дымку, а Тая и Гея укутаны призрачным покрывалом, в душе поселяются первозданные тоска и тревога. Лунные тени слабы и едва уловимы на белом снегу. Порой, кажется, что это души усопших, покинув потусторонний мир, явились к живым, и, вспоминая о минувшей жизни, ищут себе пристанище. В такие ночи свершают брачный обряд ворки, чья любовь еще страшнее злобного нрава. Не многие могут похвалиться, что видели их свадебный танец.
Этой ночью сияет лишь надежно скрытое от людских глаз за перевалом Смерти - урочище Саламандр. Привычный зелено-желтый сумрак сменяется ярким ядовито-оранжевым свечением, сквозь которое то и дело проносятся синие, красные, а порой и слепяще-белые искры.
И безмолвие - абсолютное полное - ни хлопанья крыльев, ни рыка зверя. Даже владыки этих мест ворки и те не видны. Находят себе иное брачное ложе.
Весеннее полнолуние - праздник возрождения природы. Зима уже безвозвратно ушла, холода позабыты. Облик лун чист и лучезарен, светел и весел. Благоухающий ароматом многоцветья воздух звенит трелями певуний, пьянит и сводит с ума. Благодатная пора поэтов и влюбленных, нежных признаний и страстных восторгов.
Осеннее двойное полнолуние еще хранит остатки летнего тепла, щедрости природы. Поражает воображение близким, заполненным мириадами ярких звезд, небом. Кажется, что к ним этой ночью можно дотянуться рукой. Воздух насыщен запахом сухих трав и зрелых плодов.
Особым, больше похожим на плач, прощальным пеньем птиц, собирающихся в стаи и готовящихся покинуть родные места, улететь в теплые края за далекое Мильское море. И вот, уже явившийся незваным, как сборщик податей, колючий Норлинг несет вслед за ними быстро желтеющие листья.
Но летнее двойное полнолуние не сравнимо ни с чем. Ночь демонов, ночь волшебства. Дивная пора, когда воздух наполнен серебряным звоном, а Тая и Гея так велики и ярки, что становятся незаметны даже привычные пятна. Двойные лунные тени: одна - длиннее, другая - короче, удивительно плотные, напоминающие мифических существ, живут по своим неведомым законам. Расцветают гортензии Ведьм, сводя с ума сладким колдовским ароматом, распускаются столь любимые Трехглавым бархатные черные розы, наполняются кроваво-яркими красками бутоны
Драконьих Чаш...
Перечеркнув небо, светящееся плотью Небесный Дракон проложил нерукотворный мост от Геи к Тае. По нему, наверное, идут Небесные
Скитальцы, то и дело, роняя вниз звездную пыль, превращающуюся в огненный дождь. Хвала богам, что капли не долетают до земли.
Необычайно сильный ночной аромат роз кружит голову, будоражит кровь. Каждый удар сердца отдается в висках.
Звенящий серебром колокольчиков лунный свет делает сумрачный парк неузнаваемым, населяет призрачными чудовищами, тревожит воображение шорохами, жалобными вздохами. Едва слышимый ветерок ласкает листву, шевелит лепестки роз. Где-то поблизости запел соловей, выводят замысловатые трели, не желающие уступать ему, сверчки.
По мраморной дорожке, ведущей к часовне Перуна, тихо ступая, едва сдерживая взволнованное дыхание, похожая на мифическую ночную Фею
Эльфов, идет Софья. Единственная дочь и наследница герцога Фергюста, величаемая в народе Розой Торинии.
Рядом с ней статный худощавый юноша. Глаза его сияют от восторга и любви, а к груди он судорожно прижимает драгоценную ношу: завернутые в чистое сукно две серебряные чаши с изображением танцующих саламандр, подсвечник и тяжелую, оправленную в неведомый металл древнюю книгу. Он вне себя от счастья. Еще бы! Ему, сыну купца, пусть даже главы гильдии, Леону Юргису, выпала невиданная честь! И все благодаря сестре Янине, помогавшей доверенной служанке принцессы - Жане. Она ввела его в замкнутый мирок Софьи. Упросила самого графа Мартина Макрели назначить пажом, разрешить сопровождать на прогулках. Дневных прогулках! А тут, довольно-таки не близко и без охраны! Узнай только он, что позволил себе слуга этой ночью...
Не сносить головы! И пусть он даже не прикоснется к Софье... - об этом не может быть и речи! Все равно готов заплатить за мимолетное счастье самую дорогую цену.
Каждый ее шаг: колыхание шелков, шевеление скрепленных золотой заколкой каштановых кудрей - отдается в душе томленьем и сладкой болью. И не важно, что никогда не будет обладать ею...
Быть рядом - вот наивысшее блаженство.
Ночную песнь нарушили тяжелые шаги парковой стражи. Пришлось укрыться в темноте боковой аллеи за кустом. Сюда не доставал ни свет лун, ни зажженных фонарей. Леон невольно касался девушки плечом, слышал аромат ее дыхания. Шаги стихли. Софья привстала, желая выглянуть, подняла руку, и, тихонечко ойкнула. Невидимый шип черной розы уколол палец до крови. Девушка слизнула соленую капельку, но на ее месте мигом появилась другая. Быстро не остановить. Роза-то черная!
Охранявший часовню Перуна стражник мирно дремал. Вино, переданное
Яниной, дошло до адресата. Тяжелая дверь беззвучно отошла в сторону и так же безмолвно встала на прежнее место.
И вот они в святилище, столь любимом Фергюстом, волей Лавры поднятом из руин. Привычный сумрак нынешней ночью отступил. Поэтому нужды в слабо мерцающих масляных светильниках не было. Свет лун, падающий на алтарь сквозь хрустальний фонарь потолка с двух сторон, слился воедино на изображении Перуна и замершей у его ног, отлитой из червонного золота, саламандры. Диадема на голове бога светилась, драгоценные камни сияли, притягивали взор. Особо выделялся огромный изумруд. Он даже изменил свой цвет - стал светло-зеленым, бездонно глубоким, с золотистыми и красными искорками внутри.
Глаза Перуна, как никогда прежде, казались живыми, и неодобрительно взирали на поздних и незваных визитеров. Казалось насмешливо рассматривая, испуганно замерших у входа, девушку в голубых шелках, и юношу, в темно-зеленом с серебряными пуговицами камзоле.
Первой пришла в себя Софья, упрямо тряхнув каштановыми кудрями, подошла к алтарю. Повернувшись к Леону нетерпеливо, призывно махнув рукой, она решительно завладела свертком. Раскрыв книгу на заложенной странице, стала пристально вглядываться в рисунок. Затем, поставила Чаши напротив равнодушно наблюдавшей за ней саламандры.
Вновь посмотрела на гравюру, немного их повернула. Вставила свечу в
Драконий подсвечник, зажгла от светильника, разместила в указанном месте. В одну из Чаш положила оставленный Лаврой амулет с зеленым камнем и замерла в ожидании. Заинтригованный происходящим, Леон стоял чуть поодаль, у стены, и неотрывно смотрел на свою богиню.
Ждали минуту, другую... Ничего не происходило... Так бы ничем
"колдовство" Софьи и завершилось, если бы она, желая еще чуть-чуть поправить Чашу, не уронила в нее каплю крови из уколотого черной розой пальца и не испачкала Драконий подсвечник. Кровь в Чаше внезапно вскипела, превратилась в маленькое белое облачко. Рубиновый глаз Дракона Забвения удивленно мигнул, наблюдая, как оно стало неспешно подниматься вверх. Открылась зубастая пасть, показался раздвоенный язык, ловко слизнувший остатки крови с ожившей, сверкнувшей обсидиановыми чешуйками, шеи. Пламя свечи многократно выросло, взметнулось к своду, разорвало привычный мир. Реальность дала трещину, сместилась, соприкоснулась и слилась с иным измерением. Алтарь, ступени, испуганно застывшую Софью окутала полупрозрачная дымка. Леон бросился к ней, но натолкнувшись на невидимую преграду, отлетел назад, упал на пол, сильно ударившись головой. Свет померк в его очах.
Мир вокруг Софьи разительно менялся. Дракончик, обретя истинную плоть, оставив подсвечник перелетел на верхнюю ступеньку, поближе к
Саламандре. Та, недовольно отмахнувшись хвостом, пристально уставилась на находящуюся в полуобморочном состоянии девушку.
Дракончик, недовольно щелкнув зубами, перелетел на щит. И без того поражающая иллюзорностью изображения мозаика алтаря, преображалась.
Повеяло свежестью, теплый ветерок, несущий запах роз, нежно прикоснулся к каштановым кудрям, осушил проступившие на лице росинки пота. На ступеньки пала двойная тень Перуна, отброшенная сияющими за его спиной полными Таей и Геей. От алой розы, которую бог держал в руке, оторвался лепесток и, кружась, опустился к ногам Софьи. В зеркале щита отразилась саламандра. Золото ее чешуи стало наливаться огнем, словно впитывая его из гаснувшей свечи, но глаза по-прежнему оставались черными, отражали бесконечный мрак бездны. Они завораживали, манили, противиться их зову было невозможно... И Софья кинулась, словно в омут, как одурманенный шшель в гибельные объятия любимицы Трехглавого, черной бархатной розы. За темнотой ее ждало пламя. Невыносимо жаркое, но в то же время, восхитительно ласковое и родное. Вмиг сгорели шелка, расплавилась золотая заколка. Обретя свободу, кудри рассыпались по плечам, закрывая грудь, и тоже превратились в огонь. Теперь она было его частью. Сознание взметнулось фейерверком искр, сверкнуло дугой молнии, поджигая тысячелетний дуб, плясало дикий танец, пожирая деревянные стены крепости, нещадно жгло младенца в колыбели, грело холодной осенней ночью путников у костра, освещало путь в ночи.
Сущность свернулась в огненный шар, несшийся сквозь низвергающиеся с небес потоки воды. Огромная пещера. Много вооруженных, одетых в железо, людей и карета. Рыцарь, протянувший навстречу меч. Да как он смеет становиться на пути Первозданного
Огня! Стихии, породившей и удерживающей в равновесии мир, отделяющей реальное от потустороннего! Ничтожный смертный! Что он о себе возомнил?! Пройдя через острие, ударила в грудь, остановила трепетное сердце, призвала Трехглавого, отворила путь в Мир теней.
- Не тебе судить! Его час еще не пробил! Знай свое место,
Саламандра! - грохочет грозный голос.
Боль пронзает и разрывает...
Создатель в гневе. По незнанию, она коснулась запретной зоны, нити судьбы, сплетенной по его воле Ариадной. Затронула не зависящие от нее причинно-следственные связи. Едва не изменила будущее.
Теперь пламя уже не ласкает - сжигает. Но появившаяся тетушка
Нико, ударив огненным хвостом, успевает вытолкнуть в иную реальность. В ушах еще долго звучит ее голос:
- Глупышка, как же ты неосторожна!.. Детям нельзя играть с огнем!
Леон, покачиваясь, сел. Перед глазами еще предательски колыхались стены часовни. Пришлось опереться одной рукой о пол, другой нащупал на затылке огромною шишку. Голова звенела словно медный котел, тошнило.
"Софья! Что с ней! Как же я мог!" Неуверенно поднявшись на ноги, осмотрелся. Возле ступеней, ведущих к алтарю, белело девичье тело.
"Она мертва!" - ужаснулся юноша.
Волосы на голове зашевелились, сердце оборвалось. Превозмогая волнами накатывающуюся дурноту, на ватных ногах подошел к Софье. Она лежала на боку, подтяну колени к груди. Из полуоткрытых глаз сбегали бриллианты-слезинки, алые губы, подрагивая, что-то тихонько шептали.
"Хвала богам! Жива и, кажется, невредима! Но почему нагая? Где одежда?" - изумился юноша.
Страх уступил место смущению, а на смену ему пришел жгучий стыд.
Леон обвел глазами помещение, ища, чем бы прикрыть Софью, но безуспешно. Платья нигде не было видно. Как ни старался юноша, но не смотреть на девушку не мог, словно чувствуя - подобное не повторится.
Наконец, он разобрал слова, слетавшие с ее губ: "Тетушка, тетушка... прости меня, я не хотела".
Леон наклонился к ней ближе и увидел, как по нежной девственно упругой груди пробежала золотистая саламандра, и застыла на плече.
Юноша крепко зажмурил глаза, надеясь, что она исчезнет. Но не тут-то было, "танцующая в пламени" осталась на месте. Зато пришла в себя госпожа, недоуменно взглянув на пажа и обнаружив свою наготу, гневно крикнула:
- Да как ты смеешь! Смерд! Велю засечь!
- Ваша светлость! - отшатнувшись, словно от удара, отводя глаза в сторону, срывающимся голосом прошептал Леон. - Я не знаю,.. не знаю, где Ваше платье. Когда Ваша милость колдовали, я стоял у стены,.. думал Вы мертвы...
Видимо память к девушке понемногу возвращалась. Забыв о наготе, она присела на ступеньку, задумалась. В поисках заколки провела рукой по волосам. Приняв решение, посмотрела в сторону отвернувшегося Леона.
Теперь ее голос звучал уже мягче.
- Я не сержусь на тебя. Ты ни в чем не виноват. Наоборот, заслуживаешь, награды и не будешь забыт. Не бойся! Снимай одежду.
Оставь только нательную рубаху. Забирай Чаши, подсвечник, книгу.
Пора обратно.
Склонившись к Чаше, достала оттуда подарок матери. На миг остановила взгляд на подсвечнике, из которого исчез Дракон Забвения, и почти не удивилась, найдя его на зеркальном щите Перуна. Так же, как и тому, что на алой розе в руке бога не хватало одного лепестка.
Юноша не мог видеть этих перемен поскольку, отдав госпоже свое платье, мастерил из рубахи набедренную повязку.
Возвратились во дворец без приключений. Вошли через неохраняемую часть, где жили слуги.
Перед тем, как скрыться в комнате Жане, Софья испытующе-пристально посмотрела Леону в глаза, словно решала как поступить.
- Я не стану говорить о том, что нужно забыть сегодняшнюю ночь.
Ты просто обязан молчать. Для своего же блага! Любое неосторожно оброненное слово означает для тебя мучительную смерть. А за верность я пожалую тебе дворянство. А теперь, уходи! И не появляйся на глаза до тех пор, пока не призову. До утра останешься у Янины. Объяснять ей ничего не нужно. Проболтаешься - велю вырвать язык.
Дверь в комнату сестры, чуть слышно отворилась. Янина не спала.
Вскочив с постели, бросилась к брату. Огонь тускло горевшего светильника отразился в ее расширенных зрачках.
- Леон! О боги, что с тобой? - несмотря на изумление, и страх, она держалась молодцом, говорила шепотом.
Сестра была на него совсем не похожа - полновата, лицом пошла в отца. Но брата, как и мать, безумно любила. Наверное, компенсируя прохладное, если не сказать равнодушное отношение Азиса.
- Тихо, сестренка, тихо! Не шуми! Все, похоже, обошлось. Если будем помалкивать, то никто не узнает...
- О чем, Леон?
- Да ни о чем, ты давай, - ложись... Утром принесешь одежду. А я пока немного посижу.
Сестра одернула ночную рубаху, прикрывая выглянувшую в прорезь грудь. Вначале она было обиделась на брата. Но умом, в отличие от красоты, боги ее не обделили. Оценив всю деликатность, а может и опасность ситуации, молча шмыгнула в постель.
Леон же, погасив светильник, сел на стул и тупо уставился в темноту.
"Смерд! Засечь!" - до сих пор звенели в ушах слова Софьи.
Ведь он и так готов отдать за нее жизнь. Неужели всегда так и останется в глазах принцессы ничтожным рабом.
"Награжу, пожалую дворянство! Проболтаешься - сдохнешь, как собака. Нет, не так она уж "благородна". Сказала как-то иначе. - Для твоего же блага, иначе - мучительная смерть. Да и так, для пущей надежности, скорее всего подсыпят яда. Янину, как ненужного свидетеля, тоже не пощадят. Что же делать? Бежать? Тогда точно уж несдобровать! Исполнять приказы Софьи, затаиться и не высовываться, пока не позовет".
Приняв решение, юноша на ощупь нашел кровать, на которой лежала, притворяясь спящей, Янина. Лег рядом и прикрыл глаза... "Утро вечера мудреней".
А утром в Торе случился переполох. Убиравшая часовню Перуна служанка обнаружила возле ступеней алтаря вплавившиеся в мрамор капли металла. Как ни старалась, не смогла их подковырнуть, о чем, вернувшись во дворец, рассказала старшему лакею. Тот поспешил доложить дежурному офицеру. Убедившись, что слуги сказали правду, недоверчиво поковыряв не поддающиеся золотые капли, служивый сразу направился в казарму, где отсыпались после смены подчиненные.
Растолкав стражника, стоявшего ночью у входа в часовню, внюхавшись в запах перегара, недовольно поморщился:
- Сколько раз тебя предупреждали, Ларк! Не пей! Не нажирайся, скотина, на посту! Вот теперь придется тебя повесить! Ну-ка, вспоминай, бездельник, кто заходил в часовню.
Тот, еще толком не проснувшись, ошарашено таращился на офицера.
- Да я!... Да я...
- Лучше тебе все припомнить самому. Чтобы не прибегать к помощь палача... Ну а потом, повесят мерзавца. Ну что, в твоей ослиной башке немного прояснилось?
- Да никого не было! Могу поклясться на алтаре! А случилось-то что, Ваша милость? Убили кого, иль что украли?
- М-м-да!.. Ну, хорошо! Из казармы пока не выходи. Да и покопайся в своем паршивом горшке, может, чего вспомнишь.
Опросив остальных солдат, охранявших дворец, часовню, башню
Перуна и прилегающий парк этой ночью, но так ничего и не узнав, неохотно побрел к капитану дворцовой стражи. Тот, только недавно выбравшись из объятий дородной служанки, вначале близко к сердцу новость не принял.
- Подумаешь, какие-то капли на полу. Никто и не заметит.
Велел их молча отковырять. Но немного погодя, все же решил посмотреть сам. Зашел в часовню, глянул на алтарь, да так и застыл
- на щите у Перуна сидел обсидиановый дракончик.
Еще не веря своим глазам, подошел поближе и стал пристально рассматривать мозаику. Недосчитался лепестка на розе, отметил несколько иное положение лун и, о боги, заметил не существовавшего ранее облачка на небе. Опустив глаза, увидел злополучные золотые капли. Не удержавшись, присел, прикоснулся пальцем. От мысли, что самовольно велел их убрать, стало дурно. Случившееся ночью - вне человеческого понимания. Это и плохо и хорошо. За божественные происки он и его солдаты не в ответе. А вот срочно доложить графу
Мартину Макрели, а то и самому Фергюсту просто необходимо.
В часовню набилось полно народу. Придворный астролог уже связал обсидианового дракончика с небесным, появившуюся тучку на небе с грядущими бедами, а потерянный лепесток с упадком рода Фергюста, но при этом, весьма благоразумно помалкивал. Кто отблагодарит и заплатит за дурные вести? Полубезумный герцог? Его фаворит граф
Макрели? Пришел Час Дракона, и пока не поздно нужно затаиться и переждать до лучших времен. И звездочет, стараясь не привлекать к себе внимания, вышел вон из часовни. Остальных зевак разогнала герцогская охрана, очистила место для подъехавших Фергюста и Макрели.
Как и много лет назад бывший пустырь, а теперь роскошный розовый парк с башней и часовней Перуна оцепила двойная цепь солдат.
Леон в это время, вперив взгляд в мостовую, и никого не замечая, брел домой. На нем вновь был зеленый камзол с серебряными пуговицами. Еще до рассвета его вместе с кошелем, в котором лежало десять полновесных золотых империалов с ликом Ригвина, принесла Жане и молча бросила на пол.
"Словно кость собаке! - подумал Леон, - Что было бы со мной, поймай нас ночью стражники? Или, того хуже - грабители. Те не стали бы разбираться, что за девушка в дорогих шелках. А она - смерд, засечь!"
На глаза невольно навернулись слезы досады и обиды. Для нее он всего лишь лакей. Гнетущие мысли червем заползая в душу ночью, не желали отпускать и сейчас. Нога, скользнув по неровному камню в глубокую выбоину мостовой, подвернулась. Полышался треск. Боль горячей плетью стеганула голень, бедро. Вскрикнув, Леон присел.
Ощупал стопу, пошевелил пальцами. Не спеша, встал. Осторожно ступил.
Идти можно, значит, кость цела. Прихрамывая, он добрел до купеческих рядов. Как всегда, по утрам, здесь было шумно и многолюдно: кричали приказчики, подгоняя слуг, почтенные купцы уже отворяли двери лавок.
- А вот и наш дармоед! Где ты бездельник, таскался всю ночь? И за что мне такое наказание? У других сыновья, как сыновья.
Занимаются делом, помогают родителю. А этот - все трется около благородных. Что, нравится, как о тебя ноги вытирают? А жрать-то, жрать - идешь домой. Чуть что, под крыло к матушке!
Так кричал пожилой обрюзгший, и почти лысый купец с маленькими колючими черными глазами, глава Торинской гильдии, Азис Юргис, его отец.
Леон, наклонив голову, хотел молча прошмыгнуть в дверь. Но Азис на удивление ловко поймал его за ухо жирными, потными, густо поросшими черными волосками, пальцами. Уже с утра от него разило вином и чесночной похлебкой.
- Я тебя спрашиваю, мерзавец! Где шлялся?
Серебряная цепь со знаком главы гильдии на шумно дышащей груди угрожающе зазвенела - папаша намеревался дать ему подзатыльник. Леон втянул голову в плечи.
- Немедленно прекрати! Отпусти сына!
В проеме двери показалась похожая на разъяренную ягуру, мать.
Рука Азиса так и замерла на полпути. Отец сразу обмяк, стал похож на потрепанный, полупустой бурдюк. Он по-прежнему безумно любил и даже побаивался жену.
Лорис за прошедшие годы раздобрела, некогда роскошные волосы поседели, глаза утратили былой блеск, а кожа - бархатистость. Но лицо еще хранило остатки былой красы, некогда очаровавшей скромного офицера маркграфа Лотширского - Леона Бареля.
- Леон, сынок, иди ко мне. Ты хромаешь? Что случилось? - В ее голосе звучала нескрываемая нежность, а глаза светились обожанием.
Азис, глядя, как жена обхаживает сына, при слове "Леон" задрожал, закусив губу и, тяжело вздохнув, стал тереть рукой левую половину груди. Словно хотел прогнать поселившуюся там в последнее время
"жабу". Ползающую, царапающую ноготками, а то и безжалостно сжимающую лапками сердце. Прошлое не желало отпускать - цепко держало в объятьях. Ежедневно напоминало о себе, смотрело серыми глазами Бареля...
На все расспросы матери Леон упорно отмалчивался. Пройдя в свою комнату, с трудом стянул сапоги, лег на кровать. Вначале он лишь охал и морщился, когда Лорис ощупывала заметно опухшую голень. Но, в конце концов, не выдержав свалившихся за последнее время бед, разрыдался. Вцепившись в руку матери, то и дело, всхлипывая, раз за разом, повторял дрожащими губами:
- Ну почему? Почему, все так несправедливо? Один рождается знатным и благородным, другой - обречен быть у него лакеем? Мама, ну чем я хуже их? Почему не ровня? Любой дворянин может безнаказанно меня отстегать. Зачем мне такая жизнь? Отец и тот не упустит момента унизить, избить. Я же не виноват, что не похож на него. За что он меня ненавидит. Ну, скажи мне, скажи! Ласковая материнская рука, трепавшая вьющиеся волосы, дрогнув, замерла. Леон поднял голову и увидел ее большие, полные печали и слез, глаза:
- Мама! Мама! Что с тобой? Я тебя обидел?
Теперь уже не хотела отвечать Лорис.
- Ну, скажи же! Скажи! Не молчи! Слышишь!
Мать смахнула со щеки слезинку. Долго смотрела в глаза сыну.
Затем тихо, почти неслышно, прошептала:
- Он тебе не отец...
Леон непонимающе переспросил:
- Кто не отец?
- Азис не отец тебе...
Юноша, позабыв о слезах и распухшей ноге, резко сел на кровати.
Привычный мир стал рушитья. Мысли роем шшелей закружили в голове.
- Не отец? А как же Янина? Ты?
- Янина - дочь Азиса и твоя сестра...
- Мама, а кто?.. Кто же тогда мой отец? Он жив?
Лорис все еще колебалась. Она уже сожалела о том, что проговорилась.
- Мама! Ты не можешь меня больше обманывать! Скажи правду! Какой бы она ни была. Скажи!
Не в силах более скрывать от сына тайну, мучившую ее столько лет,
Лорис наконец, сбросила тяжесть со своих плеч.
- Твой отец, сынок, когда-то, очень давно, был офицером маркграфа Лотширского Гюстава. Его имя,.. его имя - Леон Барель. Да,
Леон Барель! Сейчас он великий граф Сакский, Светлый Рыцарь
Создателя, страж Межгорья и Западных врат дактонско-фракийского союза. Великий воин, разбивший войска императора во Фракии и
Дактониии, пленивший самого графа Сейшельского, спасший наследников
Лотширского, Дактонского и Фракийского герцогств. И злейший враг нашего Фергюста и Мартина Макрели. Поэтому ты и носишь имя Леон. В честь своего отца. Этого Азис и не может простить. В твоих жилах течет дворянская кровь...
Юноша застыл, словно громам пораженный. Он не знал, что теперь делать: смеяться или плакать. Быть может, мать просто сошла с ума?
Это все так легко объясняет. Или придумала, чтобы как-то его утешить. Но такими вещами не шутят! Значит - безумна. Как это ужасно!
Леон со страхом и жалостью поймал ее взгляд. Не выдержав, отвернулся. Лорис сразу все поняла. Сын не поверил. Так долго сдерживаемые слезы хлынули ручьем. Она оплакивала все свои прошедшие годы: кошмар жизни с нелюбимым и даже ненавистным мужем, утрату столь быстро пролетевшей любви, которой жила до сих пор. Серые глаза ненаглядного, его черные вьющиеся кудри, страстные губы и, по-мужски, сильные объятия; женское счастье, безумие страстных ночей, чей сладкий яд насмешница судьба позволила лишь пригубить.
Теперь уже Леон тщетно пытался ее утешить.
- Сынок, сынок, - шептала Лорис дрожащими губами, - я сказала тебе правду.
Сбиваясь, нарушая последовательность событий, рассказала давнюю историю о том, как маркграф Гюстав, желая держать в руках своего соглядатая Юргиса, увез ее и Янину из Тора суровой зимой. О холоде кареты и леденящих объятьях смерти в степной глуши, и в небольшой харчевне Кале. О том, как их спас, рискуя жизнью и получив тяжелую рану Леон Барель. Об убитых охранниках, об их любви и недолгом счастье в горах Лотширии. О войне и штурме Лота, о казнях, об исчезновении Леона. О том, как их с Яниной вновь нашел Юргис и увез домой.
Начинавший понемногу верить сын слушал, словно зачарованный.
Жадно ловил, словно путник в пустыне живительные капли влаги, каждое слово. Его серые, как у отца глаза, уже сияли, губы пересохли, а грудь взволновано вздымалась. Неужели, правда! Он - сын великого и могущественного, почти мифического героя, графа Сакского - вершителя судеб герцогств, начертавшего своим мечом историю! Ну и пусть, пусть он заклятый враг Фергюста и Макрели! У великих людей великие враги!
Значит и он, Леон Юргис... Да нет же, не Юргис - Леон Барель-младший не раб и не ничтожество... Почти ровня... Ровня!!! Страшно подумать!
Пусть даже незаконнорожденный...
- Мама, скажи, отец обо мне знает?
- Нет, сынок. Не успела. Пришла война. Фергюст осадил Лот. Леон спрятал меня и повара Малона в своем доме. Сам же, ушел во дворец, обещал вскоре вернуться. Но раньше пришел Азис... Ах, если бы той ночью Малон не ушел! Все могло бы сложиться совсем иначе...
- Ну, хоть что-нибудь на память, осталось?
- Ты, сынок! У меня остался ты! Радость моей жизни. Свет моих очей.
- Неужели совсем ничего?
- Арбалет... Я смогла его вывезти и спрятать в мешке, среди тряпья...
- Покажешь? Сегодня же...
- Хозяйка! Хозяйка! - в комнату через распахнувшуюся дверь ввалилась дородная кухарка. - Хозяину плохо! Похоже, он умирает!
Скорее!
Азис лежал на полу в комнате, служившей ему кабинетом. Вытаращив, вдруг ставшие перед смертью на удивление большими, глаза, пытался непослушными пальцами разорвать, стянуть с шеи ту самую петлю...
Явившийся из мира теней толстяк Малон принес ее вместо Гюстава. Из посиневших губ на багровые щеки и шею сбегала пена слюны. Глаза все сильнее вываливались из орбит, стекленели. В ушах уже звенела, грохотала колесница Трехглавого.
Мартин внимательно рассматривал мозаику алтаря, вплавившиеся в мрамор капли золота. "Да, без магии здесь не обошлось. Причем ее высшего проявления, затрагивавшего и менявшего суть вещей и явлений.
И так, он не ошибся. Алтарь представлял собой дверь в иной мир, и сегодня ночью ее кто-то открывал. Впервые, после миледи Лавры. Как говорит хранитель часовни Меркус - в прошлый раз лишь посветлели пятна на Гее и стала чуть контрастнее тень. Теперь же - грубо и неумело... А может, наоборот - излишне самоуверенно... Стражу пытать бессмысленно. Тому, кто сотворил подобное ничего не стоит отвести глаза служивым. Или все же потрясти? Мало ли что? Кто же это мог быть? Кто? Неужто ни единой зацепки? Может все оставить как есть и не вмешиваться в ход событий? Нет, он должен знать! Вдруг это враг! Тогда и вовсе худо! Тем более, нужно разобраться. Так, еще раз: тучка, потерянный лепесток, дракончик, скалящий зубастую пасть, на зеркальном щите... Стоп! Где-то я его уже видел! Ну, конечно же!
Дракон Забвения с подсвечника Лавры! Может, она приходила сама? Вряд ли. Прошлый раз изменения были ничтожны, а тут столько всего...
Последние годы артефакты: магическую книгу, Чаши Саламандр - хранила
Софья. Неужели она?"
От правильности предположения екнуло и сильнее забилось сердце.
"Но как? Как? Он и сам не раз пытался. Зная основы магии, заклинания. Расставлял чаши, зажигал светильник,.. все по книге! Но так ничего и не добился. И вдруг невежественная девчонка! Нашла секретный ключ? Заговорила материнская кровь? А может и не она...
Нужно ехать к Софье".
Оставив, до сих пор не пришедшего в себя, герцога в одиночестве,
Мартин отправился во дворец.
Принцесса до сих пор изволили почивать. Что ж, есть время заняться слугами, и, в первую очередь, Жане.
Прошедшие годы не прошли бесследно для служанки Лавры. Она выглядела намного старше своих лет. Волосы посыпало серебром, глаза больше не метали игривых искорок, кожа огрубела и пожелтела, ну а мелкие шрамы на лице, потемнев, создавали впечатление оспенных рытвин. Красота и молодость перед временем оказались бессильны, а вот дух... Дух лишь закалился. Теперь Жане уже ничего и никого не боялась. С уходом Лавры, из сердца навсегда исчезло чувство страха.
Она чуть насмешливо поглядывала на всемогущего графа Макрели.
Против Симона он был пока слабоват. Молод еще...
- Ваша светлость, я всю ночь проспала. Лишь раз выходила, под утро, но ничего необычного не видела. Будете столь любезны, уточните, что собственно интересует Вашу светлость. Если стражники, то они были на месте. Мы даже перекинулись парой слов...
Мартин понял, что здесь ничего не добьется. Оставалась Софья. Но она покидать свои покои не собиралась. Подозрительно. Однако делать нечего, нужно ждать. Остальные дела придется на время отложить.
Граф вышел в дворцовый сад. Устроился в тени, на мраморной скамеечке. Стал задумчиво рассматривать благоухающие тонкими ароматами розы редких сортов. Он с детства не любил этот запах, царивший повсюду в Торинии. Мать Мартин не помнил, отец же всегда был загружен делами и времени для него почти не находил.
Детство в поместье. Воспитатели, учителя. Азы наук, боевых искусств. И... Василе. Дочь та-мильского чудака, звездочета, учителя заморских языков и астрологии. Она была старше на два года. Всего на два! А ему едва исполнилось пятнадцать.
Василе! Стройная, легкая смуглянка с карими глазами, дугами черных бровей, длинными густыми ресницами. Это она научила та-мильскому языку, рассказала как правильно находить на небе нужные созвездия, шептать непонятные слова магических заклинаний.
А в награду... - нежные прикосновения тонких пальцев, сладость алых губ и огонь рано вспыхнувшей страсти. Упругие соски, скользящие по его коже, жар лона, торжествующий крик удовлетворенной плоти...
Его первая и до сих пор единственная любовь...
Узнав об их связи, отец велел учителя с дочерью из Торинии выслать. Тогда влюбленные решили умереть... Василе не колеблясь, вонзила кинжал в сердце. А он,.. он - не смог.
Когда утром нашли ее тело, то сладковатый запах смерти уже слился с ароматом любимых Торинией цветов.
Нет, Мартин не любил розы. Он до сих пор не простил ни себя, ни отца.
Спустя два года, несмотря на все его протесты, уехал на восток, где прожил почти десять лет и вернулся лишь после того, когда узнал, что граф Симон Макрели мертв.
Фергюст принял его, как родного сына. Рассказал печальную историю гибели друзей, вложил в руки почти безграничную власть. Скорее всего, не стал бы возражать, если бы они с Софьей... Софья! Она, конечно, прекрасна. Роза Торинии! "Но я не люблю розы! Кроме того, в ней есть нечто, настораживающее, чуждое, пугающее. Наверное, сказывается кровь Лавры. И она еще заявит о себе в полный голос.
Если уже..."
- Ваша светлость!..
По мраморным ступеням бежал слуга.
- Мадмуазель готова Вас принять.
Софья ожидала в комнате, некогда принадлежавшей матери. Это уже само по себе настораживало. Ведь никогда ранее она так не поступала.
- Проходите, присаживайтесь, милый граф, - в знакомом тембре появились новые, чуждые нотки.
Девушка сидела в пол-оборота у небольшого столика и перебирала артефакты, оставшиеся в наследство от Лавры.
- Давно хотела Вас спросить...
Мартин же, не отрываясь смотрел на подсвечник - с него исчез
Дракон Забвения.
Девушка, перехватив его взгляд, нахмурилась. Наверное, поняла, что избранная тактика не сработает. Нужно на ходу перестаиваться.
Прервав начатую фразу, предвосхищая вопрос Мартина и,, негромко, но достаточно твердо сказала:
- Да, в часовне была я. И дракончик, сидящий на щите, перелетел с подсвечника. Я и не скрываю этого, граф, поскольку считаю Вас своим другом. Не так ли?
Мартин, прежде чем ответить, заглянул в ее карие глаза - невольно вздрогнул - в них появились проблески пламени.
И так, кровь Лавры все же заговорила.
- Конечно, Ваша светлость, я Ваш друг и верный слуга,.. - он говорил не спеша, желая оценить произошедшие перемены. Демоническая часть сущности Софьи инициирована огнем. Пусть у него нет природных способностей к магии, но есть знания, есть чутье. Девушка, возможно, сама того не желая, переступила человеческую грань. Возврата нет!
Теперь важнее другое - какая часть сущности возьмет верх? Чего от нее ждать? - Но как же Вы одна? Через весь ночной город...
- Пусть это, граф, останется моим маленьким секретом. Если вы действительно друг, то не станете расспрашивать, докапываться... - Здесь она сделала многозначительную паузу. -...Так же, как и сохраните в тайне услышанное. Обещайте!
"Софья за одну ночь стала другой, повзрослела, - думал Макрели,
- смотри, как ловко подрезает мне крылья. Придется пока принять ее условия".
- Конечно же, мадмуазель. Обещаю... Но, прошу и Вас в будущем не поступать столь опрометчиво... Подумайте, к чему могли привести Ваши игры с огнем! Чтобы тогда стало с герцогом. Такой потери он бы не перенес. Обещайте, впредь не поступать столь безрассудно.
Теперь пришла очередь удивиться Софье. Мартин далеко не прост, и лучше с ним не ссориться.
- Я, я постараюсь, граф... Обещаю.
- Вот и ладно... Тем более, что нас ожидают нелегкие деньки.
- Будет война?
- Боюсь, что да! На этот раз в Лотширии простой смутой не ограничилось. Льется кровь. Там видели Филиппа, старшего сына покойного Гюстава.
- И что же нам теперь делать?
Перед Мартином вновь сидела, встревоженная плохими вестями, красивая девушка, немного растерянная и неуверенная в себе - такая, какой была до вчерашней ночи Двойного Полнолуния.
"О, Сздптель, если бы я только знал, что нам делать! Было бы так здорово! - думал Мартин, сидя в дребезжащей карете, неспешно катившей к родовому дому в Торе. - Ведь любая ошибка чревата..."
Годы, когда Ториния была сильна и независима, остались в прошлом.
Да, Фергюст, пока еще власть удерживал. Но с каждым годом сдавал позиции. Причин было множество. Война и казни в Лотширии, посеявшие в стране зерна взаимной ненависти. Смерть верных соратников-друзей, исчезновение жены, отсутствие наследника. Урочище Саламандр, забравшее здоровье, но оставившее на какое-то время жизнь. Гибель торинских войск в Дактонии.
Тяжелым ударом по самолюбию и политическим провалом стал Сакский мир, узаконивший дактонско-фракийский союз, на границе которого обосновался злейший враг - Леон Барель. Теперь превратившийся из беглого преступника в Рыцаря Создателя и графа Сакского. Остается лишь удивляться, как проходимцу это удалось! Но факт остается фактом. У него сильное войско, повергающее в ужас огненные ядра. К тому же, родственные связи с Главным советником союза - бароном
Френсисом де Мо и неограниченное доверие молодых правителей. Даже император и тот не захотел связываться и не стал заставлять их выдать Бареля Торинии. После чего, и так не простые отношения
Ригвина с Фергюстом заметно охладели. Да еще святые отцы...
Фергюст единственный, кто не принял в герцогстве служителей
Создателя, не позволил строить храмы. А поэтому, серые сутаны клянут его, на чем свет стоит, как язычника и еретика. Вот и приходится на дактонской границе держать целую армию, так необходимую сейчас в
Лотширии. Похоже, Филипп там серьезно взялся за дело. Стоит лишь отвести из Межгорья войска...
Но и помощи ждать неоткуда. Где? Где искать союзников? На болеющего императора надежды нет! Нужно идти на переговоры с
Филиппом, обещать ему маркграфство. Поговаривают, что он побаивается и недолюбливает Бареля. На ненависти можно сыграть. Но этого мало!
Один Филипп ничего не добьется. Против Рыцаря Создателя он слабоват.
Тут нужна женщина, которая бы вдохновляла, раздула огонек неприязни в жгучее пламя ненависти, повела бы на свершения. Кто бы это мог быть?
Как ни старался граф заставить себя думать о другой претендентке, но мысль упорно возвращалась к одной и той же персоне. Смертельно опасной, страстно ненавидящей молодых правителей союза, Рыцаря
Создателя, первосвященника Дафния и даже собственного брата.
Безумная красавица, графиня Салма де Гиньен. Залившая кровью северную Фракию, создавшая демонический культ Трехглавого, сведшая с ума не один десяток дворян, и положившая их головы на алтарь своего божества вот кто ему нужен!
Не будь она сестрой Николя де Гиньена, наместника герцогини во
Фракии, в свое время возглавившего фракийское ополчение и освободившего в союзе с Леоном Барелем столицу от имперских войск, то ей давно бы занялся дактонский метр-палач. А так,.. так пожизненное заключение в замке на острове Скорби в Мильском море.
Если эту фурию выпустить на волю, свести с честолюбивым Филиппом, да еще направить в нужное русло...
Но рядом с ними придется держать верного человека, что бы тот, в случае чего, без колебаний обоих,.. обоих - в Мир Теней.
План не простой и рискованный, но если получится, то выгоды трудно себе представить. Кому же можно поручить такое нешуточное дело? Кому доверить?
Мартин перебирал в уме одну кандидатуру за другой, но всякий раз решительно отвергал: "Трусоват... Излишне прямолинеен и самоуверен... Чрезмерно любит деньги... Изменит, почуяв выгоду...
Щепетилен и великодушен... Падок на женщин и вино... Слишком молод... Слишком стар..."
Оказывается, что послать-то некого! Неужели придется самому?
Но прежде, нужно сделать множество важных дел. А самое главное - все хорошенько обдумать и тщательно подготовиться. Малейшая ошибка могла стоить жизни. На это ушла вся последующая неделя.
Мартин решил не рассказывать герцогу о задуманной операции.
Фергюст бы ни в коем случае не согласился. Поэтому граф нашел повод
- проверка готовности войск на Дактонской границе.
Во время сбора урожая никто воевать не станет - так что время выбрано удачно.
На первый взгляд в Торе ничего необычного не происходило. На малом герцогском совете Фергюст подписал указы о пошлине на вывоз зерна, сидра, копченого мяса и выделанной кожи. Повысил цены на торинские мечи, наконечники для арбалетных болтов, серебряные украшения. По совету Мартина велел перевести пять сотен легких всадников с западной границы на северо-восток, в Лотширию.
После распада королевства Крайза на мелкие, постоянно воюющие между собой графства, опасаться серьезного вторжения не приходилось.
Тем более, что пусть и не полный, но достаточно сильный Пятый имперский легион все еще не выведен из герцогства. По договору с императором - две трети расходов на его содержание брал на себя
Фергюст. Но год назад из имперской канцелярии Крида пришел указ о полном обеспечении войск торинской стороной. Возник спор, который до сих пор не разрешен. Но, тем не менее, западная граница на замке, чего не скажешь о смутьянах в Лотширии. Помимо усиления гарнизона, наместнику Фергюста в Лоте барону де Фоверу послан гонец с приказом
- во что бы то ни стало, пленить появившегося там Филиппа
Лотширского. И, наконец, назначен новый глава купеческой гильдии вместо отошедшего в Мир Теней Азиса Юргиса.
А вот работа тайной канцелярии, созданной еще Симоном Макрели, оставалась незаметной. Время от времени к дому графа Мартина Макрели подъезжали закрытые кареты, сновали люди в длинных, несмотря на жаркий день, плащах и надвинутых на глаза шляпах.
В глубоком подвале находилось множество, безмолвно взирающих на страдания безымянных узников, каменных клетей. Вырваться из них и вновь увидеть лучезарный лик Оризиса удавалось не многим.
Иногда, тихими ночами, стоны пробивались на поверхность. И неудивительно, что горожане старались обходить стороной это, пользующееся недоброй славой, место...
В предстоящей афере Мартин решил задействовать лучших...
Далеко не последняя роль отводилась Марко Мезелли, уроженцу
Фракии, служившему в чине сотника тайной канцелярии еще при отце.
Худющий, с длинным носом, черными, с обильной проседью, волосами, глубокими морщинами на лице и полуприкрытыми черными глазами - сейчас он напоминал дремлющего на ветке старого ворона. Но Мартин прекрасно знал насколько обманчиво первое впечатление и не хотел бы оказаться среди его врагов. Умный, расчетливый и бессердечный Ворон не боялся ни Создателя, ни самого Трехглавого. Видимо, числясь в лучших слугах последнего, поставляя, время от времени, отборные души. На его счету немало сложных дел и лишь одно - неудавшееся.
Леон Барель оказался ему не по зубам. Но это отдельный разговор. К
Светлому Страннику ни один враг не мог приблизиться незамеченным. Он чутко улавливал малейшую опасность и в выборе средств особо не стеснялся. Ворон лишь чудом сумел выскользнуть из смоляной петли и после за серьезную работу уже не брался.
- ...вот такое я приготовил для тебя, Марко, дельце.
Веки Ворона чуть дрогнули, оказывается он, все-таки, не спал.
Затянувшееся молчание настораживало. От кого-то другого, подобного Мартин бы не стерпел. Но тут, случай особый. Мезелли, пожалуй, можно было бы отправить и за Салмой, но для него граф выбрал задание посложней. Если откажется - силой не заставишь. А заменить Ворона некем.
- Ограничений в средствах не будет. Да и оплату можешь назначить сам... любую,.. две,.. три сотни империалов.
- Покойникам деньги ни к чему, - голос Ворона сейчас больше походил на шипение змеи, чем на птичье карканье, - Трехглавому на них глубоко плевать... За то, что Вы, граф, задумали, можно заплатить многими жизнями... Моей и Вашей в том числе... Стоит ли оно того?
Слова "матерого ворка" заставили Мартина еще раз задуматься.
Действительно, предстоящая интрига таила в себе смертельную опасность. Ну а есть ли другой выход? Плыть по течению? Но оно неминуемо приведет к водопаду...
- Стоит, Марко! Стоит. Если ты не согласен, хочешь отказаться, неволить не стану...
- Я свою жизнь уже почти прожил. А за деньги молодость или здоровье не купишь...
- Ну и?..
- У меня есть сын...
Макрели удивленно поднял брови. Вот так новость. Кое-кто получит нагоняй!
- ...и я не хочу, чтобы он прожил свой век, как я...
- И каким же ты, Мезелли, видишь его будущее? - Поведение простолюдина понемногу стала выводить графа из себя.
Ворон это заметил, но нисколько не смутился.
- ...у него есть склонность к торговле, я хочу, чтобы к двадцати двум годам мой сын имел дом в торговом ряду, место в гильдии, право на пожизненную беспошлинную торговлю и тысячу империалов капитала...
Причем вне зависимости - вернемся мы живыми или нет. На привилегии должна быть грамота с герцогской подписью и печатью, а купчая на дом и деньги - на его имя в кассе гильдии...
Макрели уставился в потолок, задумчиво разглядывая паутинки:
"Может проще взять мальчишку заложником в казематы?"
Но эту мысль сразу отбросил. Ворон ему нужен в качестве друга, а не врага. С ним шутки плохи. Но у Фергюста могут возникнуть вопросы... Ничего, как-нибудь решим. Дело того стоит.
- Добро, Марко, договорились. С собой возьми всех, кого сочтешь нужным. Повторяю еще раз - в средствах не ограничиваю.
За Вороном, очам графа предстал с трясущимися от страха губами и чудным прозвищем Лямбам, новоиспеченный глава торговой гильдии.
Оказалось, что в последнее время дела во Фракии вел лишь ныне покойный Азис Юргис.
"Вот уж не вовремя отдал Трехглавому душу!" - подосадовал Мартин, и велел скрытно собрать сведения о партнерах и коммерции.
Не менее загруженными оказались следующие дни. Помимо текущих дел граф продолжал обдумывать детали будущей операции, подбирать отряд.
Еще раз "побеседовал" с Лямбамом. Хитрец Юргис вел торговлю через посредников из Ригвинии. Что, в общем-то, было не так плохо. Год назад он, вместе с сыном Леоном, побывал во Фраке. Возил серебряную посуду, наконечники арбалетных болтов, соленую икру кейжи. Говорят, неплохо заработал. Этим летом собирался ехать вновь.
"Ну, так и поедем!" - подумал Мартин.
Купеческая руфь формировалась в Ригвинии. Уже в Кристиде, на границе с Лотширией к ней присоединялись торинцы.
- Значит так, Лямбам... Да что у тебя за дурацкое прозвище?
Зовут-то как?
- Когда волнуюсь, Ваша светлость, плямкаю губами. Из-за этого меня и прозвали так... А имя - Давсен.
- Слушай внимательно, Давсен... В чем-либо ошибешься или проворуешься - велю повесить всю семью. У тебя кто - сын или дочь?..
Губы купца действительно стали выплясывать, исторгая непонятные звуки.
- Сын.. - плям, плям и две плям,.. плям маленькие,.. плям,.. плям...
- Так вот! Всех, вместе с тобой и женою, повешу. Некому будет больше плямкать.
- Плям, плям, помилуйте имен...
- Готовь фуги - да чтоб ни одно колесо не скрипело! Лучших лошадей, товар - тот, что возил Юргис и пару его возниц. Слышишь, двух! Всех остальных подберу сам. Да, еще! Зайди к вдове Юргиса и скажи, что по воле палаты, поедет его сын... Как там? Леон, кажется?
Мол пора мальчишку пристраивать к делу. Ступай.
- Плям, плям... Ваша милость... за чьи, плям, плям, деньги?
Мартин непонимающе глянул на Лямбамля, сердито прищурил глаза.
- Пополам! За счет средств Юргиса и твоих... так будет, плям-плям, надежней!
"Решено! Под видом купцов... Леона во Фракии уже видели, знают.
Теперь роль хозяина... Кому же доверить роль хозяина? Ну конечно!
Без сомнений. Мурфун Бе - лучше не придумать. Его темноволосый и вечно хмурый телохранитель. Ну, чем не купец? Чуть-чуть приоденем, подкрасим. В преданности Бе можно не сомневаться. Доказал и не раз.
Не выкупи я его из рабства в Та-милии, давно кормил бы рыб в
Мильском море. Да и внешность располагает. Ну, а мы? Мы, уж как-нибудь, в охране..." - окончательно определился Макрели.
С утра нещадно палил Оризис, как это часто случается перед грозой, в дни, после летнего двойного полнолуния. Воздух был обжигающе жарок и тягуч. Каменная пыль вечности, поднятая колесами фуг с раскаленных плит тракта, жгла глаза и грудь, заставляла возниц и охрану то и дело заходиться надрывным кашлем, а лошадей - протестующее храпеть. Но укрыться было негде.
Тракт, приближаясь к Межгорью, пересекал нетронутую степь.
Зеленое море с желтыми, синими, красными пятнами незатейливых полевых цветов.
Здесь на многие литы, раскинулись пограничные земли Кристиды и
Лотширии.
Небо на западе вдруг потемнело, окрасилось в зловещие багрово-фиолетовые тона. Вспышки небесного огня, легко затмили воспоминание о ночных шалостях Небесного Дракона. Напуганный приближающимся рокотом, Звездный Странник утратил былую гордость, сжался. Похоже, вознамерился сбежать с небосклона. Не в силах противостоять могуществу стихии сам Владыка Мира - Оризис. Не иначе, тучи с бескрайних водных равнин Мраморного океана, через все королевство Крейза и Торинию гнали верные слуги Трехглавого, взнузданные демонами Хаоса, штормовые ветры.
Купцы едва успели выстроить груженные товаром фуги в круг, спрятаться за ними вместе с притихшими лошадьми и людьми. Наступило пугающее безмолвие. Лишь сдерживаемое дыхание, да грохот сердец...
Но вот на землю пала тень, мигом обернувшая день в гнетущие сумерки. Повеял прохладный, влажный ветерок. Нагнул травы, стряхнул пыльцу с цветов, смешал ее с дорожной пылью, закружил воронками, понес к Межгорью.
Через пару минут едва слышный рокот, вырос до вселенских масштабов. Теперь он был не столь монолитен - распался на вой ветра, злобное шипение нещадно секущих степь водяных струй, рычание слившегося воедино грома. Небеса разверзлись и поглотили мир.
Казалось, наступили последние мгновения, пришел судный час.
Создатель отрекся от неблагодарной паствы, оставил ее на растерзание слугам Трехглавого...
Леон, укрывшись тапировой накидкой, судорожно вцепился в колесо гуляющей ходуном фуги. Сквозь мглу он различал только мышиную рясу, сопровождавшего ригвинских купцов святого отца, не желавшего покориться стихии и беззвучно кричащего в никуда слова незнакомой молитвы.
"Что он делает, глупец? Почему не прячется?" - думал юноша, пытаясь укрыться с головой.
Но видать старания безумца не пропали даром, а может, просто гроза пошла дальше. Шум понемногу стих, небо посветлело. Дождь уже не стегал, а сыпал, будто хозяйка через сито, водной пылью. Ветер на прощание еще раз взвыл и, стих. Словно сего и не было вовсе...
Леон встал, огляделся по сторонам, ожидая увидеть жуткую картину разгрома. Но все оказалось не так уже страшно. Похоже, никто особо не пострадал.
Нагретый за день тракт, испаряя выпавшую влагу, покрылся дымкой, и напоминал теперь реку осенним утром. Воздух был на удивление чист и прозрачен. Радостно приветствуя вернувшийся день, защебетали птицы. Сбросив оковы туч, расправил крылья и вновь возгордился собой
Небесный Дракон, а умытый Оризис поднял лучезарный скипетр.
Но сразу двинуться в путь, не удалось. Колеса фуг скользили по мокрой траве, вязли в грязи, лошади не в силах были сдвинуть их с места. Потрудиться пришлось всем. Наконец, по уши в грязи, выбрались на каменные плиты, выстроили походный порядок.
Ночевали на опушке леса, у самого Межгорья.
"Завтра - граница... и Дактония. Сакское графство. Подумать только - владения отца..," - от этих мыслей щемило сердце, тоскливое томление сжимало душу, гнало прочь сон.
Леон лежал на фуге, прикрывшись успевшей просохнуть за день накидкой. Все тело, а особенно руки и ноги, "гудели" от усталости.
Глаза слезились, во рту стоял привкус каменной пыли.
Половину неба закрывала натянутая полукругом на деревянных дугах просмоленная и пропитанная жиром лури парусина. Она выдержала ливень, не дала промокнуть товару. Зато вторая половина небосклона с яркими искорками звезд, красноватым полумесяцем Таи и светящимся хвостом Небесного Дракона была видна так же, как и угли почти догоревших костров.
Ветерок шумел листвой недалекого леса. Ночной воздух наполняла не успевшая до конца испариться влага, хвойных запах велей, свежесорванной листвы, понемногу поднимавшихся трав. Вечерние трели певуний уже смолкли, а ночные еще не начались. Лишь баском гудели ночные жуки-рогачи, словно сочувствовали уставшим за день людям и лошадям.
"Владения графа Сакского, Леона Бареля, заклятого врага Фергюста и Макрели - его отца. Как много изменилось в жизни с той памятной ночи. И всего за две недели...
Колдовство Лавры, смерть Азиса, признание матери,.. решение возглавляемой Лямбамом гильдии. Нет, не зря говорил Юргис, что
Лямбам глуповат и прост лишь с виду. И далеко не трус,.. а плямкает, когда хочет показать, что напуган, выгадать время чтобы подумать, обвести вокруг пальца. Бойся плямкающего Лямбама! - таково было его правило". Такие мысли вертелись в голове юноши.
Честно говоря, весть о том, что придется отправиться в путь,
Леона ни сколько не расстроила.
После приключившегося в часовне, его отношение к юной герцогине изменилось. Немного поостыл. И на Дактонию с Фракией смотрел по-иному.
"Еще бы... ехать через земли отца! Если посчастливится, увидеть его самого". От этих мыслей юношу почему-то начинал бить озноб, не помогала и тапировая накидка...
Стыдно перед матерью, что стащил арбалет. Но иначе нельзя. Она бы, в жизнь, не отдала. А здесь, в дороге, в краткие минуты отдыха один из старых возниц Азиса, по-прежнему величавший Леона хозяином, учил стрелять. Хвалил за удивительные успехи. Если б он только знал!
- Ну, хозяин, ну молодец! Удивил! - приговаривал сиплым голосом
Муф. - То, что я за годы - вы за неделю! Купцу совсем не лишнее. А в нашем путешествии, подавно. Ох, и не по душе мне, господин Азис, все это,.. ох не по душе! Верно, говорю - не к добру!
Леон хмурился при имени Азиса, но в остальном был вполне согласен с Муфом. Странная поездка, какая-то - не правильная. Будто, все, как и положено, но что-то не так! Вот, хотя бы, компаньон Лямбама - та-мильский купец Закир. И где он только его выискал? А возница, охрана... Вроде бы в Торе знаю всех... Ну не бывает у служивых таких чистых и холеных рук! Пусть одежда проста, но оружие: мечи, кинжалы, арбалеты... А как едят, пьют... Манеры,.. манеры не скрыть - на литу разит... Уж не говоря о том, что на пальцах белеют не загоревшие пятна от недавно снятых перстней. А этот, седой Ловсед? С перевязанным глазом и шрамом на щеке. Выдает себя за немого. Вроде простой охранник, а как зыркнет, взгляд отводит даже старшина
Герлин... Сам Закир и то...
Усталость понемногу брала свое. Молодое тело настойчиво требовало отдыха. Веки налились тяжестью. Потянувшись, Леон поморщился от боли в мышцах. Сладко зевнул и...
Маленькая тучка прикрыла полумесяц Таи, сразу потемнело. Зато на горизонте, над степью показалась Гея, как бы напоминая о том, что рассвет уже не за горами.
Чем ближе подъезжали к границе, тем оживленней становился тракт.
Словно ручейки и речушки в него вливались тропинки и проселочные дороги.
Крестьяне, везущие на своих неказистых телегах овощи, птицу, самодельный сидр и домашнее вино, глотая подорожную пыль, хмуро пережидали богатый, хорошо охраняемый караван.
Солдат, пока, на дороге не видать. По Сакскому договору ближе, чем на литу, их подводить нельзя. Зато на две литы южнее, в
Двуречье, разместился Третий имперский легион, а северней, в Лошере
- трехтысячный торинский гарнизон.
Прошлый раз Западные врата Леон не видел, проспал в фуге. Зато теперь, широко открыв глаза, с удивлением разглядывал пересекающую
Межгорье каменную крепостную стену, возведенную по воле его отца. Не меньше чем в три человеческих роста! С напоминающими перевернутые пивные бочки башнями и просмоленными кольями, вкопанными под углом в землю острием, навстречу предполагаемому врагу - она казалась неприступной.
Тракт уходил в открытые ворота. Металлические, толщиной с добрую ладонь, со сверкающими настоящим серебром дактонским медведем и скалящим зубы фракийским леопардом, они приводились в движение огромными лебедками.
Так вот они какие! Западные врата Союза! Отделившие мятежные герцогства от Империи, сделавшие их, по сути, отдельным королевством.
За вратами караван сразу очутился в зоне контроля. Писари, гордо вышагивающие в синих сюртуках, получили свою мзду, а стражи проверили товар. При въезде все было не столь строго, как при выезде. По рассказам Азиса Леон знал, что на обратном пути станут тщательно искать "огненные горшки". Лишь за одну попытку их вывоза полагалась смертная казнь. Но до того злоумышленник попадал в лапы к известному на всю страну своим мастерством сакскому палачу, где учинялся допрос с особым пристрастием. Нашлись ли смельчаки все же умудрившиеся выкрасть и вывезти огненное оружие Дактонии? Кто знает?
Но Азис, в свое время, отказался наотрез.
К "Обители скитальца" добрались лишь под вечер. Здесь, во владениях опирающегося на посох с серебряной инкрустацией и набалдашником из белоснежной кости поседевшего Фахти-Махти, караван разделился на части. Кто-то сдал товар оптом прямо в "Обители" и, отпраздновав удачный торг на огромном постоялом дворе, двинулся обратно, кто-то утром продолжил путь к стольному Даку. Во Фракию повернули лишь Закир, да еще один ригвинский купец.
Леон слышал цену, предлагаемую за товар приказчиками Махти, другими перекупщиками. Она была вполне приемлемой. Азис на месте
Закира конечно бы поторговался, но все бы продал. Это, несомненно, выгодней, чем расходы на дальнейшее путешествие - неизвестно, что может случиться в дороге, найдется ли покупатель и каким будет доход.
Но торговлю, по праву старшего вел вечно хмурый, чернобородый та-милец Закир.
И вновь Имперский тракт. Лита за литой. Вдоль каменистого берега
Фарги, а потом резко на юг. Днем изнуряющая жара и спасительные часы прохлады ночью.
Как назло, ко всему прочему, Леон неожиданно заболел. Не удержавшись, съел пару зеленых яблок из заброшенного придорожного сада. Весь день тошнило и выворачивало наизнанку. Вздувшийся живот бурлил, болел, то и дело заставлял отбегать в сторону.
До страданий юноши никому не было дела, лишь Муф, участливо покачав головой, дал пожевать какой-то невыносимо горький корень.
Закир, брезгливо скривившись, велел кормиться отдельно, больше пить воды да лежать в фуге.
"И зачем я только ему нужен? - думал Леон, скрутившись калачиком на твердых мешках, страдая от слабости и боли. Время от времени, давясь вязкой, горькой от снадобья возницы слюной. - Без меня прекрасно бы обошлись. Хоть караван и оснастили за деньги Азиса, а значит нашей семьи, мнением моим здесь никто не интересуется. Не обращают внимания, будто меня и вовсе нет. Но с другой стороны, особо не загружают работой, не выставляют на ночные посты. И на том спасибо".
Лишь на третий день Леону стало лучше. Он вновь ехал верхом, посматривая по сторонам. Скоро должно показаться известное на всю империю Драконье ущелье. Здесь его отец, много лет назад, разбил отряд драгун графа Рене Сейшельского и впервые использовал огненные шары.
Не раз, лежа бессонными ночами в фуге и глядя на звезды, юноша подумывал о том, чтобы сбежать. Похоже, догонять его никто не станет. Найти отца, рассказать о себе... Но что в этом случае будет с матерью, с Яниной? Да и сможет ли он пройти по чужой стране, попасть на глаза Светлому Рыцарю Создателя графу Сакскому? Поверит ли отец? Пожелает ли признать или велит гнать взашей, а то и казнить самозванца. Дабы иным не повадно было. Нет, столь безрассудно поступать он не имеет права. Сначала нужно вернуться домой, найти верных слуг и хорошо подготовиться. Чтобы не было поблизости лишних глаз. Спешить в таком серьезном деле нельзя.
К полудню следующего дня въехали в Драконий Рог. Селение примыкало к ущелью, где в послевоенное время построили крепость-форт. Главный советник молодого герцога Альвена Дактонского барон Френсис де Мо, желая контролировать наиболее удобный путь из северной Фракии в южную, держал здесь дактонскую тысячу, что не раз служило причиной ссор с наместником Фракии Николя де Гиньоном.
Размещенным здесь солдатам нужно было что-то есть и пить. Так же дать должное женским прелестям, где-то потратить свое жалование.
Так, будто бы сам по себе, возник Драконий Рог. Вскоре помимо постоялых дворов, харчевен здесь появился базар, осели ремесленники, кузнецы столь нужные в дороге. Невдалеке от ворот, запирающих вход в ущелье, в том месте, где некогда захоронили погибших имперских драгун, по воле Первосвященника дактонско-фракийского союза отца
Дафния поставили часовню Создателя. Пусть особого столпотворения у двери не наблюдалось, но пожаловаться на отсутствие паствы отец
Илизий не мог.
Как ни спешил Закир оказаться на другой стороне Мильских гор в южной Фракии до ночи, как ни сверкал своим глазом Ловсек и не суетился Герлин, пытаясь всучить взятку, пришлось ночевать в
Драконьем Роге. Ремесленники чинили просевшие ворота и, по крайней мере до утра, путь оказался перекрытым.
Пока распрягали лошадей, выставляли охрану, а Закир договаривался о ночлеге - Леон оказался предоставленным сам себе.
Не спеша, прошелся по двум "главным" улицам Рога. Поглотал пыль с недавно выстеленных камнем мостовых, заглянул в грязные лавчонки. В мясной и рыбной - жужжали большие серые мухи, а от дурного запаха мутило. В одежной, немного поторговавшись, приобрел летние башмаки и пару нательных рубах. Подольше задержался в оружейной. Здесь, перебирая товар, присмотрел легкий, тонкий кинжал с украшенной серебряной вязью рукоятью.
- Положь на место, - услыхал грубый бас хозяина, - тебе не по карману. Торинский металл, серебро. Да и женский он, так что ни к чему... Положь, говорю! Или оглох?
- Сколько стоит? - спрашивая, Леон уже знал, что купит.
Аккуратно провел пальцем по узорной выемке, погладил витиеватые письмена.
Торговец, раздраженный непонятливостью покупателя хмуро буркнул:
- Два империала.
Цена действительно была неимоверно высока. Особенно для придорожной лавчонки. В Торе за такие деньги можно без труда приобрести пару добрых мечей. А что касается кинжалов... Да и не торинская это вовсе сталь. Азис постоянно торговал оружием и Леон в нем неплохо разбирался.
- Вот и говорю - положь!
Но юноша не спешил расстаться с приглянувшимся стилетом.
Внимательно рассматривал лезвие, рукоять. Пытался разобрать надпись.
- Пожалуй, я его куплю... и, даже не стану торговаться. Но ты честно скажешь, где взял.
Торговец изумленно поднял брови и, похоже, разозлился не на шутку:
- Ты смотри, змееныш! Еще будешь меня пытать... Плати деньги, забирай и проваливай. Тоже мне,.. где взял. Не твоего ума дело! Я же не спрашиваю у кого спер империалы... Ведь чай не благородных кровей! Тех я за версту чую...
Но, увидев гневно сверкнувшие глаза, юноши, вдруг расхохотался.
- Да и не змееныш вовсе, а волчонок. И вырастет в славного волка. Если, конечно, раньше глотку не перережут. На счет кровей не дуйся. Здесь полно якшается всякого сброда. Ну а кинжал мне принес нищий. Из тех, что вечно таскаются по кладбищам да помойкам. Вытащил из сердца знатной дамы. Мол, пырнула себя на плите надгробья имперским рыцарям. Там, за часовней Создателя. Вот так-то! Ну что?
Брать-то будешь? Не передумал?
- Буду.
В руке Леона сверкнуло золото.
Торговец, будто все еще сомневаясь, покрутил монеты в руке, нехотя спрятал под одеждой.
- И все же, зря ты его купил. Не простой он. Ох, не простой. В иные ночи светится. Чую, кровь на нем... И еще будет.
Леон упрямо тряхнул головой.
- Чему быть, тому не миновать.
- Ну-ну...
Вначале он брел, сам не зная куда. Все мысли были прикованы к кинжалу, покоящемуся в чехле из телячьей кожи и спрятанному за голенищем сапога...
Юноша то и дело опускал туда руку, ощупывая серебряную вязь рукояти. В ушах до сих пор звучал голос торговца.
- ...Кровь на нем... и еще будет...
Шум возле двери трактира, наконец, отвлек его внимание.
- ...Вонючая коза! Я засуну тебя Создателю в зад! Будешь жрать дерьмо вместе с его серорясыми мудапецами! Я покажу тебе, как ползать у меня под ногами!
Необъятных форм, рябая бабеха в некогда голубом, а сейчас грязно-сером платье и дырявых башмаках, с распустившимся корсетом и вываливающейся оттуда, похожей на студень, огромной грудью, гневно вращая глазами и на литу разя перегаром с остервенением трепала за волосы свою молодую соперницу по вечной профессии. Та неловко отбивалась, бормоча себе под нос что-то невнятное.
Дверь харчевни со скрежетом отворилась. На пороге появился подвыпивший солдат. Увидев дерущихся дам, расплылся в счастливой улыбке. Не спеша, снял широкий кожаный, с медной бляхой, ремень.
Сделал пару осторожных шажков и, широко размахнувшись, пустил в ход орудие возмездия.
- Ну, ведьмы! Ну, потаскухи! - сейчас я вас! Долго, шельмы, не помянете имени Создателя...
Тяжелая бляха со свистом рассекая воздух быстро остудила пыл дрячуний. Они бросились в разные стороны.
Но служивый ловко поймал за волосы "рябую". Сильно дернув, поставил на колени:
- Сегодня, кобыла, трудишься бесплатно... Нет, хо-хо! Я заплачу тебе тумаками. Вот задаток...
Солдат куражился от души.
- ...Иначе, тварь, сдам страже... А там, сама знаешь, придется поработать на славу. Зад так порвут - не то, что посрать, присесть не сможешь...
Для пущей убедительности ткнул разбитым носом в грязный сапог.
Видать подобная перспектива "рябую" нисколечко не радовала. Былое красноречие вмиг исчезло.
Сквозь подвывания можно было разобрать:
- Пощади! Все сделаю, все, что велишь...
Вторая "жрица трактирной любви", немного придя в себя после трепки, и, поняв, что ничего хорошего ждать не приходится, бросилась наутек, столкнулась с Леоном, сбив его с ног, свалилась рядом.
Попыталась, было вскочить, но рассерженый юноша крепко схватил ее за худую, тонкую ногу.
Ситуация вояку явно веселила.
- Ну, молодец! Задай ей трепку! Хотя нет! Пусть лучше отработает. Слышишь, Кряква. Уважь молодого господина. Ежели что не так... знаю где живешь... Найду и... так исполосую. К стражникам тебе еще рановато. Покалечат, а то и вовсе до смерти...
Хохотнув напоследок, подтолкнул спотыкающуюся и хлюпающую разбитым носом жертву в сторону переулка с покосившимися лачугами.
Леон встал, отряхнулся. Внимательно посмотрел на пленницу... Еще совсем девочка, едва ли исполнилось пятнадцать... Бесцветные волосы, разбитая губа, круги под глазами, синяки на шее и руках.
Ему, вдруг, стало ее жаль. Видать, не легко ей живется. Смотри, какая худющая. Ножки, ручки как прутики... А груди-то, и вовсе нет.
Кто на такую позарится? Помог подняться.
- Звать-то как?
Пряча глаза, девушка сквозь сжатые зубы, зло буркнула:
- Не слыхал что ли? Кряква я...
- Я спросил твое имя, а не кличку? Матушка, как звала?
- А тебе зачем? Кряква и все тут! Отпусти. Сестренка малая ждет...
Секунду, помолчав, добавила:
- Лучше накорми... Отработаю... Ты не бойся, я умею... и не больная...
- Еще чего!
- Ну, тогда я прощай.
Леон посмотрел вслед. Сгорбившаяся, поникшая - она была похожа со спины на немощную старушку.
- Стой, Кряква! Погоди.
Она, не зная чего ожидать от этого чудака, остановилась и робко оглянулась.
- Да, господин...
- Пойдем. Я тоже, пожалуй, перекушу.
Леон направился к двери трактира.
- Нет, господин, только не сюда. Я знаю, где лучше и дешевле. Да и всякой нечисти там меньше... В кости не играют...
Леон никогда не видел, чтобы столько ели. Он и сам проголодался и съел немало... Но чтобы в таком количестве... Столь хрупкое создание... Чесночную похлебку с карфой и кусками баранины она заглотила не жуя, лепешку и сыр выхватывала огромными кусками словно голодный ворк, в мясо, хрустя мелкими косточками, вгрызалась так, что позавидовал бы ягур.
"И куда только помещается?" - думал юноша, незаметно разглядывая
Крякву. Острые скулы, прямой нос, крепкие белые зубы. Если отмыть, да немного приодеть...
- Сколько же ты не ела?
- Тавия меня зовут...
- Что...о?
- Говорю, меня зовут Тавия. Если хочешь просто - Тави. - пробормотала девушка, сосредоточено обсасывая бараньи ребрышки.
- Ты говорила... У тебя сестренка?
- Она еще совсем маленькая, работать не может...
- Возьми для нее хлеб, сыр, мясо... я заплачу.
- Благодарю, господин. У меня есть коморка. Пойдемте, я расплачусь, останетесь довольны... Не глядите, что худая... Я уж постараюсь...
Леон, довел Тави до ее лачуги, но зайти так и не решился. Хотя подленькие сомнения в душу все-же закрались. Но решил, что нечестно пользоваться бедой, свалившейся на голову девочки. Дорогой он узнал, что семья Тави собралась обосноваться в южной Фракии. Отец, хотя и частенько пил, но неплохо шил одежду... Однако Драконье ущелье так и не миновал, застрял в селении. Здесь за одну ночь он вчистую проигрался в кости. Потом затеял драку, в которой его и убили. Все имущество - включая иглы, ткани, красители - забрали за долг. Работу мать так и не нашла. Стала пить, домой приходила все реже. И вот, однажды, они с сестренкой остались вдвоем. Если бы Тави не платила за коморку, то давно бы выгнали и оттуда.
- Может, все же зайдете? - девушка с надеждой заглянула ему в глаза, - я чистая, если желаете, помоюсь еще... У меня всегда есть вода...
- Нет, Тави, сейчас не могу. Как-нибудь, в другой раз. На, вот, держи...
Леон сунул в холодную ладошку пару серебряных десятикоренников.
- Ой, господин. Да за что же это? И накормили и...
Юноша, решительно сжав ее пальцы, развернулся и быстро пошел прочь. Ему почему-то показалось, что сейчас он предал друга. Хотя, с другой стороны, разве всех шлюх на свете обогреешь? А ведь у каждой из них обязательно найдется своя душещипательная история. Но на душе все равно "скребли кошки".
Часовня Создателя словно поджидала его, манила открытой дверью.
Возле, прямо в дорожной пыли сидело двое нищих. Грязные, в рванье, похожие на давно высохшие мощи, но с неожиданно живыми глазами.
- Во славу Создателя, господин, подайте милостыню и не будете им забыты...
Собравшийся уже пройти мимо Леон, остановился. Его всегда поражала эта слепая, фанатичная вера.
- Ну а вы-то что, вы! Не больно-то он вас жалует! - фыркнул юноша, бросая медную монету.
- Зря вы так, господин. Вот видите, сейчас он послал нам кусок хлеба, а боле,.. - пробормотал одноногий, похожий на поточенный жучками пень, старик, -...все в мире тлен... как приходим, так и уходим в говне и крови... Каждый, сам по себе... будь ты император или нищий. А Создатель - это свет, вера, надежда, любовь... во всем, во всем. Зайдите в храм, преклоните колени... Лишним не будет, не будет... Поверьте, господин.
Леон пожал плечами, но все же вошел в открытую дверь. В полумраке, мерцая, горел десяток свечей. Пахло свежесрезанной велью.
У алтаря с ликом Создателя стояли на коленях ободранные прихожане и внимали плавно льющимся речам серорясого проповедника:
- ...не то богатство, что укрыли в горшках, да спрятали в земле, не золото, не серебро, не каменья самоцветные - они есть кровь и смерть братьев ваших, позор дочерей и жен, ненависть детей и проклятие внуков. Лишь вера, любовь и милосердие - путь к Создателю, милостивому и всемогущему. Спасите свои души, осветите истинной верой, ибо мир полон демонов, искушающих плоть нашу...
"Да, да, расскажи-ка ты это голодной Тави да ее сестренке. О милосердии Создателя и демонах, искушающих слабую плоть, да еще и заставляющих ею приторговывать; герцогам да баронам пресыщенным, чтобы роздали злато да каменья самоцветные, поделились с бедными, накормили, да покаялись в своих грехах во славу Создателя. Иль купцам, чтобы те не молились день и ночь тельцу золотому, а отнесли его в храм Божий и во славу его..." - пронеслось в голове Леона.
Он уже хотел выйти вон, но тут поймал на себе участливый, понимающий взгляд. Удивленно осмотрелся. По затылку и спине пробежал холодок. На него, с алтаря, живыми глазами смотрел Создатель. Как бы беззвучно говоря: "Я дал душу, дал жизнь, свободу воли и право каждому выбирать, но ты пока не понимаешь,.. твой час еще не пробил... Ступай, но знай - придет время..."
Это прозвучало настолько явственно и в то же время по-человечески просто, словно пожурил добрый мудрый учитель.
Выйдя из часовни, юноша некоторое время стоял, силясь понять, что же произошло: "Неужто пригрезилось?"
- Вижу, ты, господин, слышал слово, - Леон посмотрел на нищего, недавно советовавшего зайти в храм. Губы старика вновь дрогнули.
- Создатель обращается лишь к избранным. Это великая честь...Но кому многое дано - с того многое и спросится. Запомни, свет всегда отбрасывает тень... Берегись. Теперь на тебя обратит внимание и
Трехглавый...
- Да ну тебя! - фыркнул Леон, и, не дослушав, побрел прочь. -
Чушь все это! Вот взять хотя бы Азиса - всю жизнь поклонялся лишь деньгам. Ну и... - был наказан неверностью жены, чужим ребенком, неразделенной любовью и муками ревности... Наказан кем? Перуном?
Создателем? Трехглавым?
Окончательно запутавшись, зло сплюнув, юноша направился к огромному камню, лежавшему на могиле рыцарей, погибших в минувшей войне в ущелье Дракона.
Оризис почти утонул за горизонтом. Тени стали неуклюже длинными, а птицы пугливо умолкли. Быстро смеркалось. Где-то вдали, на кладбище, что за прошедшие годы выросло в несколько раз, сразу за надгробьем, мерзко захохотала ночная дрофа. И вновь, по спине пробежал нехороший холодок.
"Пора возвращаться, - подумал Леон. - А то в темноте, чего доброго, можно и ногу подвернуть. Только гляну на могилу, и все..."
На камне был высечен лишь знак Создателя. Грубо, но глубоко, на века.
Всех, покоящихся здесь, убил его отец - Светлый Рыцарь Создателя.
Пускай не сам, но по его воле. Подвиг или великое злодеяние? Как понять? Или не сделай он этого, смертей было бы намного больше?
Душа, жизнь, свобода воли? А судья, кто? Совесть? Создатель? Император?
За спиной раздался шорох. Леон хотел обернуться, но не успел. Шею обхватила кожаная удавка. Из глаз снопом брызнули искры, зазвенело в ушах... В штанах стало горячо, потекло по ногам. Максимально напрягая мышцы, он попытался правой рукой ослабить путы. Упав на колени, левой рукой нырнул за голенище, нащупал серебряную вязь рукоятки и извернувшись, быстро ткнул кинжалом себе за спину и вверх. Похоже попал... Стало легче дышать, послышались похожие на змеиное шипение и кошачий визг, звуки.
Резко встал, и еще раз, изо всех сил ударил в то место, где должна быть голова невидимого врага. Лезвие вошло так глубоко, что выдернуть сразу не удалось. Грузное тело медленно осело на землю.
Леона вывернуло наизнанку, руки и ноги дрожали, в ушах гудел набат, а глаза отказывались видеть. Он вновь упал на колени.
Желудок, раз за разом, сотрясали безудержные спазмы, ручьями текли слезы. Опять трудно стало дышать. Воздух со свистом проникал в легкие, еще с большим трудом его удавалось выдавить обратно.
Сколько прошло времени, пока стало полегче, юноша не знал. Только на небе уже сияли звезды, да Тая соперничала в своем блеске с хвастливым Небесным Драконом. Прохладный ночной ветерок просушил пот, обильно оросивший лицо. Леону ужас как не хотелось смотреть на лежащее у ног тело. Но делать нечего - обязательно нужно забрать кинжал, спасший жизнь. По нему могут найти владельца.
Сжав губы и с трудом сдерживая вновь нахлынувшую тошноту, нагнулся. Ухватившись за торчащую в глазнице рукоять, сильно дернул и отвернулся - его пыталась задушить толстая пожилая баба. Сильная, но не достаточно ловкая и подвижная. Лишь потому удалось выжить.
Вонзив лезвие пару раз в землю, чтобы очистить от крови, вернул кинжал на прежнее место за голенище и только сейчас заметил, что вся одежда в блевотине и крови, и на добрую литу разит мочой. Попадись он стражникам в таком виде - несдобровать, да и у Закира может возникнуть много вопросов.
"Что делать? Куда идти?" В селении он знал только Тави. "А вдруг она не сама? "Работает". - От этой мысли на душе стало невыносимо горько. - Ну почему я не остался у нее? Всего этого тогда бы не случилось. Но больше идти все равно некуда".
Затерев пятна землей, все лучше, чем кровь, медленно побрел к виднеющейся в полумраке часовне Создателя. Она как раз закрывала, вошедшую в полную силу, Таю, и потому была окружена светящимся ореолом.
"Свет всегда отбрасывает тень. Берегись!" - почему-то вспомнились, оказавшиеся пророческими, слова нищего.
Ночью все видится не так как днем. "Что при свете слепит - в темноте страшит!" Лишь теперь Леон по-настоящему смог оценить смысл древней торинской поговорки. Набежавшая тучка закрыла Таю, стало и вовсе неуютно.
Казавшиеся совсем недавно убогими халупы, теперь напоминали притаившихся чудовищ, жадно тянущих свои мохнатые лапы к горлу перепуганного юноши. Шаги в тишине звучали оглушительно громко, но все равно тише, чем колотившееся в груди сердце.
"Этот дом или нет? Нет, вот этот! Или все же этот?" - мучительно колебался Леон.
Сомнения разрешила стоящая у двери метла.
Тихонько постучал. Еще раз, другой. С облегчением услышал голос
Тави.
- Ну, кто там еще? Если это ты, Хром, то катись подальше. Я не открою.
- Это я, Тави, Леон...
- Кто, кто?
"Ах, да!" - Ведь он так и не удосужился назвать свое имя. - Тави, я тебя кормил... - тут юноша запнулся, ему стало невыносимо стыдно напоминать о "благодеянии", Тави, помоги...
- Господин?
Стукнула защелка. Дверь, визгливо скрипнув, отворилась. На пороге в холщевой рубахе, протирая заспанные глаза, стояла Тавия.
- О, Создатель! Что с Вами случилось?
- Ты одна?
- Угу, - кивнула не проснувшаяся еще девушка.
Леон молча отодвинул ее в сторону и, зайдя в коморку, задвинул щеколду. Пахнуло сыростью и мышами.
- Меня пытались задушить на кладбище,.. я ее убил...
Тави ахнула, зажав рот ладошками. Сон словно ветром сдуло.
- Да как же это Вы? Мамочка родная.
Она зажгла светильник. Темнота, гонимая тусклым светом, недовольно отступив, затаилась по углам.
Теперь стала видна убогая обстановка: неумело сколоченный стол, пара таких же, несчастных на вид, табуретов, низкие нары, с набросанным на них помятым тряпьем. За приоткрытой холщевой занавеской виднелись два больших сундука, на одном из них, свесив ноги, сидела худющая девочка лет восьми. Она буравила угольками глаз неожиданного гостя. Тут же, поверх занавески, сушилась неказистая одежонка сестер. На полу, в углу, стояла деревянная бадья, доверху наполненная водой.
- Спи, Зи! Господин пришел ко мне. Ну же! Слышишь, что говорю! -
Тавия задернула занавеску.
- Что случилось, господин?
- Напала сзади и стала душить... Ну а я ее... - кинжалом. Тави, ты говорила у тебя вода...
- Вода есть всегда, мы моемся каждый вечер. Мама говорила - все болезни от грязи... Ой, да что же это я?.. Снимайте одежду...
Леону на мгновение стало неловко. Но штаны, куртка и рубаха жутко воняли. Стараясь не смотреть на Тави, он сбросил одежду на пол, отвернувшись, лицом к бревенчатой стене.
Девушка черпала холодную воду из бадьи деревянной кружкой и лила на предоставленные в ее распоряжение голову, шею, плечи. Вода стекала по небольшому глиняному желобу, уходящему под стену. Руки
Тави вдруг замерли на его шее. Прикосновение нежных пальцев отозвалось болью.
Леон невольно наморщился.
- О Создатель,... - прошептала девушка, - синяк-то какой! Словно лента. Полоса на шее, как у висельника. Как же Вы его скроете?
Но юноша сейчас думал об этом меньше всего, отмывая живот, бедра, ноги. Потом ему стало жутко холодно. Зубы отбивали мелкую дробь, а сам он дрожал, словно листок фагеи под ледяными порывами Норлинга.
- Господин, Вы бы пока укрылись, а я промою одежды...
Но сухое тряпье, в которое закутался Леон, бессильно свалившись на нары, почему-то грело плохо. По-прежнему знобило. Тави, выкрутив одежду, повесила рядом со своей. Подошла к лежанке, и нисколечко не стесняясь, скинула рубаху и уже нагишом скользнула к Леону.
Он успел рассмотреть маленькие, едва наметившиеся с втянутыми сосочками груди, острые плечи, впавший животик и проступающие сквозь кожу кости таза.
- Я Вас согрею, - прошептала девушка.
Но, похоже, греть ее нужно было саму - холодные руки, ноги, нос...
Леон благодарно погладил девчушку по волосам. Она вздрогнула, словно испуганный котенок.
Руки сами, помимо воли, скользнули дальше - по тоненькой шее, плечам, коснулись груди.
Вся смелость Тави внезапно куда-то улетучилась, что еще больше раззадорило Леона.
Животик,.. поросший маленькими шелковистыми волосками холмик, дрогнувшие бедра...
Мужская плоть проснулась, восстала и настойчиво просила, нет, требовала ее уважить! Леон, перевернувшись, накрыл Тави собой. Но войти смог лишь с ее помощью... И сразу почувствовал, как худенькое тельце под ним сжалось. В глазах блеснула слезинка, белые зубки прикусили нижнюю губку.
- Тебе больно? Я не хотел...
- Мне всегда больно, господин... Нет, нет! Не уходите!
Он двигался медленно и нежно, стараясь быть ласковым. Понемногу
Тави расслабилась и уже, тихонько посапывая, шла навстречу. Ее объятия стали крепче, а дыхание - глубже. Слезинка высохла, глаза прикрылись, а губы приоткрылись. Возбуждение нарастало, словно снежный ком, ловко пущенный с высокой торинской горки. Теперь она вновь напряглась, с неожиданной силой прогнулась, и, более не сдерживая стонов, вцепилась в спину юноши, который, утратив прежний контроль, дал полную волю страсти.
И вот он - пик наслажденья, миг истины... Томление и сладость экстаза. Кипение крови и пение фей... И, наконец, сладкая нега расслабления. Словно ветерок коснулся его уха. Дыхание, шевеление губ... едва слышный шепот...
- Леон... Ах Леон... Я и не знала... Я никогда не думала, что может быть так хорошо...
Вскрикнув от боли в шее, Леон проснулся. Сел на лежанке, опустил ноги вниз. Тави тихонько спала, уткнувшись носом в тряпье.
"Сколько я проспал? Что делать дальше? Если я думал сбежать - то это самый подходящий момент. Меня здесь вовек не отыщут. Ну а потом?
Стать таким же нищим, как Тави и Зи? Побираться? А мать, а сестренка, мои вещи, деньги? Отцовский арбалет. Нет, так не пойдет.
Буду с Закиром до конца. А потом, как и решил, сам вернусь в
Дактонию, тогда и заберу Тави". Леон взял со стола свой кошель.
Высыпал на ладонь монеты: золотой империал с ликом императора
Ригвина, большие серебряные монеты. Вот торинские - с Фергюстом, вот дактонские - с Даниэлем и молодым Альвеном, а вот - старая герфесская с герцогом-демоном Серджи Краевским. Но все,.. все они не стоят единого волоска с головы Тавии, приютившей и обогревшей сегодня ночью, подарившей свою любовь.
Леон с трудом натянул еще совсем мокрую одежду.
- Тави, Тави! Проснись, - шептал он. - Я ухожу. Да проснись же!
На столе деньги. С золотом будь осторожна, чтобы не подумали, что украла. На обратном пути оставлю еще! А потом, приеду и заберу тебя и Зи.
- Господин, господин, - всхлипывала она, по щекам текли слезы,
- я знаю, вы не вернетесь... Больше Вас никогда не увижу.
- Я должен идти, Тави, понимаешь, должен! Но непременно вернусь.
Стукнула защелка.
Небо на востоке уже розовело. Снежные шапки на вершинах Мильских гор сверкали, а сумрак понемногу отступал.
Юноша решительно шагнул за порог, но еще успел расслышать за спиной ставший таким родным всего за одну ночь голос Тавии.
- Леон, ах Леон...
*Часть ІІ.*
Его всегда зачаровывал шум прибоя. Будь это едва слышимый, загадочный шепот, переходящий в полное безмолвие штиля или нарастающий рокот, превращавшийся в грозный рык разгневанного зверя.
Когда волны, брызжа слюной молочно-белой пены, злобно, словно ворки, бросаются на сушу. Швыряют гальку, песок, поднятые с морских глубин водоросли и ракушник, студень медуз и разноцветные морские звезды.
Но всякий раз, не сокрушив твердыни, недовольно шипя и ропща, отползают прочь, чтобы, собравшись с силами, вновь ринуться в бой.
Любил извечный бой стихий, когда слуги Трехглавого, морские демоны, оседлав свежие ветры, вспенивали гребни волн, пытались брызгами отогнать тревожно кричащих чаек, беспечно снующих над самой водой, будто желающих подслушать, о чем переговариваются неутомимые скиталицы-волны.
Мартин не забыл тот, свой первый шторм. Когда галеру перехлестывали горы воды, грозили сломить, раздробить в мелкие щепы, разметать по бескрайним просторам. Вой ветра, заглушал голоса людей, наивно пытавшихся противостоять разгулявшейся стихии. Казалось, сам
Трехглавый хохочет над жалкими потугами ничтожных смертных.
Тогда, наверное, он один не боялся смерти. Вспоминая бездыханное тело Василе, слепой взгляд некогда неотразимых глаз, Мартин ее звал.
Но она, видать, в насмешку, их пощадила.
В Мезиме молодого графа уже поджидал эскорт самого Регван-Севиле,
Первого советника императора Кора Вилла и правителя провинции
Сенгай. По размерам, в несколько раз превосходящей родную Торинию.
Оказалось, что связи Симона Макрели простирались очень далеко. Он сделал все возможное, чтобы сын, даже против воли, избежал опасности и лишних неудобств.
Для Мартина столь пристальное внимание оказалось неожиданным. Но выбирать не приходилось. Чужая страна - иные законы. Вскоре караван из семи вислоухих двугорбых морфов уносил его и трех слуг прочь от лазурного побережья, в глубь материка. В монастырь оазиса Рух, где годы наук и муштры должны были притупить душевную боль, закалить тело и дух. Азы магии, умение до неузнаваемости изменять внешность, языки, боевые искусства - образование он получил как та-мильский принц.
Даже большая война империй обошла его стороной. А вот последовавшая за ней междоусобица, в которой самое активное участие принял его покровитель, научила многому. Мартин находился при самом советнике, сражался бок о бок, был ранен, получил свою долю добычи.
Но самое главное - научился вести бой и править по "та-мильски", что пригодилось по возвращении на родину. Кроме прозвища Ловсек
(хитрый зверек, питавшийся ядовитыми змеями) он привез молчаливого слугу и много золота.
Торинские интриги показались ему детской забавой и вскоре, Мартин сосредоточил власть в герцогстве в своих руках. Да и в гости к
Трехглавому на этом пути довелось отправить на удивление не многих.
Но с Леоном Барелем поквитаться до сих пор не удалось.
Не раз приходила на ум любимая пословица владетеля Севиле:
"Месть, словно доброе вино, - годы ожидания делают его лишь слаще, хмельней, а вкус - изысканней", но и она утешала слабо. Империя на пороге перемен. Не зря прилетел Небесный Дракон. Ригвин слабеет с каждым днем. Видать сказалась дурная наследственность пьяницы
Кристиана... Уже почти ослеп, а незрячие правители долго не живут. А наследника нет. Остаются две, соперничающие силы. С одной стороны -
Рене Сейшельский, с другой - Ла Даниэль Камю. Но и они уже старики.
Нет, не миновать большой смуты.
Все бы ничего, да под боком Дактонско-Фракийский союз с молодым честолюбивым герцогом Альвеном, да еще его советнички - хитромудрый
Ягур да заклятый враг Торинии граф Сакский - Леон Барель. Вот кто главные враги... Был бы жив Регвин-Севиле... Могущественный наместник не отказал бы воспитаннику в помощи.
Ловсек еще раз окинул тоскливым взглядом бескрайнюю водную гладь.
Повязка, закрывавшая последнее время глаз, сейчас была поднята на лоб.
"Как похожа бухта в Фесине на та-мильскую Мезиму. Названия - и то, созвучны. Видать не зря", - думал он, слушая тихий шелест прибоя и стараясь рассмотреть остров Скорби, виднеющийся пятном на горизонте.
Вот уже два дня, они обитают в приморском селении на юге Фракии.
Пока Закир пытается всучить та-мильским купцам ненужные им товары, он ищет пути к клетке Салмы де Гиньен. Ее охраняют надежно, однако изворотливый ум и золото всегда найдут лазейку
Два караула стражников по двадцать человек меняются каждые десять дней. И так, уже почти три года. Срок немалый. Не сошла ли за это время пленница с ума? Сохранила ли свою красоту, неотразимость для мужских сердец, прежнее пристрастие к богатству и власти, толкавшие ее на кровавые безумства и откровенные авантюры?
В созданный Салмой культ Трехглавого Мартин, конечно же, не верил.
Магия не всесильна, а чародеи - смертны. Перед добрым мечом мало, кто устоит. Но нельзя недооценивать их возможностей, впрочем, как и переоценивать. Потому и подготовил амулеты "холодного сердца". Ну а что касается всемогущих демонов... То существуют ли они? Пока встречаться не доводилось. Разве Софья? Но и она еще только в начале пути. А без учителя, наставника может наделать массу глупостей...
Обжечься, а то и вовсе сгореть. Роза Торинии и Роза Трехглавого - выбирай любую... "Но я не люблю роз! Ни алых, ни черных! И все тут..."
Значит завтра смена охраны. Золото уже ослепило стражника, и он не увидит чужой баркас. Остальные будут сладко спать. Клопая добавит в вино сонное зелье. А чтобы вдруг не передумала, да не струсила в последний момент, сестрицу ее Глафию да племянницу возьму в заложники. Ежели что пойдет не так, велю обоим перерезать горло.
Сестры меняются на посту вместе со стражей. Только им разрешено заходить в комнату пленницы. Мужчинам туда доступа нет! А уж говорить с Салмой не может никто. До что там говорить! Если десятник заливает служанкам уши воском и ставит печать, и каждый день проверяет цела ли.
Вот так-то стерегут Розу Трехглавого. Расспрашивая жутко боявшуюся миледи Клопаю, Мартин так и не смог толком уяснить в каком она состоянии. Обидно, если все усилия пойдут прахом. Но чутье подсказывало, что графиня Салма де Гиньон еще себя покажет. От этого предчувствия на душе почему-то становилось неспокойно, если не сказать больше...
- Присмотри за Властом! - изменившись в лице, рявкнул Барель.
Сам же, обнажив эльфийский клинок, мигом соскочил с лошади.
Филипп, неловко спрыгнув на землю, подвернул ногу. Скрипя зубами от боли, и с трудом сдерживая слезы, подбежал к вцепившемуся ручонками в гриву и громко ревущему брату, потянул на себя. Прикрыл ему глаза и рот ладонью, оттянул чуть в сторону.
- Тихо, Власт, тихо! Да замолчи же ты, наконец!
На дорогу из кустов вышли четверо. Одного узнал сразу - жирный хозяин харчевни, в которой они недавно обедали. На дереве, словно насмехаясь, мерзко захохотала драга. Филиппу вдруг стало невыносимо страшно. Если бы не боль в обожженной руке да подвернутая нога - он, наверное, закричал бы и бросился наутек. Пока бандиты прикончат
Бареля можно попробовать спрятаться. Но в незнакомом лесу его все равно найдут и тоже прирежут. А Власт, что будет с ним? Прикусив до крови губу и упрямо тряхнув головой, решил ждать что будет.
Казалось, что в опекуна вселился демон. Леон танцевал смертельный танец - двигался мягко и плавно, словно ягур, и неуловимо, как тень.
Первого - разрубил почти пополам, второму - играючи, распорол брюхо.
Кровь, смешавшись с дорожной пылью, превратилась в бурое месиво. Как
Барель разделался с остальными, Филипп уже не видел. Он не мог оторвать глаз от жуткого зрелища... Все смотрел, как, лежа на земле и по-звериному воя, бандит пытается заправить обратно кишки. А они вновь и вновь выпадают на землю...
Глаза затуманила пелена...
В сознание привела резкая боль в подвернутой ноге. Филипп недоуменно огляделся вокруг...
От безнадеги и тоски хотелось завыть. Деревянная лавка в дребезжащей и подпрыгивающей на выбоинах старой, с дырками в добрый палец, карете, дремлющий напротив стражник. На руках и ногах - кандалы и цепи.
"Меня, маркграфа Лотширского, словно дикого зверя или вора везут в Тор на потеху толпе и помощи ждать неоткуда. Друзей нет, кругом одни враги! - думал он. - Как же это все могло случиться? Вместо престола Лотширского маркграфства - позорный плен. Возможно даже хуже - палач и казнь. Скорее всего, как бунтовщику, отрубят голову".
От этих мыслей на душе стало совсем тоскливо.
Облизал пересохшим языком потрескавшиеся губы. Сдерживая стон, пошевелил больной ногой. Согнул, разогнул на ней пальцы, двигаются.
Похоже, кость цела. Да на долго ли?
"Какому богу молиться? Перуну, Создателю или Трехглавому? Все едино! Никому до меня нет дела. Но почему? Почему?"
Филипп закрыл глаза. Карету вновь подбросило на ухабе. В ногу, словно иглу вогнали. Сдерживая стон, плотно сжал губы...
"Все, все началось с появления в Лоте белокожей и черноглазой красавицы-ведьмы Лавры. Обычно сдержанный и рассудительный отец настолько обезумел, что не позволил матери забрать их с собой в
Крид. А вот задержать ее саму не посмел. Еще бы - Властия родственница самого императора. Правда и там она долго не прожила.
Через год-полтора скончалась в страшных муках. Скорее всего - подсыпали яду. Последний раз отца он видел накануне штурма Лота. Его тяжело было узнать. Мешки под ввалившимися, лихорадочно блестевшими глазами, серые губы, дрожащие руки".
- Филипп, ты знаешь мою волю. Вот графский перстень. Он открывает дверь в подземелье и тайники. Ты хорошо запомнил, что я тебе рассказывал?
- Да, отец. Но Барель...
- Пойми, сынок, у нас нет другого выбора... Он клялся, да и видение было... Ты и Власт с его помощью должны вернуть нашему роду
Лотширию. А помогут боги - и всю Торинию. Сделать то, что я так и не смог.
- Отец, давай уйдем через подземелье вместе. Зачем нам Барель?
Мы...
- Нет, Филипп. Нельзя...
- Но почему, папа? Почему?!!
Гюстав какое-то время хмуря брови, молчал. Видать искал подходящее объяснение, но потом сказал правду.
- Потому, что я уже мертвец и потяну за собой в могилу.
Поступишь, как велю.
Дверь открылась в комнату, мягко ступая, вошла Лавра.
- Иди, Филипп... Да будут боги милостивы к вам...
- Отец!
- Я сказал, иди!
Гюстав уже о нем позабыл, не всилах оторвать глаз от ведьмы...
Филипп услышал булькающие звуки и вновь открыл глаза. Стражник, припав к узкому горлышку глиняной фляги, жадно пил. По грязной бороде стекали капли воды.
"Сволочи! Забрали отцовский кинжал и перстень! Неужели вот так глупо и бездарно завершится моя жизнь?" - думал Филипп.
- Пить! - он не узнал свой голос. Пересохшие губы не желали слушаться, а глаза неотрывно следили за падавшими на пол драгоценными бусинками.
Стражник нахально ухмыльнулся, показав при этом наполовину беззубый рот.
- А как же это, Ваша светлость? Неужто не побрезгуете? Не обессудьте, на месте вдоволь напоят... и накормят... гы... гы...
- Дай воды!
- Ну-ну, извольте, господин.
Рука с грязными, длинными ногтями протянула флягу. Пленник, преодолевая отвращение, потянулся навстречу.
- Гы-гы, обождите малек... я, пожалуй, еще пару глоточков...
Желанный сосуд исчез из пределов досягаемости. И вновь раздался булькающий звук.
Филипп с огромным трудом сдержался, чтобы не вцепиться стражу в горло. Вперил взгляд в пятно родинки под кадыком. С наслаждением представил, как вонзает туда кинжал, а, можно,.. можно и зубами...
Это немного успокоило. Откинувшись на лавке, вновь закрыл глаза.
"...Амина, задавленная Барелем в заклинившейся двери с выкатившимися из орбит глазами, пуская слюни и жутко хрипя, обрушилась на него всем телом, придавила к каменным плитам.
Стекленеюще-тоскливый взгляд умирающей няньки. Ступени, ведущие к подземной реке.
И слова одного из убийц, пришедших в то страшное утро за их с
Властом головами и, нашедших взамен свою смерть. Сколько лет прошло, а до сих пор звенят в ушах:
- Ты графский холуй, Барель. Глупец! Золота нам хватило бы на всех. Думаешь, что, спасая гаденышей, заслужишь награду? Веревка на шею станет тебе благодарностью от господ! Помяни мое слово.
Запомнил ли их Леон? А вот Филипп забыть не смог.
Что же касается богатства и власти, то бывший холуй отца получил их с лихвой. Теперь он тоже граф. Убив кузена герцогини, Викрена, завладел его титулом и землями. А женившись на Дальмире де Мо, стал крупнейшим землевладельцем Дактониии.
Кто мог подумать тогда, когда они плыли по подземной реке, что все так сложится? Да не найди я, восьмилетний мальчишка, выхода из западни - все бы там и сдохли...
А золотистое сияние Эльфийского Рубикона столь щедро одарившее слугу и Власта, и так сильно унизившее его, Филиппа. Даже прикоснуться к мечу, верно служившему Леону и то не может. А ведь брата Ratriz признал. Ну почему такая несправедливость? Я, наследник маркграфства Лотширского должен выпрашивать принадлежащие мне деньги у бывшего слуги и у младшего брата.
Тот на удивление ловко устроился при дворе Альвена Дактонского.
Уже ходит в тысячниках да и поместье выкупил немалое.
Ну а я? Я по-прежнему нищий, как крыса в храме Создателя. Альвен же невзлюбил с первой встречи у горбуна Корнелиуса. А после той драки, из-за соплячки Оливии, и вовсе возненавидел.
Да, все-таки зря я тогда выхватил отцовский кинжал, - пытаясь пошевелить пересохшим языком во рту, размышлял Филипп. - И чего он только взбеленился? Подумаешь! Поднял девчонке юбку. Тоже мне, недотрога! Уже, небось, по углам целовалась с Альвеном.
Рассвирепевший Барель отправил его на долгие четыре года во Фрак, под опеку Николя де Гиньна. Граф же, особо не церемонясь, перепоручил святым отцам.
Как я ненавижу их серые рясы! - Филипп опять открыл глаза. - Была бы моя воля, запер бы всех, вместе с этим стражником в огромном храме Создателя в Даке и поджег! Туда же Альвена и Бареля, и Оливию.
Нет, ее, пожалуй, на хлеб и на воду. Чтобы спеси поубавилось. Ну а потом, потом,.. сначала сам..."
От предвкушаемого удовольствия он даже криво улыбнулся...
- Я б на Вашем месте не больно-то радовался, - хохотнул стражник. - Фергюст хоть и стар, но смутьянам спуску не дает. А ежели припомнит делишки вашего покойного батюшки то и вовсе...
- Послушай! Вместо того чтобы скалить зубы, мог бы заработать денег на всю оставшуюся жизнь. Я знаю, где много золота.
- То-то Вы, господин, такой потрепанный! Не граф, а прямо-таки, беглый каторжник. Знаю, где много золота... Хо-хо... Поищи дураков в другом месте. Кто тебе поверил, - все болтаются на сучьях, что твои груши. Хо-хо...
Филипп, прислонившись спиной к дребезжащей стенке кареты, притворился что дремлет.
"Я знаю, знаю, где золото! Но как вырваться на волю? Как добраться до отцовского тайника?"
На те империалы, что в последний раз дал Барель, он съездил в
Крид к императору. Деньги пошли на взятки придворным, исчезли в бездонных сундуках мерзавки Таис де Трай. Однако к полуслепому
Ригвину так и не пустили. Покрутившись среди окружения, он понял, что здесь не помогут. Тогда собрал небольшой отряд и на свой страх, и риск пробрался в Лотширию. Сначала все складывалось вроде бы неплохо. Узнав, что законный наследник вернулся, к нему потянулись добровольцы. Скоро их собралось до тысячи. Но в первом же серьезном бою наместник Фергюста в Лотшириии барон Огюст де Фовер наголову их разбил. Кроме Филиппа всех пленных велел повесить.
- И тебе, щенок, я своими руками, с превеликим удовольствием перерезал бы глотку, - злобно, сверля пленника глазами, прошипел он. - Не забыл "доброту" твоего батюшки. Да к несчастью, велено живым переправить в Тор. Но надеюсь, что и там примут не "хуже".
Думаю, боле не свидимся...
Так он угодил в эту распроклятую карету.
"О боги! Или пусть даже демоны! Как хочется пить! За глоток воды я, не колеблясь, отдал бы половину отцовских богатств".
Но ни те, ни другие не спешили на помощь.
Вначале он подумал, что звон мечей, шум боя и крики - всего лишь продолжение дремы. Но, приоткрыв глаза и прислушавшись, убедился - нет. Да и обеспокоенный стражник, похоже, собирался выглянуть наружу.
"Что происходит? - лихорадочно размышлял Филипп. - Кто-то пытается меня освободить? Вроде бы некому... Может просто грабители?
В таком случае, что станет делать конвоир? Скорее всего, ему приказано живым наследника Лотширии из рук не выпускать".
Уже в следующий миг, выставив большие пальцы вперед, он изо всей силы ударил, не ожидавшего подобной прыти, бородача в глаза.
Тот, жутко завопив, откинул голову назад. Из глазниц брызнула кровь. Филипп максимально развел руки в стороны, натянул цепь, соединяющую кандалы, и ударил вновь. В родимое пятно, то место под кадыком, которое еще раньше облюбовал.
Хрящи гортани хрустнули, вой перешел в хрип.
Прижимая кулаки к стене кареты, скрипя зубами, вложив всю свою ненависть и ущемленную гордость, он душил своего мучителя цепью.
- Ну что, гад? Воды пожалел! Не граф, я беглый каторжник! Хо-хо!
Все болтаются на сучьях, что твои груши. Теперь тебе золото действительно ни к чему. Закопают как собаку, а скорее бросят на дороге.
Филипп с наслаждением вглядывался в посиневшие губы и кровавое месиво глаз, и отпустил лишь тогда, когда убедился, что перед ним труп.
Дверь кареты распахнулась.
- Вздумаешь шалить, посажу на вертел и поджарю.
Словно в подтверждение этих слов внутрь просунулась рука с окровавленным мечом.
"Боится, что выстрелю из арбалета", - догадался Филипп, и уклоняясь от меча, прижался к стене.
- Ну, есть там кто живой, или как? Выходи пока цел!
Рука с мечом исчезла. Зато, через открытую дверь ворвались яркие лучи Оризиса.
Подслеповато щуря глаза, Филипп выглянул наружу. Со всех сторон раздался разочарованный вой.
- Что б меня порвали ворки! А не угодить ли тебе Трехглавому в зад! Побей меня громом - каторжник! А где же золото? Ворон, ты говорил, что будет золото!
- А кто знал? Погляди, сколько охраны! Сам слышал в трактире - должны были везти лотширскую дань за полгода!
- С этим то, что будем делать? Малый видать прыткий. Хоть и в кандалах, а сторожа задавил, - спросил крепыш после того, как заглянул в карету.
- Проще всего прикончить на месте, чтоб лишку не сболтнул. С пьяна или под пыткой. Как думаешь, Ворон?
- Думаю, раз так охраняли, то каторжник непростой. Стали бы они с тобой так церемониться, Клык, а? Вздернули бы на первой суку, да и всех делов. А этого, видишь, как господина, в карете, везли в Торинию.
Филипп, рассмотрев "освободителей", пришел к неутешительному выводу:
"Бандиты! Хотя, все равно лучше, чем палач Фергюста. Похоже, вожак, которого называют Вороном, далеко не дурак. Взгляд цепкий, да и рука крепкая. А худоба обманчива - сплошные жилы да мышцы".
- Ты то, чего сам молчишь! Сделай милость, скажи кто таков.
Может нам будет легче решать...
- Я, маркграф Филипп Лотширский...Разбойники прямо-таки покатились с хохоту.
- Вот уморил! Еще бы назвался Создателем или святым отцом
Дафнием. Вот дает! Мы к нему по-людски, а он нас за дураков...
Кончай его, Ворон, чего медлишь?..
Вожак один среди всех оставался серьезным. Обвел недовольным взглядом веселившихся подельников.
- Ты что, ему веришь? Да врет все гад! Думает, назовется благородным, то оставим в живых. Давай его поджарим! Живо заговорит.
- Закрой свою гнилую пасть! Пока решаю здесь я! - Осадил Ворон, приземисто-рыжего головореза с тяжеленным двуручным мечом в руках.
Потом запустил руку в карман и извлек оттуда серебряный кружочек.
- Таскаю с собой, уже лет двадцать, на счастье. Пока выручала.
Очень редкая. Отчеканил в нарушение имперского указа маркграф
Лотширский Гюстав. Все метил сравняться с герцогами. Правда, потом пришлось заплатить штраф Кристиану, но монеты уже разошлись и изъять все не удалось. Ну-ка на, Клык, да и ты, Гном, гляньте - похож?
Десятикоренник пошел по рукам.
- Ты смотри, и впрямь похож! Но ведь говорили, что Филиппа и
Власта увез в Дактонию Леон Барель.
- Так это не очень далеко. Поговаривают, что последний бунт возглавлял сам Филипп.
- Ну, и что ты на это скажешь? Подумай хорошенько! Правду все равно узнаем. Тогда пеняй на себя.
- Я, маркграф Филипп Лотширский.
- Доказать чем сможешь?
- У стражника в суме моя печать и отцовский кинжал с гербом.
Из сумы вытряхнули помимо кинжала и печати с расправившим крылья орланом на фоне гор, донесение де Фовера Фергюсту о бое и пленении
Филиппа.
Бандиты с уважением слушали, как их вожак читает. Их больше удивляла грамотность Ворона, а не то, что в их руки угодил наследник не существующего ныне Лотширского маркграфства.
- Ну и что из того? У кого нам теперь требовать выкуп? У его светлости графа Сакского в Дактониии или у герцога Фергюста в
Торинии? Кому он больше нужен? Как думаешь, Ворон?
- Я могу заплатить сам! Более того, пойдете за мной - озолочу!
- Во какой прыткий, - криво усмехнулся вожак, - пока заберем с собой, а там видно будет... Посмотрим, кто больше даст...
Плечо Леона сжали чьи-то цепкие пальцы да так сильно, что он, просыпаясь, невольно застонал.
- Тише, купченок! - зашипели прямо в ухо. - А то остальных бездельников разбудишь.
Леон узнал голос Герлина.
- Что, уже утро? Темно ведь!
- Говорю, вставай и одевайся! - продолжил яростный шепот. - Нас ждут большие дела. И берету одень, ту что поглубже. Ветер, купченок, ох как свеж.
"С чего бы такая забота? - думал, неловко натягивая штаны, еще толком не проснувшийся юноша. - Да и с каких это пор меня приобщают к "большим" делам?"
Делая вид, что поправляет летний полусапожек, незаметно сунул за голенище уже спасший однажды ему жизнь, кинжал.
На дворе их поджидали Ловсек, и еще двое охранников из тех, не похожих на простолюдинов.
- Иди за нами, да помалкивай! - в полголоса приказал старшина.
Леон шел последним, поеживаясь, не то от ночной сырости и прохлады, не то от нахлынувшего возбуждения. В голове скакали разные мысли, словно зеленые крылатые кузнечики на лугу. "Грабить собрались, что ли? Смотри, как вооружились! Нет, вряд ли! Хотят кого-то убить? Давняя месть? Потому и стремились в такую даль? Но меня-то взяли зачем? В подобных делах лишние свидетели ни к чему! Но ведь тащили из самого Тора... Значит нужен? Может, узнали, что я сын
Бареля? Ну и что из того? Зачем так сложно?"
Благополучно миновав кривые темные улочки, вышли к пристани.
Сразу пахнуло морем. Стал слышен шум прибоя.
"Неужто хотят застать врасплох та-мильских купцов, и захватить судно? Да за такие дела по голове не погладят. Поймают, повесят всех! Вот влип, так влип! Дурень, хотел же сбежать! Лучше б остался с Тави. Теперь поздно. Или нет? Может все же попробовать?"
Юноша, поглядывая по сторонам, пытался выискать темный угол, куда можно было бы незаметно шмыгнуть.
Ловсек, словно прочитав его мысли, немного замедлил ход и пропустил Леона вперед. Теперь он шел последним.
"Вот гад! Ведь почуял, а! Надо же! Не иначе, колдун!"
Дувший с моря ветерок немного холодил горевшее лицо, развевал, выбившиеся из-под береты, волосы. Из-за бегущих по небу облаков то и дело выглядывал то хвост Небесного Дракона, то полумесяц ущербной
Геи. Похоже, они друг другу вовсе не мешали. Может, сговорились там, наверху?
Подошли к причалу. В одной из шлюпок лежали весла.
"Все таки в гости к та-милам", - пришел к неутешительному выводу
Леон.
Отчалили. Волны мягко поднимали и опускали лодку. На носу, всматриваясь в мерцавший в темноте на острове Скорби маяк, сидел
Ловсек. Охранники довольно неумело гребли, не попадали в такт. Леон с Герлином пристроились на корме и помалкивали.
Вода отражала уходящую в даль, светящуюся лунную дорожку. Она то появлялась, то исчезала - хрупкая и призрачная, но от этого не менее загадочно-прекрасная.
- Волосы Геи, - неожиданно прошептал Гермин.
Леон удивленно взглянул на старшину. Гребли прямо на маяк. Берег давно затерялся в сумраке, зато мерцающий огонек становился все ближе и ярче.
Наконец из воды черными громадами выступили, уходящие отвесно вверх, скалы. Пристать здесь где-либо было невозможно.
Плыли по кругу. Первым заметил огонь факелов Ловсек и предостерегающе поднял руку.
Небольшую бухточку перекрывала натянутая над водой тяжелая железная цепь, но для невысокой шлюпки она помехой не стала.
Понадобилось совсем немного времени, чтобы причалить к берегу и привязать лодку рядом с небольшим суденышком.
На каменных ступенях, ведущих к воротам замка, опершись спиной на ступеньку, сидя, сладко спал стражник. Фонарь стоял рядом и, упади он на бок, вполне мог разбить его головой. На поручнях лестницы горели вставленные в бронзовые держатели факелы. Возле приоткрытой массивной двери стоял еще один солдат. Этот не спал. Но как показалось Леону, был слеп - даже не шелохнулся, не повел бровью.
Стоял как статуя, пристально вглядываясь в сумрак.
"Околдован!" - подумал Леон.
Он еле сдержался, чтобы не притронуться к превратившемуся в куклу человеку.
Первым шел Ловсек. За ним осторожно ступали Герлин и Леон, замыкали процессию два "гребца".
В коридорах, тускло освещенных масляными фонарями, им попались еще трое мирно почивавших стражников.
"Ну что за сонное царство? - думал юноша. - Наверняка усыплены.
Ох, не кончится все это добром!"
Леон жутко боялся. Того и гляди зубы со страха начнут выбивать дробь. А сердце казалось, вот-вот было готово выскочить из груди.
Кроме того, все сильнее хотелось писать.
А когда впереди внезапно возникло привидение, он не выдержав - вскрикнул. За что получил ощутимый тумак в бок от рассвирепевшего
Герлина. "Привидение" оказалось такой же "незрячей" женщиной средних лет. Держа в одной руке связку ключей, а в другой - не зажженный фонарь, она двигалась впереди отряда. Поднялись на второй этаж.
Кругом - сонное царство.
Наконец подошли к нужной двери. Женщина отворила ее ключом из связки. Громко клацнувший в полной тиши запор оглушил Леона.
Казалось, он разбудит весь замок. Но ничего не произошло. Провожатая вдавила в стену плиту, и, толкнув дверь, отошла в сторону.
Первым вошел Ловсек, а за ним, получивший очередной тычок в спину, Леон. Прочие остались за дверью.
В комнате было достаточно светло. Богатство убранства ошеломило юношу. Стены обитые темно-зеленым бархатом, серебро светильников, драгоценный красный дуб, белая кость и золото мебели, полупрозрачные воздушные вуали над огромной кроватью. Но несмотря на это великолепие, какая-то непреодолимая тоска наполняла все вокруг.
Навстречу им ступила сказочно прекрасная юная фея - в розовой ночной сорочке с просвечивающимися через тончайшую ткань контурами тела. Легкая, стройная и грациозная, словно горная ламинь... Золотые волосы рассыпались по полуобнаженным плечам, широко раскрытые по-детски изумленные глаза, высокая грудь. Пораженно замерла на месте.
- Неужели?! Ну, наконец-то! Трехглавый услышал мои мольбы.
- Миледи, у нас мало времени! - вдруг заговорил ранее "немой"
Ловсек.
От его голоса Леон сразу пришел в себя. Более того, узнав - испугался еще больше: "Его светлость граф Мартин Макрели собственной персоной. Так вот кто скрывался под личиной охранника! Но как он смог столь разительно измениться! Не иначе магия!"
- Я просил, чтобы Вы были готовы!
Миледи плавно, танцующей походкой, по-прежнему не спеша, подошла к Макрели-Ловсеку, заглянула в лицо. Понимающе улыбнулась.
- Теперь я вижу! Это не западня! За мной явился сам, - тут она на мгновение замерла, - сам граф Макрели. Для меня, бедной пленницы, это немалая честь!
- Да бросьте, миледи! Я вас еще раз прошу, поторопимся. Время поговорить у нас еще будет.
Граф повернулся к так и не успевшему закрыть рот, Леону.
- А ты, раздевайся!... Живо раздевайся!
- Как?.. Ваша светлость! - Изумился юноша, все еще не понимая, что происходит.
- Неужели непонятно? Я сказал, купчонок, раздевайся! Наголо!
Быстро!
Мартин вновь посмотрел на Салму.
- Миледи, я надеюсь, Вы все же собраны! Меняйтесь с ним одеждой и уходим!
Пока Леон непослушными пальцами снимал одежду, фея отошла в глубь комнаты и вернулась с двумя довольно объемистыми, перевязанными крест на крест бечевой, свертками, передала их Ловсеку, после чего сделала неуловимое движение рукой и ночная сорочка пала ниц.
Она была ослепительно хороша - по-прежнему девственно-высокая, с вздернутыми вверх розовыми сосками грудь, тонкая талия, плоский живот, золотая полоска волосков на лобке, стройные бедра, серебро ногтей на нежных по-детски пальчиках. И сияющая, несмотря на полумрак, голубизна бездонных глаз. Лишь незаметные морщинки в уголках глаз предательски шептали, что ее юность, все-таки, осталась позади.
Заговоренный медальон "холодного сердца" на груди у графа жег кожу, не давая потерять голову. Зато Леон, позабыв обо всем на свете, не мог отвести глаз от графини.
Та, поймав его восхищенный взгляд, подошла вплотную, едва коснулась сосками груди. Испытующе заглянула в глаза, заставила задрожать словно вель от внезапного порыва Норлинга.
- Что-то мне твой лик, малыш, до боли знаком. Несомненно... Кто ты?
Потом, окинув обнаженного Леона взглядом, провела нежным, пахнущим розами, пальчиком по щеке, скуле, шее, спустилась на грудь, живот чуть сильнее нажала ногтем, оставляя красную полоску с малюсенькими капельками крови. Не встречая преград, коснулась мужского достоинства, которое враз, против воли Леона, откликнулось, шевельнулось, подалось навстречу, словно верный пес на зов хозяина.
Взгляд Салмы вдруг стал бездонно глубоким, дыхание участилось.
Изменившимся до неузнаваемости голосом, она прохрипела:
- Почти пять лет! Они мне за это дорого заплатят!
Потом, словно очнувшись, отстранилась от Леона. Подняв его одежду, стала быстро одеваться. Перед тем как отойти, шепнула:
- Малыш! Мы с тобой еще непременно встретимся. Не забывай
Салму... Ну кого же ты мне напоминаешь?
Не дожидаясь ответа, еще раз, теперь уже совершенно безразлично посмотрела на стыдливо прикрывшегося руками юношу. Для нее он больше не существовал.
Теперь к обалдевшему Леону подошел Ловсен.
- Слушай, купчишка! Слушай и хорошенько запомни! Былые делишки
Азиса мне хорошо известны. По законам Торинии за измену полагается виселица, ну а жену и детей - в рабство. Так вот ты вместо миледи должен продержаться здесь до следующей смены стражи, ровно десять дней. Это будет не трудно. В комнату заходит лишь служанка. Потом можешь делать, что хочешь. Начнешь шуметь - тебе же хуже. Предашь - мать повешу, сестру в рабство отдам, а имущество конфискую. Сделаешь дело - старое забыто, беспошлинная торговля на десять лет. Все понял?
Леон молчал.
- Я спрашиваю, понял все?
- Да, ваша светлость...
- Оденься!
Через минуту юноша остался один.
Неловко напялил ночную сорочку, хранившую тепло и запах тела
Салмы и все еще плохо соображая, присел на шикарный стул. В дверях появилась вдруг прозревшая служанка.
- Если миледи чего-либо желают, пишите. Ваша милость ведь не забыла, что мои уши залиты воском? Хотите ужинать - кивните. Есть жареная курица и фрукты. Вино как всегда на столике, в кувшине.
Хорошее вино, миледи, отведайте... Ну, как хотите...
Дверь, пронзительно взвизгнув, затворилась, громко клацнув замком. Наступила тишина...
Почуяв безнаказанность, из углов сразу выползла, таившаяся там годами, тоска...
Арвуд - третий месяц лета.
Первые дни арвуда* выдались в Торинии удивительно жаркими. Обычно в эту пору, ночи становятся прохладнее и напоминают об осени, а по утрам над лугами и реками начинает появляться, пока еще не очень густая пелена тумана. Но в этом году, наверное, разгневавшись на незваного гостя и желая испепелить его огнем, Оризис палил нещадно.
Однако, похоже, Небесному Дракону это нисколько не мешало. Наоборот, с каждым новым днем он лишь входил в силу - становился все ярче, гордо расправлял хвост.
Стали сбываться и дурные предсказания: горели хлеба, вяли травы, задыхалась в озерах рыба. В Лотширии, жутко воя, по ночам ворки подходили к разрушенным еще Симоном Макрели стенам Лота. Страх поселился в душах людей, и, как это случается в преддверии голода,
- цены на продукты сразу взлетели до небес.
Неспокойно было и в Торинии. На улицах Тора все чаще попадались серые рясы.
Мартин Макрели еще до отъезда уговорил герцога пока не трогать служителей Создателя, не портить и так натянутых отношений с Кридом.
Почуяв небывалую свободу, они принялись собирать толпы и вещать о грядущих бедах. Фергюст еще сдерживал желание приказать городской страже переловить их всех, и для пущей острастки пару-тройку самых зловредных повесить. Но в отсутствие Мартина он все-таки решил сдержаться. Однако - не вышло. Сегодня, рассматривая галдящую толпу, собравшуюся на дворцовой площади, не вытерпел. Велел солдатам зевак разогнать, а двух особо рьяных "мышинорясых" крикунов отправить в подземные казематы - немного поостыть.
Отдавая приказ, он и не мог себе представить, чем все закончится.
Шум и крики разбудили Софью. Протирая глаза, она подбежала к окну.
Солдаты шли двойной цепью и древками пик дубасили смутьянов. В ответ, из толпы, полетели вывернутые из мостовой, камни. Несколько человек упало.
Офицер что-то выкрикнул, и копья повернулись острием вперед.
Недовольный гул враз превратился в многоголосый вой. Началась паника. Каждый хотел во что бы то ни стало побыстрее убраться восвояси. Упавших затаптывали насмерть. Трехглавый собрал неожиданно богатую дань.
Не желая смотреть на побоище, Софья отошла от окна. Она уже собиралась позвать Жане, но в этот миг саламандра на плече ожила, шевельнулась. Впервые напомнила о себе с той памятной ночи Двойного полнолуния. Девушка в изумлении замерла, затаила дыхание. Стала прислушиваться к ощущениям. Не померещилось ли? Потом прикоснулась к плечу пальцами. Вроде никакого движения, и в то же время оно, несомненно, ощущалось. Чтобы бы это могло значить? Ведь до осеннего полнолуния еще далеко. И все же! Она, бесспорно, слышала внутренний зов, не откликнуться на который не могла. В Торе есть одно место, где всегда двойное полнолуние. То - куда улетел с подсвечника дракончик.
Нужно ехать в часовню Перуна. И ехать, не дожидаясь вечера, сразу после завтрака. Платье и портные подождут до обеда, а то и до завтра. И ничего, что восемнадцатилетние на носу. Еще успеется. Да и граф Макрели до сих пор не вернулся. А уж кто-кто, а он должен быть обязательно! Ведь отец в присутствии множества гостей и послов официально объявит ее своей наследницей, ну а Мартина в случае своей смерти, опекуном до замужества или исполнения полных двадцати трех лет. Таков закон.
- Жане!
В спальне появилась кормилица, почтительно склонила голову, присела в реверансе.
- Доброго утра, принцесса. Что по...
- Жане! - нетерпеливо махнула рукой девушка. - Вели портным явиться попозже. После обеда. Нет, лучше к вечеру. Завтракать я тоже не буду. Пусть подадут разбавленный сок салюти с лепестками роз.
- Ваша светлость...
- Я сказала, не буду, и все тут! Не спорь. Еще вели заложить карету. Я поеду в часовню Перуна.
- Ваша светлость! На улицах неспокойно...
Но, поймав на себе сердитый, все больше в последнее время напоминавший материнский взгляд, осеклась на полуслове и вышла из комнаты...
"Прошлый раз меня сопровождал Леон, - думала Софья. - Не стоит привлекать кого-то другого. Времени прошло достаточно и нас никто кроме Мартина не заподозрил. Наоборот, удаление пажа из моего окружения может показаться странным".
Взяла в руки серебряный колокольчик.
- Жане! Распорядись найти Леона, он поедет со мной, - велела она, вновь вошедшей служанке.
- Никак не возможно, Ваша светлость. Он по торговым делам уехал в Дактонию.
- Откуда знаешь? Ах да! Наверняка от Янины.
- Да, Ваша светлость.
Софья, наморщив прелестный носик, задумалась.
- Тогда пусть будет она! Помоги одеться. То, розовое платье.
Причеши...
Тор после утренних событий притаился, замер. Прохожих было не густо. Купцы лавок не открывали, выжыдая, чем все закончится.
Подобных волнений в городе не случалось давненько, и никто не знал, как теперь поведет себя Фергюст.
Карету Софьи сопровождало восемь стражников. Вдвое больше обычного. Встречные горожане моментально прижимались к стенам домов или исчезали в подворотнях.
Незряче глядя в окно, углубившись в себя, сосредоточенная на ощущениях в плече, Софья молчала. Казалось, совершенно не замечая сидящей напротив спутницы.
Та тоже прикусила язык. Не решалась первой начать разговор. Хотя, в лучшие дни, они могли болтать, словно добрые подруги. Но в последнее время это случалось все реже. Принцесса стала более замкнутой и неразговорчивой.
Бывший пустырь, а теперь с легкой руки ее матери, - парк с часовней и башней Перуна оцепили солдаты. После сегодняшней смуты герцог велел доступ люду сюда закрыть.
По аллеям уже шли вдвоем. Все также молча. Софья чуть впереди, а
Янина с увесистым свертком - позади.
Но сразу в часовню попасть не удалось. Там, как всегда в это время, затворился отец.
Присели на мраморной скамье, чуть поодаль от входа, в тени голубой вели, среди благоухающих роз.
Саламандра на плече шевельнулась чуть сильнее, нетерпеливо поскребла коготками.
- Потерпи немного, малышка, - беззвучно попросила Софья. - Отец скоро уйдет.
Она не знала, что станет делать в часовне, надеялась на интуицию.
Внутренний голос должен подсказать, как правильно поступить. Пока же, желая унять нетерпение, немного расслабившись, стала рассматривать небо.
Привычные розовые тона с приходом Небесного Дракона постепенно уступили место желтизне. В полуденные часы, во время особенно сильного зноя - оно становилось оранжевым. Казалось, Оризис раскалил небеса, желая сжечь, или хотя бы изгнать непрошенного гостя.
Даже здесь, в тени вели, горячий воздух был тягуч, сушил и давил на грудь. Лишь розы, которые поливали каждый вечер, цвели и благоухали по-весеннему, радовали глаз свежей зеленью.
Наконец, отворилась дверь часовни. Фергюст, опустив голову, что-то шепча в седую бороду, никого не замечая, пошатываясь, побрел к карете. Его поддерживал под руку молоденький офицер.
Софья, дождавшись, когда они скроются из виду, молча поднялась и направилась к приоткрытой двери.
- Госпожа! Госпожа! Мне идти с Вами... или остаться? Ожидать здесь...
Та, непонимающе оглянулась. Похоже, она не поняла вопроса.
- Что?
- Простите, я спросила - идти ли мне за Вами?
- Тебе? Ах да! Занеси мои вещи, а потом, как хочешь. Нет, лучше побудь за дверью.
В часовне, как всегда, царили прохлада и полумрак. Словно за ее стенами не было нестерпимого зноя и слепящих лучей разгневанного
Оризиса.
Когда дверь за Яниной бесшумно затворилась, Софья, развязав кожаную тесьму, достала из полотняного мешочка магическую книгу, чашу и подсвечник, с которого в прошлое полнолуние сбежал дракончик.
Прислушиваясь к замершей на плече саламандре, стала одну за другой листать страницы.
Вдруг мифический зверек шелохнулся, как бы давая знать, что нужный рисунок найден.
Софья внимательно всмотрелась в изображение. Непонятные руны она и не пыталась расшифровать. "И так - чаша, подсвечник с горящей свечой, овальное зеркало. Где его тут взять? Ну что за глупый вопрос? Конечно же, щит Перуна".
Свечу, как и прошлый раз, зажгла от светильника, выстроила нужную последовательность. Все вроде так и не так. Присела на мрамор, стала внимательно вглядываться в огонь. Но чувствовала - чего-то не хватает: "Ах да! Матушкин медальон!"
Опять присела в ожидании чуда. Ничего не происходило.
"Как же было прошлый раз? Если голубое платье и золотые серьги, то их больше нет. Еще была черная роза с острыми шипами. Конечно, кровь! Моя кровь!" Саламандра на плече возбужденно встрепенулась, вильнула хвостиком.
Софья вытянула из волос золотую заколку, и вся сжавшись в предчувствии боли, уколола безымянный палец левой руки, крови не было. Пришлось колоть еще, намного сильнее. На этот раз красная и горячая она потекла капля за каплей. И вот уже в чаше набралось маленькое озерцо, в котором почти утонул зеленый камень. Слизнув остатки, она заняла прежнее место и стала всматриваться в пламя свечи.
Понемногу, все окружающее исчезло. Девушка не видела, как ожил алтарь, повеял легкий ветерок, принеся ночные ароматы. Послышалась трель далекого соловья. Статуя Перуна по-прежнему осталась недвижной. Зато дракончик, сразу почуяв человеческую кровь, высунул раздвоенный язык и завертел головой. Слетел со щита, дразня, щелкнул зубами у носа, сердито глянувшей на него, саламандры, уселся на край чаши. Напившись вдоволь девичьей крови, пролетел над пламенем, вернулся на прежнее место, на подсвечнике. Огонь, словно черпая из него силы, стал многократно разрастаться, искриться и слепить.
Перекинулся в чашу. В бурлящей стихии родилась гигантская саламандра.
"Тетушка Нико!" - мысленно воскликнула Софья.
- Я рада, девочка, что ты услышала мой зов. Твое появление во внешнем мире не осталось незамеченным. Ты невольно сделала выбор и теперь вплетена в волосы Ариадны.
- Какой выбор, тетушка?
- Ты пыталась перечить воле Создателя. Оборвать не принадлежащую тебе нить.
- Какую нить?
- Жизнь Светлого Странника.
- Но я не знала...
- Это не имеет значения. Ты инициирована по праву крови огнем, но не полностью. Это нужно срочно исправить - иначе тебе не выжить.
Ступай за мной. Все еще в человеческом обличье Софья ступила в огонь и очутилась в гигантской чаше. Языки пламени протуберанцами уносились в бесконечную темноту.
- О Великий и Вечный! К тебе явилась одна из нас. Прими ее в свое лоно! Посели в ее сердце неугасимую искру, инициируй сущность огнем, даруй изменчивость форм, согрей и защити несмышленое дитя!
Казалось, что в эти мгновенья Нико сама является божеством, суть которого - Пламя.
- Мы приносим тебе в дар чистую, непорочную душу, не знавшую огня страсти и любви, прими ее и откликнись на мой зов! Готова ли ты стать частью единого? - Нико пронзила душу девушки горящим взглядом.
- Да, тетушка! - в трансе ответила Софья.
- Скажи это Великому и Вечному!
- Да, Великий и Вечный, я готова принять в себя Вечный Огонь.
Над их головами протуберанцы стали переплетаться. Продолжая круговое движение, слились в единый шар, в пульсирующую, словно сердце, шаровую молнию. Из нее, прямо в грудь девушки ударил сноп огня.
От нестерпимой боли она закричала. Сгорало человеческое естество, плавились мысли и сознание. Рождалась иная суть.
И вот, в чаше, в Великом и Вечном Огне уже танцевали две саламандры. Бессмертные жрицы Огня - жестокого и милосердного, согревающего и сжигающего, дарящего жизнь и несущего смерть...
Когда Софья пришла в себя, то увидела, что на этот раз в часовне ничего особенного не произошло: ни сгоревшей одежды, ни расплавившегося золота - лишь огарок свечи в подсвечнике, который опять облюбовал дракончик и еще теплая чаша, на дне которой лежал медальон с зеленым камнем. Ни следов крови, ни присутствия огня.
Собрав магические атрибуты, двинулись к выходу.
За дверью, по-прежнему, был ясный день. Жара, казалось, нетерпеливо поджидала девушку и сразу приняла ее в липкие и душные объятия. Янина дремала на скамейке в тени вели.
- Пошли! - велела ей Софья. - Нам пора.
Но уже в следующий миг поняла, что девушка мертва.
- Так вот чью душу я принесла в жертву!
Пожав плечами, пошла к выходу, где ее поджидала карета.
"Ну вот, все придется нести самой", - подумала она с досадой.
Сочувствие, раскаянье, жалость - саламандре неведомы! Ну, а любовь?..
В отличие от герцогских столиц, к Лоту в древние времена
Имперский тракт не проложили. Но и эта дорога была не так уж плоха.
Пусть не очень широкая, не отшлифованная за многие века тысячами ног, колес и копыт, зато без больших выбоин и рытвин. К тому же достаточно жива многолюдная.
"Неужели по ночам здесь хозяйничают ворки?" - с удивлением думал
Ризек, поглядывая по сторонам.
Филипп понемногу стал привыкать к новому прозвищу, неожиданно привязавшемуся к нему в ватаге Ворона. "Ночной черноглазый коршун" - ничего унизительного в нем не было. Наоборот, даже нравилось. Правда спесь и графскую гордость на время пришлось зажать в кулак. Но зато он жив и, возможно, нашел союзников. Больше того - умного и проницательного советчика в лице их главаря. Но все может рухнуть в единый миг, если не найдет он отцовского золота.
Филипп незаметно глянул на спутников. Худой, жилистый, немногословный и вечно хмурый Ворон и низкорослый крепыш, густо сыплющий налево и направо бранными словами Гном - скакали рядом.
Лошади у них, впрочем, как и у него были отменные. Чего не скажешь о сбруе, оружии и одежде. Потертая, видавшая виды, побывавшая во многих передрягах, грубо выделанная кожа, кольчуги, сапоги, недорогие мечи и арбалеты. Далеко не первой свежести, посеревшие от дорожной пыли, рубахи, заросшие недельной щетиной лица, перегар от выпитого за вчерашним ужином вина разивший на добрую литу.
У Ризека же "буйно цвел" под левым глазом синяк. Напоминание о том дне, когда он столь удачно вырвался из злосчастной кареты, увозившей в Тор. Столь неожиданное "украшение" придавало Филиппу вид отчаянного головореза. Пожалуй, сейчас, в нем маркграфа Лотширии не признала бы и мать родная. Задержись, конечно, старушка на этом свете.
Впереди показались ободранные и полуразрушенные стены Лота.
Виднелся и огромный провал, оставленный глыбой, сброшенной еще при осаде города Фергюстом. Герцог не разрешил восстанавливать каменную кладку, и убрать валун тоже. Пусть напоминает строптивцам о его гневе. Лишь дозволил прикрыть дыру невысоким деревянным заборчиком.
Отчего крепостная стена стала еще уродливей.
"Ничего! Придет час - все отстрою. И стену, и дворец! - с трудом сдерживая подкатившую ярость, думал Ризек. - Еще доберусь я и до этого Фергюста и до его доченьки Софьи тоже. Помогут боги, и Тор сожгу".
- И куда это вы, бездельники, собрались? - остановил их старший стражи у открытых ворот.
- Да вот, прослышали, что его светлость барон де Фовер набирает наемников. Взамен погибших. Правда, ли? Ежели нет, то перекусим и двинемся дальше, - не то спросил, не то ответил Ворон.
- Так-то оно так! Да вот только забулдыг и гномов не больно-то жалует! - хохотнул стражник. - Матушка твоя, - нагло глядя Гному в глаза, - продолжил он, - наверное непереборчива была. Покладистая видать, всем давала...
Глаза крепыша недобро сверкнули, а лицо враз побагровело. Но, поймав на себе тяжелый взгляд вожака, он сразу расслабился.
- Кому-кому, но не тебе молоть языком, вислоухий, - довольно добродушно огрызнулся он, - батюшка твой, никак подслеповат был!
Стражник вновь хохотнул и, махнув рукой, добродушно фыркнул:
- Ну-ну! Проваливайте, да побыстрей. Пока я добрый. Тоже мне, наемники. Да за вами с последнего полнолуния палач плачет,.. небось весь извелся.
Свернув с главной дороги и немного пропетляв кривыми улочками, подъехали к старому, чуть покосившемуся трактиру с весьма подходящей его внешности вывеской - "Хромоногий тапир".
Передав лошадей, до того безмятежно дремавшему возле двери, работнику, намерились войти в заведение.
- Господа останутся ночевать? Иль как? Лошадей во двор? Распрягать?
- Иль как! - отрезал Ворон. - Хорошенько за ними гляди, случится чего - уши обрежу! Надумаем - останемся. А пока, пусть будут здесь.
Само помещение оказалось сырым и прохладным, а стены пропитаны запахом жареной капусты и кислого пива. За грубо сколоченными деревянными столами, тупо сверля глазами пустые глиняные кружки, сидело несколько забулдыг. Один из них громко не то отрыгивал только что выпитое, не то просто икал.
Ворон недоверчиво осмотрел зал, затем перевел полный сомнения взгляд на Ризека.
- Здесь? Что ли...
Гном, не дожидаясь ответа, тяжело плюхнулся на жалобно затрещавший под ним табурет. После "знакомства" со стражником, ему просто необходимо было срочно промочить глотку.
Филипп и сам уже сомневался. Ведь прошло столько лет! Да и заходили они сюда с отцом всего пару раз.
- Похоже, да, - преодолевая мучительные сомнения, неуверенно пробормотал граф. - Точно здесь!
Он узнал появившегося за стойкой трактирщика. Отрубленное ухо и уродливый шрам через все лицо забыть было невозможно.
- Чего желаете, почтенные? - голос его был глух и доносился, словно из пустой пивной бочки.
- Он! - словно все еще убеждая самого себя, добавил Филипп.
Словно по волшебству в памяти всплыло казавшееся давно забытым имя:
Ташер Крол, хромает на левую ногу. Поэтому так и называл свою харчевню.
- Ты что, так и будешь блеять из-за стойки? - недобро прищурив глаза рыкнул на хозяина Ворон. - Живо, поди, сюда!
- Тяжело мне, господа хорошие. Несподручно. Вот сейчас выйдет дочь, она и обслужит.
- Хорошо обслужит? - больше не сдерживаясь, угрожающе прошипел
Гном. - Всех? Лучше поторопи! Не доводи до беды!
- Магдая! Магдая!
В зал, многообещающе виляя бедрами, вплыла необъятных размеров кухарка.
У Гнома отвисла челюсть.
- Эта обслужит всех, клянусь бородой Создателя! - восхищено выдохнул крепыш, питавший слабость к большим габаритам.
Сглотнув слюну, на мгновенье он позабыл даже о стражнике и вине.
- Чего желают милостивые господа? - ее тонкий, неожиданно писклявый голос, абсолютно не соответствовал внешнему виду.
Гном разочарованно отвернулся. Очарование момента вмиг уступило место реалиям жизни.
- Подай пива, кувшин лучшего вина. Только смотри, пройдоха, воды не вздумай лить. Сразу учую... да и пожрать... Чего у вас найдется пожрать?
- Бараньи ребра, вареные яйца, фаргусты, брюква в сметане, сыр...
- Ребра, фаргусты и яйца. И хлеба, хлеба побольше! Но только черного. И живее, живее, кошмар моих снов. Стой! Сначала неси пиво, а то до ребер... ох не дотяну!
Пока Гном, ощупав глазами Магдаю, делал заказ, Ризек с Вороном пошли к стойке. Хозяин, не смотря на отрубленное ухо, видать на слух не жаловался. Вытянув нижнюю меньшую пробку из лежащей на подставе бочки, наливал в глиняные кружки пиво. Оно лилось тонкой струей, и почти не пенилось.
Ворон облизнул пересохшие губы.
Крол довольно громко, словно нарошно, стукнул кружками о стойку и, наконец, обжег сверкнувшими из-под мохнатых бровей угольками черных глаз. На Ризеке его взгляд задержал чуть дольше.
- Пейте. Пиво, господа, у меня отменное. Небось, приехали издалека? Ранее здесь не бывали. Я бы помнил.
Неловко оступившись, желая сохранить равновесие, схватился за стойку.
- Видать, хозяин, ты тоже не всегда держал трактир?
Осушив за раз полкружки, и утерев рукой мокрые губы, вопросом на вопрос, ответил Ворон.
Было в его интонации нечто такое, что не позволило Ташеру отделаться пустой шуткой.
Немного помолчав, он тяжело вздохнул.
- Да, в жизни было всякое...
Ворон внимательно рассматривал старика. Наконец, придя к определенному выводу, кивнул Ризеку. Тот положил на стойку отцовский перстень.
Недоумение в глазах трактирщика сменилось изумлением. Он снова, на этот раз более пристально, впился глазами в лицо Филиппа.
- О боги! Ваша светлость... Я уже и не надеялся! Говаривали, что проходимец Фовер Вас - в железо, да - на Тор. Я даже подумывал:
"Не ко мне ли Ваша светлость шли..."
- Прикуси язык, старик! - угрожающе, словно рассерженная змея, зашипел Ворон. - А то, как бы сам не очутился в железе.
- Да полно,.. полно... в трактире почти никого. Все нормально.
- Тапир, да как же ты меня узнал? Ведь прошло-то почти двадцать лет.
- Батюшке Вашему служил... Но что Вашей светлости - вот уже не гадал. А что признал, ничего удивительного. Схожи Вы больно с ним,.. батюшкой Вашим,.. по молодости.
- Магдая! Магдая! Вино господам принеси из погреба, пятилетнего арвуда, с Ириса. Да дверь не закрывай. Распробуют, еще закажут.
Присядьте пока, уважаемые! Перекусите немного. А чуть позже спустимся в погреба, наберем на дорожку винца.
На удивление, оно оказалось весьма недурственным. Впрочем, как и поданные блюда. Филипп, и тот, ел с удовольствием. После того, как они нашли харчевню Тапира, настроение у всех значительно улучшилось.
Похоже, один из трех известных ему тайников цел.
Допив вино, Ворон задумчиво посмотрел на Ризека. Затем в полголоса пробормотал:
- Сколько глупцов сложило свои головы на плахе, лишь потому, что считали, будто стены не имеют ушей. Другие - получили в грудь арбалетный болт, гордо выпятив ее там, где стоило бы постоять в тени. Если хочешь долго жить, Ризек, запомни мои слова.
Филипп недовольно нахмурился: "Мало мне Бареля, так еще и этот поучает".
Подобревший после выпитого, насытившийся Гном удивленно поглядывал то на одного, то на другого.
Появившийся за стойкой Тапир, подал знак.
- Гном! Останешься здесь. Смотри, чтобы никто вслед за нами не полез в погреб, - вставая, велел главарь.
Первым, припадая на искалеченную ногу, спускался трактирщик.
Вслед за ним, держа в руке масляный светильник - Филипп. Замыкал процессию, аккуратно ступая на жалобно скрипевшую деревянную лестницу - Ворон. Подвал был не особенно глубок, но сух и прохладен.
Трактирщик зажег, висевшие на стенах факелы, и темнота отступила.
Вдоль стен лежали большие и маленькие бочонки.
- Отодвиньте вот ту.
Смахнув рукавом пыль и паутину, показал на углубление.
- Ваша светлость, вставьте печать.
Стена беззвучно отошла в сторону, открылась ниша, в которой лежали три полупустых бурдюка. Филипп нетерпеливо протянул руку - вес впечатлял.
Он уже хотел распороть один ножом, но Тапир остановил, предостерегающе подняв руку.
- Погодьте, Ваша светлость! Везти-то, как собираетесь? Стражи в городе полно. А так, долью вином,... никому и в голову не придет.
Кожа бурдюков особая, не смотрите, что давно лежат. Еще Ваш батюшка позаботился. Вот только вина из них пить нельзя. Хоть вкус и не меняется, но становится ядовитым. Можно и душу Трехглавому отдать...
Вскоре, они двинулись в обратный путь.
Увидев "старых знакомых", старший воротной стражи криво ухмыльнулся.
- Ну что, висельники, нашли работенку? А? Не взял вас де Фовер?
Верно я говорю?
- Да, видать, ты и сглазил, - недовольно огрызнулся Ворон. -
Набрали паршивого вина, сожрали вонючую капусту с бараньими костями и всех-то делов!
- То-то я гляжу бурдюки полные! - Ну-ка, ты, гномья морда, отлей-ка нам кувшинчик!
- Что я? Я с превеликим удовольствием! - живо отозвался крепыш.
- Тащи тот, что побольше. Выпьете за здоровье моей матушки.
Вскоре стены Лота остались позади. А впереди,.. впереди их ждало
Кале, где Ворон почему-то назначил сбор своей ватаги.
И лишь на лице Гнома, предупрежденного, что вино в бурдюках ядовитое, еще долго цвела на лице счастливая улыбка...
Служка не лгала - вино действительно оказалось превосходным: крепким, ароматным, пьянящим. Вот только ни вкуса, ни богатства букета Леон достойно не оценил. Им безраздельно завладели страх и животная тоска. Он очутился в смертельной западне. Хотелось завыть, подобно раненному ворку. Даже страшно представить, что с ним будет, когда раскроется подмена. Рук палача не миновать! Уж лучше удавиться самому.
Ужас холодными, липкими пальцами сжал горло. Лишь спустя сутки, юноша стал понемногу приходить в себя. Вначале он разозлился.
- Провели, словно ребенка. Сделали разменной монетой в игре
Ловсека-Макрели, который небрежно, между прочим, принес его в жертву. И, скорее всего, об этом уже забыл. Затем злость сменила ярость.
- Нет, далеко не случайно отец стал смертельным врагом Симона,
Мартина и Фергюста. Да, не случайно! Не сомневаюсь - на это были весьма веские причины. Не гоже и мне падать духом и сдаваться без боя. Нужно обязательно найти выход, выжить и с лихвой вернуть должок.
Стоило взять себя в руки, и ситуация стала представляться не такой уж безнадежной, хотя и выхода он пока не видел. Для начала
Леон изучил тюрьму, желая найти в ней хоть какое-то слабое место.
Охрана надежная, через окно тоже не сбежать: отвесные стены, острые камни, бескрайняя гладь моря. Без посторонней помощи не выбраться.
На служанку тоже надеяться не приходится. Для него - ее уши залиты воском. Убрать покои, покормить - это она еще может, а вот насчет всего прочего - безмятежно глуха.
Юноша тщательно перебрал (благо времени было предостаточно) доставшиеся от миледи, назвавшейся Салмой, "наследство". Совершенно ненужные здесь наряды, благовония, мази, пригоршню серебряных монет.
Одну из них он даже сунул служанке. Та молча взяла, но при этом на ее лице не отразилось никаких эмоций.
Посуда тоже была серебряная. Среди вещей выделялись бокалы и ваза с засохшей черной розой. На них неведомый гравер, на удивление реально, изобразил Трехглавого демона Смерти, мчащегося на огненной колеснице. Его же фигура, только отлитая из бронзы, стояла на туалетной столике. А рядом, вышеупомянутая ваза. Такой себе мини-алтарь. Но больше всего Леона поразила одна находка. Вспоминая об этом, он всякий раз заливался краской. Под пуховой подушкой он нашел торлитовый фаллос. Вырезанный из розового, с красными прожилками, камня, он, казалось, до сих пор хранил тепло и запах тела миледи. По размерам и толщине он раза в два превышал достоинство Леона. Юноша невольно представил его в руке обнаженной
Салмы. До сих пор, закрыв глаза, он видел безукоризненные формы, ощущал прикосновение к своей груди трепетных женских сосков, поглаживал, все еще незажившую, царапину, оставленную острым ногтем.
Представляя, как фаллос, зажатый в ее миниатюрных, но сильных пальцах скользит по животу... все ниже, ниже... Приближается к золоту волос на лобке и миновав его погружается в горячее лоно...
Леон упорно гнал эти мысли, но они упрямо возвращались вновь и вновь. Во рту сразу пересыхало, тело наполняло желание и сладкая истома. Юноша пытался думать о Тави, о их первой и наверное последней ночи... Но мысли все время возвращались к Салме. Наверное, обладать такой женщиной несказанное счастье...
- Миледи, пожалуйте мыться! - на этот раз служанка явилась не одна. С ней пришла рябая, круглолицая девушка лет пятнадцати. Черты ее лица хоть и были мягче, добрее, но бесспорно говорили об их кровном родстве. Помогая нести наполовину заполненный водой большой медный таз, она, то и дело, бросала на "миледи" любопытные взгляды.
Несомненно, была посвящена в страшную тайну.
- Ежели не благоволите, то воля Ваша, мы сразу уйдем. Только кивните, - в ее голосе одновременно звучали раздражение и надежда.
Сегодня истекал срок заключения, отведенный Ловсеком. Смена охраны. Видать Салма в эти дни купалась. Не желая нарушать традицию и привлекать внимание стражи, тюремщица приготовила воду. Да и помощницу с собой пришлось взять. Леон вначале хотел отказаться, но поймав на себе очередной взгляд девушки, передумал. Нужно использовать малейший шанс.
- Миледи мыться желают! - достаточно громко, чтобы рассеять малейшие сомнения пришедших, ответил он.
После чего, отбросив совершенно неуместную в данной ситуации стыдливость, стянул с себя женские одежды, ступил в теплую воду, бросив откровенно вызывающий взгляд на молодку. Та зарделась, но глаз не отвела. Это не осталось незамеченным и сразу разозлило служанку.
- Отвернись, бесстыжая! - рыкнула она.
Но воск видать был хорош, слова цели не достигли. Пришлось подкрепить их звонкой оплеухой.
Из глаз круглолицей брызнули слезы, но губы сжались в упрямую линию. Купание длилось не долго. Но перед уходом как показалось
Леону, девушка подарила многообещающий взгляд.
"Кажется, монолит дал трещину, - довольно хмыкнул он. - Зерна посеяны, нужно дождаться всходов. Лишь бы времени хватило..."
Особо долго ждать не пришлось. Лишь Оризис, завершая свой дневной путь, и окрасив за окном мир в фиолетовые тона, погрузился в морские пучины - щелкнул дверной запор. Леон, валявшийся в постели и тупо глазевший в потолок, настороженно сел, вперив взгляд в дверь.
На пороге появилась служанка. Юноша разочарованно вздохнул. Но недовольство быстро уступило место радости. Стоило ей сделать несколько шажков, как стало ясно, что под одеждой тюремщицы скрывается юное тело. Девушка ступала пугливо, словно ламинь, страшащаяся клыков ворка.
- Только бы не спугнуть! - подумал Леон. - Это мой единственный и последний шанс.
- Не бойся, милая! Я не кусаюсь! - как можно более мягко, в полголоса сказал он. - Ну же!
Услышав его голос, девушка остановилась, и теперь мучительно колебалась - броситься обратно и затворить двери, или остаться.
Наконец, решившись, ступила вперед.
- Меня зовут Леон. А тебя? Да не бойся же ты! Ничего плохого я тебе не сделаю.
- Да я и не боюсь, - дрожащий голос говорил совсем об ином. -
Зовут меня Мелисса, ну а матушку мою - Глофия. Они с Клопаей сестры, и потому их спутать немудрено.
Начав говорить, она уже не останавливалась, заглушая болтовней страх.
- Стража уже сменилась. Прибывшие собрались в зале и пьянствуют.
А матушка,.. - тут она на секунду замялась, но видать, вспомнив звон пощечины, сердито сверкнула глазами. Теперь она уже действительно не боялась - матушка с возницей Джафом затворились. Теперь не выйдут до утра.
- А кто этот Джафа? Да ты, Мелисса, садись рядышком, если не боишься.
- Возница Джаф через день на лодке возит свежие продукты, воду, и все что надо. Мало ли какая блажь миледи взбредет в голову.
На одно вино вон, сколько идет! Всякое ведь не пьют! Благо, братец денег не считает.
- А ты, Мелисса, вино то, хоть разок пробовала?
- А как же! - соврала, девушка, покраснев.
Леон наполнил доверху два бокала.
- Пей!
Она осторожно пригубила вино.
- Не бойся, не отравлено!
- Да я и не боюсь вовсе. Вот еще... сама наливала...
И быстро осушила бокал. За первым последовал второй.
- Говоришь, братец денег не жалеет... А откуда у него столько?
Девушка удивленно посмотрела на собеседника.
- Это у графа-то Николя де Гиньон? Наместника Фракии?
Теперь и Леон понял, что сморозил глупость. И так, миледи - графиня Салма де Гиньон. Роза Трехглавого. О ее жестоких похождениях ходили легенды. Кровь в жилах стыла...
- Разве ее не казнили?
- Кого?
- Я говорю о графине де Гиньон.
Леон вновь подлил Мелисе вина.
- Казнить Салму? - слегка заплетающимся языком удивленно пробормотала девушка, делая очередной глоток.
Алкоголь явно ударил ей в голову. Отвечать она не стала.
Помутневший взгляд остановился на угадывающемся под полупрозрачными вуалями мужские достоинства Леона. Теперь пришла очередь краснеть ему. Понимая, что отступать нельзя, он решительно отпил из бокала.
Мелиса, не ожидая особого приглашения, распустила корсет, сбросила платье. На свет явились молочно-белая, несколько великоватая для ее возраста грудь, пухлые мягкие плечи, рябой, весь усыпанный точками родимых пятен живот со жгуче-черными вьющимися волосками на лобке и такими же темными, но чуть поменьше - на бедрах и ногах. От нее разило потом и вином, что подавляло и так не весьма сильный зов плоти. Отозваться на него Леон смог лишь после того, как вспомнил о торлитовой игрушке в руке миледи...
Спустя полчаса, тяжело дыша и прикрыв глаза, он уже раскинулся на широком мягком ложе. Не покидало ощущение грязи и гадливости.
Казалось, что перемазан дерьмом с головы до пят...
Из полузабытья вывели булькающие звуки, сопровождавшиеся громким иканием. Открыв глаза, Леон увидел, что Мелисса сидит в кровати, свесив ноги на пол, с бледным, густо усеянным капельками пота лицом и абсолютно пустым взглядом. Вздутый живот судорожно подергивался.
Наконец, замычав, она извергла зловонную струю недавно выпитого вина и остатки накануне съеденного ужина. Вытерев ладонью мокрый рот, грудь, живот вновь затряслась, выдавая новую порцию, после чего упала на постель и шумно захрапела.
"Пора! - решился Леон, - да помогут мне боги! Перун, Создатель - все едино!"
Содрогаясь от брезгливости, напялил дурно пахнущую, несвежую одежду тюремщицы, ее серый, пропитанный потом, чепец. Взял серебряные монеты, кинжал, спрятанный от Ловсека. Немного поколебавшись, до конца не понимая, зачем - присоединил к ним торлитовый фаллос. Прихватив принесенный девушкой незажженный фонарь, приоткрыл дверь.
У стены, храпя не хуже Мелисы, спал страж. Пустой кувшин валялся рядом. Щелкнул затворный механизм. Теперь назад пути уже не было.
Напрягая память, не спеша, то и дело, опираясь на стену, двинулся к выходу.
Этой ночью боги к Леону были, несомненно, благосклонны. На всем пути попался лишь один пьянющий, но еще державшийся на ногах, солдат. Но и тот даже бровью не повел в его сторону. Удача изменила лишь у причала.
- Глория! Сучье вымя! Ты что здесь делаешь? Забыла? Ходить ночью запрещено! Сейчас я тебе напомню!
Справив малую нужду со ступеней прямо в море, к нему пошатываясь, приближался стражник. Меч и пика служивого, вместе с потертым шлемом, валялись возле мигавшего фонаря.
Леон, опустив голову, стал вполоборота. Наступил решающий миг.
Сердце грохотало в груди, язык прилип к небу, кровь пульсировала в ушах. Он судорожно, словно утопающий за соломинку, вцепился в рукоять кинжала. Когда стражник схватил за плечо, будто бы случайно выпустил из рук фонарь. Шум падения на миг отвлек его внимание. В удар юноша вложил всю свою силу. Не встречая сопротивления кольчуги, кинжал вошел в сердце по самую рукоять. Последнее, что увидел в глазах солдата Леон - не боль, не страх,.. а бескрайнее изумление...
Надев на голову убитого шлем, и засунув в одежду меч, - столкнул труп в море. Намочи чепец, смыл капли крови с камня.
"Пусть думают, что сбежал с поста. Выиграю хоть немного времени".
Отвязав лодку возницы Джафа, стараясь не шуметь, отчалил. Проплыл под цепью. Взмах за взмахом. Один неловкий гребок за другим. Остров
Скорби, и замок понемногу превратились в размазанное пятно.
Неожиданно возник вопрос, над которым ранее не задумывался: "В какую же сторону плыть? Где берег? Сюда гребли на маяк. Значит, теперь его огонек должен остаться за спиной. Но с таким же успехом можно уплыть и в открытое море. Сбежал от палача, чтобы умереть от жажды и голода. Главное - не паниковать! В прошлый раз Гея всходила слева от
Небесного Дракона, да и ветер дул в лицо. Сейчас виден справа лишь ее узкий серп, зато сквозь облака на горизонте пробивается полумесяц
Таи. Похоже, что нужно грести по ветру прямо на него. Если сильно не ошибусь, то когда взойдет Оризис, увижу землю". Успокоив себя подобным образом, продолжал грести.
Волны плавно поднимали и опускали лодку. Попутный ветерок ласково подталкивал беглеца в спину. Сквозь разрывы в облаках проглядывали звезды. Яркий хвост Небесного Дракона то и дело сыпал огненными искрами, сгоравшими, не долетев до поверхности. То справа, то слева вода вскипала небольшими бурунами, иногда раздавались шумные всплески и довольно громкое чавканье.
Леон греб неумело. Тяжелая лодка слушалась плохо, показывала свой норов, словно необъезженный жеребец. На ладонях быстро образовались болезненные мозоли.
На горизонте проступила розовая полоса, вещавшая о близости восхода. Прошло совсем немного времени, и ее сменил слепяще-яркий серп. Посветлело.
Леон пристально вглядывался в даль и к своей радости сквозь легкую дымку наконец увидел сушу. Когда он причалил к берегу, уже совсем рассвело. Человеческого жилья по близости не было видно. Под ногами шуршала мелкая галька. Над морем, пронзительно крича, кружили чайки. Жутко хотелось пить. Спина разгибалась с трудом. На ладонях вскрылись кровавые волдыри. Но он был жив! И это главное!
Искупавшись в бодрящей утренней прохладной воде, разорвал ненавистное платье, сделав из него подобие набедренной повязки и узелок, зашагал вдоль берега, где, как ему показалось, на волнах качалась рыбачья лодка. Но, не пройдя и сотни шагов, понял, что ошибся. Невдалеке от берега, причудливо шлифованный волнами, возвышался небольшой островок. Он как бы являлся началом гряды, напоминавшей вылезшего из воды огромного дракона. Взобравшись на него, можно оглядеться вокруг. Подъем занял добрый час и вконец измучил юношу. Но зато наградой стал виднеющийся по ту сторону рыбачий поселок.
Леон уже хотел присесть на гладкий валун, чтобы немного передохнуть, но тут услышал напоминающий скрип рассохшейся двери, старческий голос.
- Наконец-то, сыночек, родненький, ты вернулся! Мой Залтар! Как же я тебя долго ждала!
К Леону, хромая, приближалась сгорбленная старуха, которую он вначале принял за глыбу. Высохшие, ввалившиеся глаза; резкие, словно высеченные из камня, черты лица, глубокие морщины, пустой рот и бескровные губы.
- Я не,.. - начал, было, он. Но, спохватившись, замолчал.
Говорить что-либо старухе, у которой море когда-то, очень давно, забрало сына, было бесполезно да и бессердечно. Ведь смыслом ее жизни стали ожидание и память.
- Как же ты исхудал! Да и волосы отросли! Ну, иди же ко мне!
Дрожащие старческие пальцы вцепились в него с неожиданной силой.
Аккуратно освободившись, Леон, как можно ласковей, сказал:
- Мама, я тут ненадолго!
- Да знаю, знаю, сыночек! Чтобы люди не твердили, но я не безумна! Ты вернулся лишь потому, что я так долго ждала. Истекает мой срок, вот и пришел проститься. Пошли, я тебя одену и накормлю.
Прошу,.. умоляю,.. сразу не уходи. Уважь старуху.
Они медленно спустились с горы, и пошли к поселку. Встречавшиеся на пути люди останавливались, кое-кто осенял себя знаком Создателя.
В ветхой, напоминавшей саму хозяйку, лачуге, Леон поел сушеной рыбы, козьего сыра, запил кислым молоком. Одежда Залтара, бережно сложенная в древнем софотовом сундуке сохранилась неплохо. Хоть и была великовата, но, выбирать не приходилось.
Измученный событиями последних суток, он решил немного отдохнуть.
Прилег на деревянный, покрытый дырявым рядном, тапчан.
Когда проснулся, уже вечерело. Старуха, застыв, сидела напротив и неотрывно смотрела на своего Залтара. На ее лице навеки застыла счастливая материнская улыбка, которую не смог стереть даже
Трехглавый демон смерти.
Оставив на столе десяток серебряных монет (будет за что похоронить), Леон тихонько прикрыл дверь и зашагал по натоптанной десятилетиями дороге ведущей в Фесину.
Нужно обязательно отыскать свои вещи, спрятанные империалы, и конечно же, забрать отцовский арбалет. Ну а затем...
Куда пойдет дальше, и что будет делать - Леон уже знал...
- ...И Вы, хотите меня, словно тряпичную куклу простолюдинки, бросить к ногам самовлюбленного осла?
- Ну что Вы, графиня! Вы абсолютно не правы. И в мыслях не было, да и не посмел бы... Не забывайте, что Филипп - наследник
Лотширского престола, вовсе не глуп и не так уж плох собой. Он словно неограненный драгоценный камень... Стоит лишь попасть в руки ювелира... В Ваши руки...
- Не морочьте мне голову! Оставьте свои сказочки для какой-нибудь дурочки. Меня не проведешь. Лотширского престола уже лет семнадцать не существует. Скажите лучше, что будет, если я откажусь.
- Воля Ваша. Принуждать не стану. Вы, миледи, в своем выборе вольны. Ступайте на все четыре стороны.
- Так вы меня и отпустите?.. Не для того рисковали своей жизнью?
Во век не поверю!
- Отпущу... - не моргнув глазом, солгал Мартин. - Более того, верю, что не пропадете. Вот только куда податься? В дактонско-фракийском союзе вы вне закона, да и в Торинии - тоже.
- А так? Кто мне помешает для видимости согласиться, а потом сбежать? Как удержите на коротком поводке?
Опять Вы за свое, миледи. Да никто Вас не держит. Поступайте, как считаете нужным. Но я уверен, что, хорошо обдумав, поймете все выгоды нашего сотрудничества. Я предлагаю дружбу на основе общих врагов... Хорошенько подумайте, миледи... Хорошенько...
Мелкий дождь зарядил еще с вечера, а это верная примета, что непогода продлится несколько дней.
Вначале, нечастый гость в арвуде, колючий Норлинг изгнал сухой, теплый герфесский ветерок. Легкие перистые облака сменила сплошная облачность, молочно-белой пеленой затянувшая небо, которая спрятала от людских глаз не только лучезарный лик Оризиса, но и наглеца-задиру Звездного скитальца.
Похолодало. Повеяло осенней тоской. Первые капли высохшая земля приняла с благодарностью, словно путник, измученный жаждой в пустыне. Но, ощутив холодные объятья севера, вспомнив о неизбежной осени и зиме, тоже загрустила. Дождь не прекращался всю ночь: стучал по крышам домов, стекал мутными ручьями, собирался в лужи и озерца.
Превратил в грязь проселочные дороги. Загнал зверье в норы, а людей
- в дома.
Что может быть лучше в такую непогоду, чем сидеть в сухой теплой харчевне и в компании друзей потягивать ароматное, наполненное летним огнем, освященное благодатными лучами Оризиса вино. А если кошель охуд, прохладное пенное пивко?
Может потому, на постоялом дворе Кале яблоку было негде упасть.
Да, того самого Кале, где некогда, давным-давно, совсем еще молодой офицер его светлости маркграфа Лотширского Гюстава - Леон Барель познакомился с милой и страстной пленницей Лорис.
За пошедшие годы многое в жизни изменилось. Леон сделал головокружительную карьеру, добился невозможного: стал всесильным графом Сакским, защитником Межгорья и западных рубежей дактонско-фракийского союза, мужем очаровательной баронессы Дальмиры де Мо, ближайшим другом и соратником могущественного Ягура, любимым и желанным гостем венценосной пары Альвена Дактонского и Оливии
Фракийской.
Лорис повезло намного меньше: совместная жизнь с ненавистным
Азисом, его неожиданная кончина. А теперь, внезапно обрушившееся на ее голову горе - безвременная, чудовищно непонятная и нелепая смерть дочери.
Да и Кале за эти годы весьма сильно изменился. Из маленькой, захолустной деревушки превратился в большое селение с каменными домами, двумя трактирами, постоялым двором, оживленным и шумным базаром, ремеслами и торговыми рядами. Немалую роль в этом сыграла, пролегавшая через него дорога из Тора в Лот. По ней в обе стороны путешествовали торговый люд, солдаты, крестьяне. С исчезновением границ не стало таможенного сбора, что еще боле оживило торговлю.
На месте сгоревшего постоялого двора уже лет десять как построили новый, каменный. Сменился и хозяин. Теперь вывеска гласила:
"Гостеприимство Аглая". Сам Аглай сейчас стоял за замызганной стойкой, хмуро поглядывал на посетителей. Пара богатых купцов, перекупщики с рынка, пяток свободных от службы стражников. Да еще, живописная братия не оставляющая сомнений в роде ее занятий, во главе с лохматым, зверского вида задирой с выбитыми напрочь зубами.
Подельники называли его, видимо в насмешку, Клыком.
Эти головорезы торчали здесь уже третий день. Мало того, что сами не платили, так еще и распугивали более зажиточных посетителей.
Однако, ссориться с ними Аглай не собирался. Себе дороже. К тому же, он и сам в молодости малость пошаливал. Но скрыть гримасы недовольства, как ни старался, не мог. Снуют туда-сюда словно шшели.
Вон сколько грязи понатаскали. Жория за ними не успевает убирать.
Дверь с шумом распахнулась. В зал, спесиво задрав нос, вплыл богато одетый посетитель. Небрежно сброшенный рамшитовый плащ, угодливо подхватил один из его свиты. Дорогое сукно и добротно выделанная кожа, сияющие золотом и серебром дорогие доспехи и оружие. Другой охранник, оставляя за собой мокрые следы и комья грязи, уже подвигал стул. Потом, отдуваясь и разглаживая рыжие усы, подошел к стойке и, пренебрежительно скривив мясистые губы, проворчал:
- Поворачивайся, бездельник! К тебе пожаловал сам граф Ральф
Ралин. Все лучшее - на стол. Да и комнату на ночь соответствующую... И живо... Не угодишь, пожалеешь... Сам, вот этой рукой высеку на конюшне. Заодно гляну, как там наши лошади. Не понравится, добавлю еще... Чего выпучил глаза? Говорю, живо!
"Ну что за денек? - думал трактирщик, отдавая слугам распоряжения. - Мало мне этих проходимцев, так еще приперся чванливый гусь со своими холуями. Ох! Не кончится все это добром!
Ставлю три империала против прокисшей салюти".
Аглай шлепнул игриво пискнувшую Жорию по объемному заду. Молодка добросовестно отрабатывала корены не только в трактире, но и в постели, надеясь со временем занять место умершей в прошлом году жены. Однако Аглай особо не торопился. Совершенно справедливо полагая, что ее прыть сразу поостынет.
- Жо, приготовь-ка прибывшему господину комнату, одну из тех, что наверху. Да смотри, чтобы остался доволен. Задом! Задом особо не верти! Не надейся - граф не позарится. А вот холуи его... - те могут... Потом на глаза не кажись... и не ной. Выгоню взашей...
Ступай...
Войдя в шумный зал, Аглай сразу приметил, что к захмелевшим головорезам за время его отсутствия добавилось еще трое: напоминающий гнома крепыш, жилисто-худой с похожим на клюв ворона носом, бывалый рубака и, пусть в потрепанной одежде и с подбитым глазом, господин благородных кровей. Его выдавали манеры. Он мог обмануть кого угодно, но не Аглая.
Вся братия, кроме Клыка сразу притихла. Видать прибыли главари.
Но беззубый, хватив лишку, откровенно нарывался на драку со свитой графа.
- Мудапецы, лизоблюды паршивые... Лучше бы мой зад... У меня там империал... Ну ты, рябой... Сразу видать, тебе не привыкать...
Чуя надвигающуюся потасовку, купцы дружно двинули к выходу.
Стражники, оставив кружки, обеспокоено поглядывали по сторонам. Им страсть как не хотелось вмешиваться. Но служба - есть служба.
Рябой обиды не стерпел:
- Видать тебе, гнида, зубы выбили не зря. Да и вонючую пасть от зада не отличишь...
Клык, зловеще зарычав, схватив меч, вскочил с табурета. У Аглая замерло сердце. Сейчас разнесут весь постоялый двор. Один из стражников мигом бросился к двери - за подмогой. В тусклом свете зловеще сверкнула сталь мечей и кинжалов. Опередил всех Ворон. С поразительной быстротой и ловкостью, привстав, обрушил не голову смутьяна глиняный кувшин. Клык рухнул, как подкошенный. На полу красное вино смешалось с кровью из разбитой головы.
- Уберите падаль, - совсем не птичьим голосом рявкнул он.
Разбойничья бражка недовольно загудела, но, наткнувшись на пылающий яростью взгляд вожака, умолкла.
"Смотри, загнал шшелей в улей, - подумал Аглай. - Ай да молодец..."
Дверь, взвизгнув, вновь распахнулась, пропуская вовнутрь мокрого, взлохмаченного работника.
- Хозяин,.. хозяин,.. ишо, ишо прибыли... Купец Закир, черный такой, похоже та-милец, с охраной. Требует лучшие комнаты.
- Чего орешь, ошибка Созателя! Отряхни ноги, да ступай сюда!
Лохматый подошел к стойке.
- С товаром или без? - в полголоса спросил Аглай.
Любопытство было далеко не праздным. Уж больно не вовремя приехал та-милец. Велик соблазн для немного утихомирившихся с появлением вожака "степных ворков". Не приведи Создатель, позарятся. А там, глядишь, и молва о его "гостеприимстве" дурная пойдет. Подумают, что в доле. Ох, совсем не кстати...
- Без товара. Фуги пустые, налегке.
- Да тише ты! Прикуси язык! Скажи Жории, чтобы комнаты готовила.
Первым в зале появился та-милец. В плаще, подбитом тапировым мехом. Не такой уж черный, но достаточно смуглый. Хмурый, с жесткими, если не сказать жестокими, чертами лица и крючковатым носом. За ним, легко ступая, словно ламинь, плыл юноша в поношенном, но как ни странно сухом камзоле и глубокой берете. Его сопровождали три охранника. Опытные, уверенные в себе воины при дорогом оружии, то и дело насторожено поглядывавшие по сторонам, в любой момент готовые схватиться за эфесы.
Аглай не сомневался, что любой из них в бою стоит двух-трех, а то и по боле охотников за легкой наживой.
За ними подтянулись еще с десяток: возницы, охрана. Эти были попроще.
"Странный купец, да и люди его не просты. Таких не больно-то пограбишь! - успел подумать Аглай до того, как с юноши слетела берета".
Золото волос рассыпалось по плечам. Говор в зале сразу стих, стал слышен шум дождя за дверью. Не понятно почему, но взгляды всех, даже самых пьяных, устремились на него. Казалось, что сам лучезарный господин Оризис заглянул в полутемный зал, на миг осветив годами прокопченные стены.
Закир сердито зашипел, зло стрельнул маленькими черными глазками.
Один из охранников мигом подхватил берету и напялил "юноше" на голову по самые уши. Но скрыть вырвавшееся на свободу чудо уже не смог. Волосы развевались в такт каждому шагу миледи.
- Кто это? - скорее простонал, чем прошептал Ризек.
- Да почем я знаю? - безразлично фыркнул решивший, что спрашивают его, Ворон.
Его лицо стало еще более хмурым.
- Узнай! Слышишь! Я тебя... прошу, узнай! - выдохнул, все еще находящийся в трансе, Филипп.
Ральф тоже потерял покой и сон с того момента, как впервые увидел миледи. Он не мог понять, что с ним произошло. Всего лишь миг! Один, единственный миг и жизнь раскололась на две части: до и после...
В первой было немало женщин. Он хорошо знал цену любви, верности и страсти...
Минуло десять лет после смерти отца и пожара, учиненного в замке
Фергюстом, прежде чем он смог навести порядок в своих владениях. За это время в мир теней отошла и мать, погиб на дуэли брат.
Ральф был даже женат, но, правда, недолго. Первенец родился мертвым, а у совсем еще молоденькой Флавии случилась горячка, которую она не пережила... С тех пор женщины долго в его постели не задерживались...
Но сегодня все изменилось. Это свалилось как чума, как наваждение, с которым совершенно невозможно справиться. Поразившая воображение дама сейчас совсем рядом, и в то же время так далека и недоступна.
Ральф до боли в ушах прислушивался к звукам за стеной, шорохам, словам. Хотел уловить обрывки фраз, плеск воды, которую в медном тазу, кряхтя, несла служанка. Пытался представить ту, которая сейчас в нем моется.
Выгнав из комнаты слуг, терся о стену, словно лурь на нересте о подводные камни. Прикладывал к ней ухо, чтобы лучше слышать. Словом, вел себя, как умалишенный.
Наконец, у самого пола, возле ножки стола, нашел слабо прибитую доску. Вставив меч, стараясь не шуметь, расширил щель. Не боясь замарать дорогой камзол, лег на живот, припал к ней глазом. Но, кроме движения смутных теней, ничего не различал. Зато слышимость значительно улучшилась. Сквозь плеск воды доносились женские голоса.
- О Создатель, как Вы хороши!
Последовал звон пощечины и жалобный вскрик.
- Не смей, дуреха! Не смей при мне поминать его имени!
Щеку Ральфа защекотали когтистые лапки насекомого, затем обожгла боль. Смахнув гада с лица, и с трудом сдержавшись, что бы не крикнуть, он резко поднял голову, сильно ударившись затылком об угол стола, заскрипел зубами. На глаза невольно навернулась слеза.
Когда вновь обрел способность видеть, мохнатый паук-сухожил уже почти скрылся в темном углу за припавшей пылью паутиной. Ральф с наслаждением раздавил обидчика. Его укус хоть и весьма болезненный, но особой угрозы не представлял. До утра не останется и следа. С одной стороны, он даже должен быть ему благодарен: боль заставила отвлечься, позволила немного придти в себя.
Щупая выросший на затылке болезненный рог и наморщив нос, подошел к столу, налил из кувшина в глиняную кружку до самых краев вина, с жадностью выпил. Переведя дух, утер губы рукавом. Зажмурясь от удовольствия, присел на табурет. Взглянул на щель в стене. Немного поколебавшись, снова лег на пол и приставил к ней ухо.
На этот раз, один из двух голосов принадлежал мужчине.
- ...Вы еще прекрасней, чем мне показалось вначале...
- Как Вам удалось пройти? Ведь у дверей стража.
- Золото отворяет самые надежные запоры и закрывает самые болтливые рты...
- Вы не представляете, насколько сильно рискуете. Если Вас здесь застанут...
- Я никого не боюсь... Если нужно, то сумею постоять за себя.
- Не перебивайте даму, это не учтиво! Кроме того, Вы ставите под удар и меня!
- Кто Вы? Как очутились в караване Закира?
Женщина ничего не ответила.
- Жена? Наложница? Пленница? - продолжал вопрошать взволнованный голос. - Верьте! Я хочу и могу вам помочь.
- Сам-то Вы, кто такой? И по какому праву учиняете допрос?
Может, Вас подослали мои враги?
- Я,.. я,.. - начав с высоких тонов, голос заметно сник. - Ризек. Но верьте...
- Ночной коршун вылетел на охоту? - миледи не пыталась скрыть насмешку, а, может, горькую иронию. - Но такая добыча как я Вам не по зубам. К тому же, Ризек это не имя, а всего лишь кличка, которая скорее к лицу "степному ворку", чем благородному дворянину. Знаете, почему я тут же не прогнала Вас прочь? А? Ну что Вы так побледнели?
- Но откуда? Откуда Вы знаете?
- Филипп Лотширский. Наследник престола несуществующего маркграфства... До чего же Вы докатились? Стали разбойником...
Ее слова, видимо задели больную струну. Взыграло самолюбие.
- Кто бы Вы ни были,.. не Вам судить! В жизни случается всякое.
Я еще буду на коне! Верну себе маркграфство,.. может и боле. А насмехаться над собой не позволю даже Вам. Если неугоден,.. прощайте!
- Я помню тебя еще безусым мальчиком,.. когда Барель сослал Вас во Фрак, под надзор моего братца. Кажется, ты хотел проткнуть кинжалом Альвена. Жаль, что не получилось...
В соседней комнате Ральф заслыт на полу.
- О боги! Салма! Салма де Гиньон! Да как же это? Прошло столько лет, а Вы, миледи, совсем не постарели! По-прежнему молоды и неотразимы.
- Я старше тебя всего на пару лет, Филипп!
- Я думал, миледи, Вас казнили... после тех волнений на юге
Фракии...
- Если бы не твой опекун, то меня никогда бы не схватили. Как он там? Наверное, постарел, ослаб?
- Похоже, Леон не по зубам даже Трехглавому,.. и пока на здоровье не жалуется...
- Трехглавому все по зубам, Филипп! Все. Ну что ты на меня смотришь, словно голодный кот на сыр?
- Миледи, Вы так прекрасны! А я уже далеко не мальчик...
- Мужчины в любом возрасте остаются детьми: жестокими, капризными, самовлюбленными. Но стоит их поманить заветной игрушкой
- сразу теряют голову...
- О, миледи,.. Салма... Не будь так жестока! Я у твоих ног...
Не зря мудрец-философ Марий Кридский в своем трактате "Суть вещей" писал: "Воображение - твой лучший друг и злейший враг. Оно может унести к высотам счастья и наслаждения, иль низвергнуть в пропасть страхов и страданий. Отдавшись на волю страстей, ты неизменно ступаешь на путь порока, в конце которого тебя поджидает
Трехглавый...".
Ральф трактата не читал, и о его существовании, скорее всего, не знал, иначе, без сомнений смог бы подтвердить его правдивость.
Воображение, питаемое звуками, раздававшимися из соседней комнаты, рисовало самые откровенные картины. Терзало душу ревностью, наполняло ее яростью и завистью: "Почему не он, а этот ряженый под бандита граф? Почему Филипп оказался более проворным и удачливым?"
Кровь, прилила к вискам, стучала молотом, руки дрожали, на лбу выступила испарина, во рту пересохло.
Но вот шумное дыхание и стоны страсти за стеной поутихли.
- Ну что, Ризек? Получил, чего желал? Ведь ты за этим сюда явился? Не правда ли? Теперь ступай!
- Зачем Вы так, миледи? Во всем мире равной Вам не найти.
Скажите только слово, пожелайте... Уезжайте со мной, и я клянусь,.. станете графиней Лотширской, а может...
- Милый юноша, да Вы, я смотрю, мечтатель... Что можно сделать без золота и связей? Ни Барель, ни Ваш драгоценнейший братец Власт, ни Альвен Дактонский, пальцем не шевельнут, чтобы помочь. Уже не говоря о Ригвине, а тем более Фергюсте. Куда Вы меня за собой зовете
- на плаху?
- Золото уже есть и будет еще... много... очень много. Ворон условился о встрече с вождями горцев. Я обещал им былые привилегии и новые земли. Если сможем договориться - то будет и войско. Пусть не очень большое, но достаточное, чтобы захватить Лот. Да и лотширцы меня поддержат.
- Все хорошо на словах. А как будет на самом деле?
- Мы уходим на рассвете. Вы с нами? Решайтесь. Не знаю, что Вас связывает с Закиром и спрашивать не стану. Но верю, что если пойдете со мной - то не пожалеете.
- Что меня связывает с Закиром? Страж, стоящий у двери, и более ничего. Мне посчастливилось сбежать с острова Скорби, куда меня упрятали братец вместе с твоим Барелем. Чтобы как-то выбраться из
Фракии, я пристала к этому проклятому каравану. Та-милец быстро смекнул, что можно неплохо заработать...
- Ну, так что миледи? Решились?
На этот раз ответ последовал почти сразу.
- Терять мне нечего, я - с Вами.
- Стражнику в вино подсыпали сонную траву. До утра он будет храпеть, словно тапир зимой... Я постучу вот так...
Ральф долго и безнадежно пытался уснуть. Ворочался с боку на бок, гнал от себя дурные мысли: "Ну, какое мне дело? Завтра она навсегда исчезнет из моей жизни. Да на мой навек этого добра хватит!"
Но картины одна соблазнительнее другой, всплывали перед глазами.
Образ Салмы не отпускал ни на миг. Он знал, что все равно пойдет, и пошел.
Страж, прислонившись спиной к стене и, уронив голову на грудь, громко храпел. Дверь, тихонько скрипнув, приоткрылась. В маленькой комнатенку, тускло мерцал светильник. Миледи не спала. Она даже не вздрогнула при его появлении. Словно ждала.
Ральфу даже показалось, что на божественно прекрасном лице промелькнула торжествующая улыбка. Хотя, что можно разглядеть в полумраке? Салма лежала, укрывшись одеялом, сшитым из двух тапировых шкур. Золотые локоны в живописном беспорядке рассыпалось по драгоценному меху. Открытые глаза испытующе следили за столь поздним визитером.
- Миледи, не бойтесь, ничего плохого я Вам не сделаю!
Не узнавая собственного голоса, прохрипел граф и шагнул поближе к довольно-таки большой, с резной спинкой, кровати.
Лишь теперь он уловил особый аромат черных роз, густо насытивший воздух комнаты. Возможно, именно он дурманил голову, создавая впечатление нереальности происходящего.
На несравненных губах Салмы расцвела ироническая улыбка, приоткрывшая сверкающие жемчуга зубов.
- Я уже давно ничего не боюсь! - чарующе-бархатистый голос окончательно поверг его душу в смятение. Тонкие, изящные пальчики с серебряными ноготками небрежно убрали со лба золотую прядь.
Ральф сделал еще пару робких шагов навстречу и... утонул в омуте сияющих очей нечеловеческой голубизны. Глубоко вздохнув, застонал.
Сейчас он, словно шшель, еще разок вдохнет ядовитый аромат любимых
Трехглавым роз и устремится в безумный прощальный танец.
- ...ничего! Так что же Вам угодно, сударь?
- О, миледи! Я,.. я не знаю, что сказать... Не знаю, что предложить... Разве... В отличие от Филиппа, мои владения реальны...
Графство Ралин не велико, но там Вы будете в безопасности.
Тонкая бровь взметнулась вверх.
- Ох, простите! Признаюсь, с того момента, как Вас увидел... - как во сне... Да, я из соседней комнаты подслушал Ваш разговор. И сделал бы это вновь. Слышал и остальное,.. но все равно... Уезжайте со мной... Если хотите, я убью Филиппа...
- Зачем? Какой в этом смысл?
Салма, откинув в сторону мех, села в постели, свесив обнаженные ноги.
Понадобилось время, чтобы Ральф вновь пришел в себя.
Полупрозрачная рубаха не скрывала вожделенных прелестей. Шея, плечи, грудь, живот - все щедро предстало перед теряющим остатки разума юношей.
- Что, что я должен сделать? Приказывайте, миледи! Я Вас умоляю, не томите!
Филипп! Да что там Филипп! Весь мир пусть летит в тартарары!
Потребуй она сейчас жизнь за минуту любви - граф не колеблясь, согласится. Сладкий яд уже впитался, окончательно парализовав волю.
- Мне нужна Софья Торинская. Привези мне ее и тогда...
- Я сделаю все, все, что велишь! Только одно прикосновение... о, миледи,.. Салма... - пощади...
Он тянулся к ней, как изможденный, иссушенный пустыней путник к живительному источнику влаги - с затуманенным взором, дрожащими пальцами и пересохшими губами... Но вместо чистой воды испил последнюю каплю колдовского зелья.
Вуали пали ниц. Податливое тело Салмы обволакивало, словно погребальный саван, дурманило розовым ароматом. Грудь ее стала выше, напряглась, соски налились, окрасились в темно-вишневый цвет; взгляд стал еще пронзительней. Казалось, им она выпивала досуха душу очередной жертвы.
Очнулся Ральф уже в своей комнате. Что произошло накануне - толком не помнил.
Твердо знал лишь одно - он должен похитить Софью, дочь герцога
Фергюста и наследницу престола Торинии. И тогда... Тогда Салма будет его...
*Часть ІІІ*
Норлинг в арвуде, обычно, гость не частый. Но нынешним летом, возможно, глядя на спесь Небесного Дракона, он то и дело, стал наведываться в Лотширию, Торинию, Дактонию. А иногда в более южные, абсолютно непривычные к столь ранним визитам холода Фракию и
Кристиду. Нес дожди, непогоду, словно хотел предупредить, что зима явится раньше срока, будет жестокой и затяжной.
Несмотря на хороший урожай, цены на зерно, вяленое мясо, сухую рыбу достигли заоблачных высот. За талар сухой рыбы просили империал, вяленого мяса - полтора, а за меру пшеницы - добрую полсотню коренов.
Хотя голову Леона занимали другие мысли, бредя по рынку, он то и дело не переставал удивляться происшедшим всего за десять дней, переменам.
Вернувшись в приморскую Фесину, откуда Ловсек обманом переправил его на остров Скорби, Леон не стал спешить на постоялый двор. Решил немного потереться в торговых рядах, узнать последние новости и сплетни.
Пока, вроде все спокойно. Городок жил привычной жизнью. Вот разве только цены...
На то, что побег графини Салмы де Гиньон у всех на устах, он, конечно, не рассчитывал. На острове все заинтересованы, как можно дольше сохранять его в тайне. Многим еще нужно успеть замести следы, унести ноги.
За Мелиссу было немного не по себе, мучила совесть. Но ведь и с ним поступили не лучше. Да и мать свою дочь в обиду не даст.
Сейчас нужно думать о другом. Не расставлены ли ловушки здесь, на материке? Насколько его жизнь важна в игре Ловсека? А что играют по крупному - сомнений нет. Не стал бы его светлость граф Мартин
Макрели рисковать своей драгоценной шкурой по пустякам. А по тому - не терять бдительности! Любой неверный шаг может стоить жизни. Но с другой стороны - переоценивать значение "купчишки" тоже не стоит.
Все, он сыграл свою роль и, наверное, о нем уже позабыли.
"Ничего, с божьей помощью, я еще о себе напомню! - размышлял юноша. - Но, прежде - в Сак. Рассказать отцу, что во Фракии был его злейший враг, что Салма на свободе. Поверит ли? Поэтому нужно забрать арбалет, деньги, сундук с вещами - тоже не помешает.
Отправляться в одиночку нельзя. Хорошо бы пристать к купцам. Так безопасней..."
Леон начал выяснять, не собирается ли кто в ближайшее время в
Дактонию. И нашел. Чернобородый Сарсен собирался отправить три фуги сухой рыбы в Дак.
Почесывая длинную кучерявую бороду, купец подозрительно сверлил его колючим взглядом черных глаз. Наконец, запросил несусветную цену
- империал и твердо стоял на своем, не желая уступить ни корена.
Может, хотел таким образом отказать, но делать было нечего - пришлось согласиться.
Ближе к вечеру Леон отправился на постоялый двор. Пройдя к конюшням, запустил руку в нишу между забором и огромным камнем, по другую сторону которого сваливали навоз. Видать его не вывозили давненько. Над зловонной кучей роем кружили огромные зеленые мухи.
Нащупав кожаный кошель, облегченно вздохнул. Зашел под навес.
Вечно пьяный Ворчун, как всегда, возился возле лошадей. Скользнув по нему мутным, безразличным взглядом, конюх молча продолжил выгребать грязную солому.
- Слышь, Ворчун! Заработать хочешь? А? Работенка, не пыльная...
- Шел бы ты лучше отсюда,.. пока хозяин не увидел...
- Я был в караване Закира. Помнишь та-мильца из Торинии? Стояли у вас больше недели.
Ворчун вновь поднял голову, выпучил рыбьи глаза.
- Чего надо? Мудрилы вонючие... Свяжись... Себе дороже...
Хрюкнув носом, закашлялся. В груди у него булькало и клокотало.
Сплюнул серо-зеленую жижу, утерся грязным рукавом.
Леон понял, что особо распространяться не стоит, и перешел к делу.
- Здесь остался мой сундук. Привези его в торговые ряды к лавке
Сарсена и получишь три серебряных десятикоренника.
- Деньги,.. деньги покажи, мудрила...
Леон сверкнул серебром.
Ворчун, облизав пересохшие губы, пробормотал:
- Четыре... один сразу... сейчас... Как стемнеет привезу...
Ждать не стану... Мудрилы... Тьфу!..
Свое обещание он сдержал.
Не смотря на то, что запор был цел, лучшая одежда все же из сундука исчезла. Но самое главное - отцовский арбалет на месте.
Ночь Леон провел вместе с караванщиками.
Утром купив неказистую лошаденку, необходимые харчи, поношенную, но добротную теплую одежду и обувку, отправился в путь. Фесину покидал без малейшего сожаления...
Спустя три дня колеса груженных рыбой фуг уже стучали по камням
Имперского тракта, а еще через три - миновали Драконье ущелье.
По эту сторону Мильских гор было намного холодней. Шаливший последнее время Норлинг уже вернулся домой, в край белого безмолвия, а Оризис прогреть воздух и землю еще не успел. Не столь яркий, как обычно, он печально скатывался за горевший фиолетом горизонт. Зато
Небесный Дракон, во всей своей блистательной красе, парил над горным хребтом. Играючи сыпал огненными искрами, красовался перед любопытной Таей, выглянувшей из-за гор. Быстро темнело. Небесный владыка, спохватившись, щедрой рукой рассыпал звезды.
Люди в ответ зажгли факелы и масляные светильники. Леон, кутаясь в "подбитый ветром" плащ и напялив на самые уши берету, шагал по центральной улице Драконьего Рога. Он дрожал все время, а зубы выбивали звонкую дробь. От холода или волнения? Неизвестно.
Вот харчевня, у которой познакомился с Тави, нужный переулок, дверь, ведущая в ее каморку... Она - закрыта... Но за ней явно кто-то есть...
Через щель внизу пробивался тусклый свет. Слышались какие-то звуки.
От дурного предчувствия, сердце сорвалось вниз и застучало быстро-быстро. Уже зная, что услышит, Леон приложил ухо к двери.
Скрип деревянных нар и сопение, чередующееся с шумными вздохами.
"Нет! Это, конечно же, не Тави! - убеждал он себя. - Кто-то из ее
"подружек". Просто уступила комнатку на время. Уступила и все!"
Отойдя в сторонку, присел в темном углу. Долго ждать не пришлось.
Противно взвизгнув, дверь отворилась. Из проема, пошатываясь, вывалился солдат, разнимавший жриц любви у харчевни. Отойдя на шаг в сторону, помочился прямо на стену, после чего, утробно икнув, побрел в направлении трактира.
Леон ступил в полуоткрытую дверь, сделал несколько шагов к нарам.
- Кто, кто... та...ам ище? Чего надо?
Язык Тави безнадежно заплетался. В комнате стоял тяжелый смрад перегара. Девушка лежала голая, широко расставив худые ноги. Даже не попыталась прикрыться. От этого зрелища Леона чуть не стошнило.
Сдержав позыв, он молча повернулся к двери.
- Ты кто?
Задержавшись, словно желая запомнить на всю жизнь, юноша еще раз окинул взглядом отвратно-печальную картину.
- Кто я? Я - Леон, Кряква. Ты уж прости, что побеспокоил.
- Леон? Какой Леон? Ах,.. Леон! Погоди!
Сделав нечеловеческое усилие, девушка все же села. Пустой кувшин, упав, раскололся пополам. Хватаясь за край нар, она даже попыталась встать. Но, не удержавшись, упала на спину.
- Леон! Я думала ты не вернешься! Не уходи! Прости! Он заставлял меня пить... Грозился отдать страже... Нет,.. нет... постой! Ах,
Леон...
Шалунишка Волинг прокрался в покои Софьи. Разметал легкую кисею покрывал, игриво шевельнул ее каштановые кудри, погладил нежную бархатистую кожу. Разбудив, заставил приоткрыть несравненные, так похожие на материнские, глаза.
Западный ветер, преодолев тысячи лит, принес свежесть далекого океана, запах вереска, аромат трав и цветов с бескрайних лугов королевства Крейза. Изгнал из Торинии хозяйничавший почти всю неделю колючий, задиристый Норлинг. Волинг всегда прилетал в последние дни арвуда в канун праздника совершеннолетия - Сопряжения.
Дня, когда все юноши, кому в этом году исполнилось двадцать, а девушкам - восемнадцать, становились взрослыми. Теперь они уже сопряжены с основными законами империи и герцогства: могли вступать в брак, правонаследовать, нести полную ответственность за совершенные проступки и преступления. Боллье, на незрелость скидок никто не даст и молодые головы палач смахнет столь же безжалостно, как и седые.
Родители в этот день теряли часть прав над выросшими детьми. Тем вольно было избирать самостоятельно свой дальнейший жизненный путь.
Для венценосных особ Сопряжение значило многое. Правящий родитель, по закону, подтверждал право наследника на престол.
Софья, сладко потянувшись на мягких перинах, вновь прикрыла глаза...
Так не хотелось вставать, покидать свое мягкое, уютное гнездышко.
Но воспоминания о вчерашнем празднике не давали уснуть...
Всю неделю в Тор прибывали высокие гости из Аландиии, Герфеса,
Кристиды. Официальные представители имперской канцелярии, власть имущие особы, соглядатаи, купечество. В честь праздника на время были забыты старые распри с Дактонией и Фракией. Пожаловал даже канцлер существующего лишь на пергаменте королевства Крейда. Более того, вернувшийся из Лотширии граф Мартин Макрели, уговорил отца допустить все больше набиравших в империи силу слуг Создателя.
На притихших, было, после событий на дворцовой площади, улицах города, вновь стало шумно и многолюдно.
В герцогском дворце поселили лишь самых высоких гостей. Остальные разместились на взвинтивших цены в честь праздника, постоялых дворах.
Съезжались в каретах с разноцветными замысловатыми гербами, украшенными резной костью, серебром и самоцветами, вызывавшими восхищение встречных зевак. Еще бы! Когда вновь увидишь такое?
В Тор потянулся в люд из окрестных сел и городков. Зашумел рынок.
Но цены, оставались по-прежнему несусветно высокими. Купцы их снижать не желали - то ли из-за выросшего спроса, то ли из-за дурных знамений.
Праздник, начавшийся в полдень, когда Оризис, отогнав в сторону звездного скитальца, сиял в зените, к вечеру обещал превратиться во всенародное гулянье. Ведь не только герцогская дочь празднует совершеннолетие. Доступ к святыням Перуна сегодня был открыт лишь гостям и знати. Ни часовня, ни башня, ни сам, возрожденный еще
Лаврой Торинской, парк, не были обделены вниманием.
Официальный прием в тронном зале в связи с болезнью Фергюста, продолжался недолго.
Седой, немощный старик с неизменным, казавшимся теперь невыносимо тяжелым Перлоном, сидевший на золотом с ярко-красной рубиновой розой троне, с трудом вынес получасовую церемонию Сопряжения, слова хранителя культа Перуна, главного законника и судьи герцогства, имперского министра и главного советника графа Ла-Даниэля Камю.
После чего, возложив венец совершеннолетия на чело ослепительно улыбавшейся дочери, поддерживаемый офицером, степенно удалился.
Софья в пышном, белом с золотистыми лентами платье, в родовом бриллиантовом колье, с герцогским венцом совершеннолетия на голове, в котором присутствовала неизменная роза - выглядела словно фея.
Ведь она наибольшая достопримечательность и сокровище герцогства - неподражаемая Роза Торинии. Никто из присутствующих здесь девушек и молодых женщин не мог соперничать с ее красотой.
Наступило время поздравлений и бесед. Собственно то, ради чего сюда съехалось столько гостей. За якобы ничего не значащими словами, комплиментами и улыбками скрывались завуалированные предложения, тонкие намеки на возможность новых союзов, готовность к компромиссам и уступкам по старым разногласиям и спорам.
Софья в сопровождении назначенных самим Мартином фрейлин, учтиво улыбаясь и принимая поздравления, переходила от одной группы гостей к другой. Она старалась изо всех сил держаться достойно, соответственно сану и возрасту, однако ужасно волновалась. Девушке казалось, что вокруг только о ней и говорят. Обсуждают ее неловкость, за глаза посмеиваются.
Как назло, так необходимый сейчас граф Мартин, в стороне, за колонной, хмурясь, шептался о чем-то с внезапно появившимся офицером из его ведомства.
"Ну почему я не могу слышать о чем там говорят?" - подумала
Софья. И тут же саламандра на плече ударила хвостиком.
- ...сами не ожидали, Ваша светлость!
- Что же Вы сразу мне не доложили о Лорис? Ведь просто так в казематы не попадают?
- Лямбам трижды доносил, что безумная связывала смерть дочери... я извиняюсь,.. с именем Софьи. Обзывала колдуньей, погубившей ее дитя. Вот и решили до появления Вашей светлости ее закрыть - от беды подальше...
- А дом Азиса? Наверное? прибрал к рукам доносчик.
- ...
- Чего умолк?! Хвост в колючках? Взятку брал? Нельзя и на пару дней отлучиться! Сволочи!
- Я,.. я, Ваша светлость, хотел сказать о другом. Допросили живущую в их доме служанку.
- Ну и?
- Сын Лорис не от Азиса.
- И что из этого? Какая мне разница? Нашел время. Ну, Лис, ты у меня напросишься!
- Его отец - Леон Барель!
- Что-о-о?!! Думай, что мелешь! Да ты что, и вовсе свихнулся?
- Потому и не спешил докладывать, Ваша милость. Хотел проверить.
Дело то, не шуточное...
- Ну же! Не томи...
- Все сходится. Барель принял Лорис у слуг Гюстава в Кале. Да и не просто принял, а отправил тех в когти Трехглавого. А потом, всю зиму провозился с ней в горах Лотширии, в загородном доме маркграфа.
По времени все совпадает. Купец-то наш, не больно жаловал мальчонку.
А внешность? Так что, Ваша светлость, Леон, скорее всего, сын Бареля.
- Да...а... уж. Тогда Янина...
- Она, без сомнений, была дочерью Азиса.
- Мальчишка знает?
- Да, мать рассказала перед самым отъездом. А вот Барель, скорее всего - нет.
- Хорошо, ступай. Завтра я допрошу обоих сам.
Офицер, нырнув за колону, исчез, словно приведение в утренних лучах Оризиса.
Мартин поспешил присоединиться к свите Софьи.
Она же была немало удивлена и подарком саламандры и услышанной новостью. Желая отвлечься, перевела взгляд на беседующих в другом конце зала - убеленного сединами имперского советника графа Камю и наместника императора в Герфесе, графа Кена Генсли.
- ... ну, скажите мне, Кен, только честно, ведь столько лет прошло да и "дружка" вашего Сейшельского Создатель к себе призвал - так и не оправился бедняга от ран мерзавца Барреля. Что я хотел спросить? Ах, да... как все было, там, у Полукружных гор, когда
Краевский разбил войска Кора Вилла? На том поле до сих пор ничего не растет.
- Магия, Ваша светлость, магия! - хотел отмахнуться пожилой, но еще крепкий соратник самого демона, или бога, Краевского.
- Не считайте меня, Генсли, наивным глупцом. Имперская канцелярия провела тщательное расследование. Магия здесь ни причем.
Давно бы росла трава и цвели цветы. Скажите честно, что думаете сами?
Кен немного помолчал. Прикрыл глаза, словно желал вернуться в те далекие дни.
- Знаете, Ла-Даниэль... Я воздвиг Серджи на дворцовой площади
Геры бронзовый памятник. Не знаю, кем бы он ни был. Но был добрым и честным, и как мне показалось, каким-то очень ранимым. Нет, не бог и не демон - человек, но наделенный необычайной, возможно, случайно приобретенной силой. Он и пользоваться ею толком не умел. У
Полукружных гор спасая нас, чуть не сжег себя. Я думал, он отдаст
Трехглавому душу. Потом три дня был беззащитен и слаб, словно младенец. Стоило мне пошевелить пальцем... Ни боги ни демоны так не поступают. Такое безрассудство присуще лишь человеку, и то, - не каждому... Вот, что я об этом думаю, мой дорогой советник.
Поглядите, поглядите - вон молодой Ван Хорст, наследник Аланского престола в окружении дам. Вот славная партия! Ну, чем не жених для нашей красавицы Софьи?
Девушка, продолжая улыбаться и кланяться в ответ на поздравления, посмотрела в сторону преисполненного от собственной значимости,
Ральфа Ван Хорста.
- Нет, он никогда не будет моим мужем. В грезах и снах является другой. Я выхожу из пламени навстречу суженому...
Двое серосутанных слуг Создателя, удалившись, насколько возможно, от мирской суеты оживленно спорили в сторонке.
"Что могло так взволновать их невозмутимые души?" - удивилась Софья.
- ... даже уважая Ваш высокий сан, отче, я согласиться не могу..., - возражал более молодой престарелому, но от этого не кажущемуся менее слабым или фанатичным Первосвященнику имперского храма Создателя в Кристиде отцу Порфнию. -...две конфессии должны примириться. Мы служим единому богу - Создателю. Что Вы - ортодоксы, что мы - обновленцы. Мир не стоит на месте, и должно развиваться вместе с ним.
- Все это бредни безумца Дафния, вот и тебя, сын мой, Славис, он сбил с пути истинного. Опутал хитрыми речами, словно сетью, несмышленую лурь. Догмы истинной веры - непоколебимы. Мое терпение не безгранично и я, таки, прокляну Дафния и его последователей.
Опомнись, сын мой, вернись в лоно истинной веры. Ты только подумай - до чего дошел твой пастырь. Мало того, что выступал на стороне бунтовщиков...
Порфний, захлебнувшись от гнева, замолчал.
- Сакский мир сохранил целостность империи, сберег Дактонию от разрухи, принес в нее мир, истинную веру, спас тысячи жизней, - настаивал на своем Славис.
Немного отдышавшись, Профний, вновь взял инициативу в свои руки.
- Мало того, Дафний в своей слепоте готов канонизировать беглого преступника и головореза Леона Бареля. Убийцу благородных господ и графа Симона Макрели. Он посмел, якобы по воле Создателя, наречь именем Светлого Рыцаря нечестивца. И это вместо того, чтобы выдать мерзавца Торинии.
- Пути Создателя неисповедимы, отец мой. Лишь он один избирает посланников своих в мир наш. Он всем нам подал знамение, защитив
Светлого рыцаря своей ладонью от арбалетного болта, выпущенного рукой изменника де Сака, принял его на знак свой. Да и поручил божьей, высшей воле судьбы, как слуг своих, так и наследников герцогств, а может и будущего императора...
- Богохульствуешь, сын мой. Ригвин пока еще жив. Все мы верим и молим Создателя о скорейшем избавлении его от тяжкого недуга...
Порфний торопливо осенил себя знаком Создателя.
- Моя госпожа, вернитесь к нам! Сейчас не время мечтать! - шепнул Софье на ухо Мартин.
И вновь лица, улыбки, поздравления...
"Интересно, почему так быстро спрятали глаза шепчущиеся фрейлины?"
Но дар саламандры уже исчез, наверное, истощился запас магических сил.
Вскоре закончился и прием. Теперь, вечером - пир. И как совершеннолетняя, Софья останется сегодня до самого конца.
Закат в этот праздничный день был на удивление красивым.
Создатель щедрой рукой разлил на небу фиолет. Утомленный дневными заботами и шалостями Небесного Дракона Оризис медленно сползал за горизонт. Ему на смену уже спешила почти полная, ослепительная красавица Тая. Затем, словно бриллианты на голубом вечернем платье
Софьи, засияли первые, самые яркие звезды. Показался и рогатый, растущий полумесяц Геи. Звездный скиталец, не зная, какой из соперниц отдать предпочтение, смутился. Залился розовой краской, перестал сыпать огненным дождем.
Даже не часто поднимавшие глаза вверх горожане, мечтательно обратили свои взоры к небесам. На мгновение стали ближе к звездам, прикоснулись к ледяному дыханию ее величества Вечности. Интуитивно уловили движение в тонких сферах ее слуг, хранительниц бессмертного
Огня, прародителя саламандр. Как бы в награду, провидение даровало им дивное зрелище - лунную радугу.
Разрывая всесильный фиолет, нанизывая звезды, словно бусины, явилось взору многоцветье призрачного шлейфа - будто драгоценная вуаль, невзначай оброненная юной богиней, спешащей на первое свидание. Она становилась все ярче, насыщенней, пока вспыхнув, не рассыпалась мириадами разноцветных искр. Зеленые, красные, желтые, синие и огненно-рыжие они устремились к земле. Но сгорели так же, как и слезы Небесного Дракона, не достигнув ее плоти.
Сами боги нынче благословили праздник Сопряжения. А раз так, то почему бы и нам, простым смертным, славно не погулять?
Салма, с досадой рассматривала в серебряном зеркале едва наметившиеся морщинки в уголках губ. Они с каждым днем становились глубже и заметней.
Как и прочие смертные - она стареет! Ни самые древние, оставленные матерью рецепты, ни магия, ни даже принесенная повелителю и покровителю Трехглавому Демону Смерти жертва, не в силах остановить время. Да и послала она Великому и Безжалостному юную душу с опозданием.
Правда, не по своей вине. Что она могла сделать, сидя долгие годы в заточении на острове Скорби. Убить служанку-тюремщицу? Не велика честь! Да и душа ее черна и без того попадет в когти Трехглавого.
Другое дело - чистая, как первый снег и почти непорочная душа молодой девушки! Пусть и не девственницы. Но ведь она не принадлежала Трехглавому. Это ее подарок, Салмы. И повелитель не может его не оценить. Графиня приметила Керал уже на следующий день по приезду в старый загородный дом покойного маркграфа Гюстава.
Затерявшийся в горной глуши Лотширии, неподалеку от деревеньки, он давно бы уже пришел в полный упадок, если бы не местный староста, считавший своим долгом поддерживать в порядке господское добро.
Почему Филипп избрал именно это место для переговоров с вождями кланов горцев Салма, как и многое другое знала: мужчина, познавший ее, терял не только бдительность, но и разум, становился полностью зависимым. В постели он рассказывал все, что знал - самое сокровенное и потаенное.
"Золото! Вот почему Филипп стремился в такую глушь. Тайник отца.
Без него никакие переговоры не сдвинутся с места. Здесь даже она не в силах помочь. Всех вождей не соблазнить. Да и ни к чему. Хватит и престарелого козла - главы Шамта Регула".
Салма брезгливо поморщилась, вспомнив морщинистое дряблое тело, невыносимо разившее потом, козьей шерстью и конским навозом.
"Глупец! Он обещал сбросить своих жен в пропасть, а Филиппу перерезать горло".
Но золото для старшин было важнее. Однако Салму куда больше чужого золота заинтересовал рассказ молодого любовника о Эльфийском
Рубиконе, - источнике силы, богатства и могущества ее заклятого врага Леона Бареля. Единственного, кого она так и не смогла покорить, превратить в покорного слугу. Был еще Ловсек - Мартин
Макрели, но у того на шее висел амулет холодного сердца, да и времени не хватило...
А вот Леон...
"Барель мог переписать Книгу Судеб. Владел эльфийскими Ratriz и
Ziriz. Он должен был стать ее рабом, а превратился в непобедимого врага. И остров Скорби - дело его рук!
Поможет Трехглавый - сведем счеты и с ненавистным Рыцарем
Создателя, будь проклято его имя! Доберемся и до сокровищ Рубикона.
Не с Филиппом, так с кем-нибудь другим.
Но жертву покровителю принести необходимо. Если лишит власти над мужскими сердцами - страшно даже подумать! Она превратится в дешевую шлюшку!"
И жертва была принесена. Для этой цели, как нельзя больше подходила Керал. Минувшей зимой девушка осиротела. Отец и жених однажды не вернулись с охоты. Говорят, достались воркам на ужин. У матери случилась горячка, пошла кровь горлом.
Деревенский староста определил Керал в услужение к миледи Салме, чем и подписал приговор.
Девушке ничего не стоило заморочить голову легендой о Цветке
Счастья, который якобы должен вот-вот распуститься в горах. Но чтобы волшебство свершилось, об их походе никто не должен знать. Увидеть его мог лишь глотнувший зелья "прозрения", которое и лишило на время
Керал сил.
Широко раскрытыми, полными непонимания и ужаса глазами, не в силах не только противиться, но и позвать на помощь, она следила как миледи, сняв с нее одежды, привязала к сухому дереву, сложила у ног охапку хвороста. Затем, достав из дорожной сумки пузырек с темной жидкостью, пролила на острие извлеченного оттуда же тонкого кинжала, несколько вязких капель. Привычным движением рассекла кожу, начертав на груди и животе Керал силуэт Трехглавого. Смешавшись с кровью, жидкость вскипела. Надрезы вначале покраснели, а затем почернели. В такт дыханию жертвы затрепетали крылья демона, пасти на головах открылись.
Теперь, когда Трехглавый вселился в рисунок, не хватало лишь огня. Он вспыхнул сразу, лишь стоило поднести огниво. Ослепительно яркий и жаркий, совсем не такой, какой можно было ожидать от не слишком сухих веток.
Вопль боли и отчаяния жертвы слился с торжествующе-гортанным криком палача. После того наступил миг опустошения, который вскоре сменился приливом сил, ощущением бодрости и молодости. Господин жертву принял. Но впереди - самая главная и важная. На свете нет места двум Розам. Положив на алтарь Софью, в жилах которой течет божественная кровь, она обретет новую силу, переступит человеческую грань, сможет проникнуть в тонкие сферы.
Да и для дела польза не малая! Фергюст долго не протянет - значит освободится престол Торинии. В этом случае, окажись Филипп удачлив, можно навсегда покончить с кочевой жизнью. Для начала стать герцогиней не так уж плохо, ну а дальше,.. дальше будет видно!
Казавшаяся такой близкой славная победа, за единый день обернулась безоговорочным поражением. Даже более - полнейшим крушением планов и надежд.
Филипп, загнавший де Фовера в Лот, осадил город. Он даже попытался пару раз его штурмовать. Но ополченцы, отведав смертельно жалящих арбалетных болтов ветеранов де Фовера, живо потеряли прыть.
Ну а горцы, те так и не пожелали слезть со своих низкорослых, но удивительно выносливых и неприхотливых лошадей.
Конечно, долго гарнизон наместника устоять не мог. Но этого и не потребовалось. Уже на четвертый день с юга подтянулись размещенные на границе с Дактонией тысячи, а с запада привел войска граф Мартин
Макрели.
Так, не особо дружное "воинство" Филиппа, все разом угодило в западню.
Все о чем мечтал еще Симон Макрели, свершил Мартин. Наголову разбил объединенные силы горцев и бунтовщиков. Но как ни странно, бойню не продолжил, а, окружив остатки злобно поглядывавших друг на друга горе-вояк, отложил развязку до утра.
"Почему он медлит? - Думал Филипп, прекрасно понимая, что на этот раз ему не уйти. Больше нет ни золота, ни сторонников. Салма и
Ворон в основном помалкивают. Да и поглядывают как-то странно - словно на покойника. Горцы же зыркают голодными ворками. Не колеблясь, выдали бы Макрели. Да вот только, видать, тому без надобности. Сам возьмет и учинит показательную казнь. И не где-нибудь, а на лобном месте в Торе. Почему только тянет?"
Ответ пришел довольно скоро.
Лишь Оризис коснулся горизонта, с той стороны рожок запел нежданную мелодию, зовущую на переговоры.
Макрели выслал парламентеров.
"Что он хочет обсуждать? И так все предельно ясно. Безоговорочная сдача в плен. Неужели сохранит жизнь?"
Еще больше Филиппа удивило приглашение на личную встречу...
Охрана осталась за спиной. Навстречу друг другу шли с открытыми лицами.
Филипп, раскрасневшийся словно нашаливший мальчишка, страшащийся неминуемой порки от строгого учителя, и невозмутимый, уверенный в себе Мартин, в последнее время все больше походивший на отца.
Филипп, не выдержав его взгляда, опустил глаза.
- Личной вражды к Вам, юноша, я не питаю! - совершенно спокойно, с нескрываемым безразличием произнес Макрели. - Скажу больше: мне понятны Ваши устремления и амбиции. Вот только путь Вы избрали не самый лучший...
"Теперь это ясно и мне", - закусив до крови губу, думал Филипп.
- ...он не мог ни к чему хорошему привести. Я понимаю, что Леон
Барель помогать особо не спешил... и вряд ли собирался.
При упоминании имени Светлого Рыцаря Создателя, Филипп отшатнулся, как от пощечины. Мартин, не глядя, угодил в самое больное место. Воспитанник его одновременно и проклинал надеялся на помощь. Если бы Леон лишь пожелал, все могло сложиться по-иному...
- ...Повторяю - Барель и не собирался. У него другие планы, связанные с Властом. Ведь вы давненько недолюбливаете друг друга.
Верно?
- Дела это не касается!
- А вот здесь Вы глубоко ошибаетесь! Касается, еще и как! Пришло время решать - его жизнь или Ваша. Помимо всего прочего - обещаю сохранить жизнь ополченцам и горцам, тем, кто принесет клятву верности Фергюсту.
- Я, дворянин! - нетвердым голосом, пытаясь изобразить возмущение, произнес Филипп. - Ваше предложение для меня унизительно...
- А я, пока еще ничего и не предлагал. Советую помолчать и терпеливо выслушать старшего по годам. Если бы все замыкалось на
Вашей "драгоценной" персоне, было бы намного проще! Уже сегодня, вместе с прочим сбродом трепыхались бы в когтях Трехглавого. Но как раз, тогда и началось бы самое неприятное: в дело вступил Барель и войны не миновать. Уж для Власта он бы постарался! Сейчас Леон просто выжидает, пока глупец Филипп свернет себе шею и останется единственный наследник...
"А ведь проклятый Макрели несомненно прав! Я действительно наивный глупец, несмышленое дитя в политике и мою порядочность иначе, как глупостью назвать нельзя..."
- ...Потому Ваша смерть ничего, кроме новых бед Торинии и
Лотшириии не принесет. А вот теперь слушайте мое предложение: помогите поймать беглого убийцу и преступника Леона Бареля, которого будет судить справедливый торинский суд и получите взамен ни много ни мало - жизнь. Больше того, я постараюсь убедить Фергюста вернуть
Вам Лот. Конечно, ни о каком суверенном маркграфстве речь не идет.
Но формальности будут соблюдены и власти ни Барель ни Ягур в
Лотширии не получат. В этом случае Салма, быть может, захочет остаться с Вами.
Филипп еще больше залился краской и даже попытался что-то возразить.
Но Мартин не был расположен слушать.
- На все, про все, даю срок до утра. Согласие подтвердите, подняв с рассветом флаг Торинии. Я его Вам принес. Ежели нет - сами понимаете...
На том и разошлись.
И все же, Филипп колебался.
Окончательно чашу весов перевесила, конечно же, Салма, ставшая вдруг опять ласковой и пылкой.
Выслушав рассказ Филиппа, изумилась.
- И ты еще сомневаешься? Это золотой шанс - избавиться от Леона и обосноваться в Лоте. А там, время покажет! Фергюст не вечен, а с
Софьей и Макрели мы как-нибудь управимся. Только подумай - откроется путь к герцогской короне. Ни Барель, ни твой братец не стали бы думать и мгновенья.
- А если Макрели обманет?
- По-любому, мы выиграем время! Хотя, я думаю, что в данной ситуации наши интересы с Мартином совпадают. Не глупи, Филипп! Пора выходить из детского возраста. Большая политика чистыми руками не делается! Садись и бери в руки перо. Диктовать буду я! Ну же! Иначе прощай! С мертвецами и глупцами мне не по пути. Ну же! Милый! Ну вот, молодец!
- Леон! Заклинаю тебя всем святым, помоги!..
- Ну что смотришь на меня словно не Ризек, а глупый жирный кур?
Еще слезу пусти. Пиши, говорю! И крылья, крылья расправь!
Честь закрыть портал, по праву крови, принадлежала ему и Delfine.
Теперь братья и сестры уже в ином мире. Что их там ждет? Трудности и лишения. Но эльфы их не боятся. Лишь бы сиял золотистый свет, смеялись дети, да не роняли слезы любимые. И gnezze! Что бы не было gnezze.
Великий Исход свершился. Теперь их час.
Взявшись за руки с Delfine, подошли к статуе юноши и девушки.
Приложили левые ладони к холоду изваяний, отрешившись от окружающего мира слились с ними воедино.
Над их головами воссияли светящиеся нимбы. Переместившись с живой плоти на обелиск, казалось, на миг оживили его. Блеснула молния.
Отданная жизненная сила, преобразовавшись в луч, разрушила нестойкую ткань портала.
Но они были еще живы...
"...Нежные руки, горячие и страстные уста, дурманящий запах черных роз, золото волос. Горечь печали пронзительно голубых глаз...
Владычица ночей и грез... Королева желаний... Салма..."
Последнее время Барель все чаще возвращался в прошлое. Помнил все. Теперь видения посещали не только во сне, но и наяву. Были реальны, как никогда. Будоражили кровь, путали мысли, сводили с ума.
Для окружающих он в такие минуты пребывал в трансе, и это их пугало.
Леон чувствовал, что кончина не за горами. Но оставалась еще одна невыполненная клятва. Однако нарушить Сакский договор и начать войну за Лотширию не мог. Оставалось ждать. Фергюст скоро отойдет в мир теней, да и Ригвин тяжело болен. Во время неизбежно возникшей смуты можно будет возродить Лотширское маркграфство.
"Зря Филипп торопится. Ох, зря! Лишь погубит своих сторонников.
Не захотел прислушаться к моим советам. Все считает врагом. Хотя, конечно, по мне лучше бы Лотширию наследовал Власт. Он и умней, и спокойней. Дружит с Альвеном и Оливией, да и Ratriz его признает..."
- Ваша милость! Простите, Ваша милость! Вам не плохо?
- Нет, нет, Люсьен. Просто задумался, продолжай.
Люсьен де Вилено, теперь уже совсем не тот безусый юноша, которого когда-то определил в его свиту Ягур. Бывалый воин, прошедший плечо к плечу многие битвы и носивший на теле шрамы, дослужился до чина тысячника и титула графа. Имел немалый доход и поместья. Мог бы жить в свое удовольствие, но предпочел остаться рядом с ним. По сути, он исполнял в последнее время обязанности защитника Межгорья Дактониии, хотя в основных вопросах неизменно советовался с Леоном.
- Торинские тысячи неделю назад с границы ушли в Лотширию.
Остались небольшие разъезды.
- Об этом ты мне уже докладывал. Как думаешь? С чем это связано?
- Сегодня верный человек с той стороны передал весточку, что
Филипп силами горцев осадил Лот.
- Были же сведения, что его схватил де Фовер?
- Значит, умудрился сбежать! В это еще можно поверить. Но чтобы договориться с вождями горцев? Как убедил? Где взял столько золота?
- Скорее всего, из тайников Гюстава. Но если подойдут войска с границы, и из Торинии, то им несдобровать. Неужели не понимает таких простых вещей?
- Рядом с ним видели очень красивую женщину. По описанию... - тут де Виляно, словно сомневаясь, умолк...
- Салма де Гиньон... - окончил за него Барель.
- Ваша светлость, как Вы догадались? Или у Вас свои прознатчики?
Леон в ответ печально улыбнулся.
- Люсьен, Люсьен... Есть вещи, которые я не могу доверить даже тебе... Не обижайся. Все началось в пещере. Когда мы уходили из
Фракии. Помнишь? Шаровую молнию... В тот миг я невольно переступил грань... Это все, что могу сказать... В противном случае часть своего проклятья переложу на тебя. Не молчи! Вижу, хочешь что-то сказать, но сомневаешься.
- Ваша светлость...
- Ну же!
- Вас хочет видеть юноша. Твердит об очень важных вестях из
Фракии. Но раньше, я его что-то тут не видывал. Вы кого-то ждете?
- Юноша? - сердце Леона тревожно сжалось. Напомнила о себе
"Книга судеб". - Пусть его приведут.
- При нем нашли кинжал и арбалет. Их оставить?
Ziriz молчал. Да и сам Барель опасности не чуял.
- Оставьте.
Де Веляно ненадолго вышел. Вернулся вместе с юношей, лет шестнадцати. И вновь "вспомнилось" будущее.
Стройный, легкий, с черными волосами и серыми глазами - он, безусловно, кого-то напоминал. Хорошо знакомого из тех давних времен, когда Леон еще умел забывать.
Их взгляды встретились: пылкий, полный юношеского огня, и усталый, повидавший много печали на своем веку.
В комнате повисла тревожная тишина. Люсьен, не скрывая удивления, поглядывал то на одного, то на другого. Что-то необычное было в этой немой сцене.
Наконец, Баррель произнес:
- Подойдите поближе. Как Вас величать?
- Леон,.. Ваша милость...
И вновь - тишина, нарушаемая лишь взволнованным дыханием посетителя.
- Какие же ты вести принес нам из Фракии, Леон? И зачем тебе старый арбалет?
Юноша выразительно взглянул в сторону Люсьена.
- Граф де Веляно - мое доверенное лицо, можешь говорить все, что считаешь нужным. - Зачем-то объяснил Барель.
- Ваша милость! Графиня Салма де Гиньон бежала с острова Скорби.
Ее освободил Мартин Макрели.
- Погоди, Леон. Откуда ты это знаешь? Ну-ка, рассказывай поподробнее.
- Я боюсь, Ваша милость, что Вы мне не поверите. Поэтому прошу взглянуть на этот арбалет.
Барель вначале равнодушно, а потом со все большим интересом рассматривал старое оружие. В глазах промелькнула непонятная искра.
Рука привычным движением проверила механическую часть. Воин никогда не забудет своего боевого друга.
- Откуда он у тебя?
- От матери,.. перед отъездом стащил,.. - смутившись, ответил юноша и покраснел.
- Как зовут твою мать?
- Лорис Юргис, Ваша светлость. Жена торинского купца Азиса Юргиса.
И вновь - молчание. На этот раз еще более звонкое и долгое.
Словно в ожидании приговора безжалостного судьи.
- Зачем он тебе?
- Это память о моем отце... Леоне Бареле... - выдохнул, словно бросился вниз головой в пропасть, юноша. Сейчас решалась его судьба...
У Люсьена отвисла челюсть. Вот это новость похлеще бегства Салмы!
Ведь стоит графу Леону Барелю признать сына!!! А ведь похож! Разрази меня гром! Несомненно, похож! Как отнесется к нему Далмира? Детей-то у них нет... Вот так дела!
- Расскажи о матери... Рассказывай все...
Леон волнуясь и часто сбиваясь, стал сумбурно повествовать о матери и сестре. О смерти Азиса, о том, как угодил в сети интриг, сплетенных Макрели. Об острове Скорби и бегстве, о пути в Сак. Обо всем, что довелось испытать за последний месяц.
В доказательство того, что говорит правду, извлек из сумы торлитовый фаллос миледи, покраснев до корней волос.
Барель, равнодушно покрутив его в руках, положил на стол.
- Ну что ж, Леон. Поживи пока во дворце. Отдохни немного.
Поговорить мы с тобой еще успеем. Ступай!
Но чутье Барелю подсказывало иное. Будет еще всего одна мимолетная встреча. Ах, сынок, сынок! Всю жизнь я спасал чужих детей. А для родного - времени так и не нашел. Но если я сейчас тебя признаю и возвышу, то сломаю твою судьбу. Все будет, будет, но потом - годы спустя. Ты уж не обессудь,.. но "Книга судеб" неприкосновенна.
- Ваша светлость!
Вопросительно взглянул на Люсьена.
- Скажите... Леон, Леон может быть Вашим сыном?
- Да, Люсьен! Да!
- Тогда почему же, мой господин?..
- Так нужно... Прошу, запомни мои слова! Спустя годы вы встретитесь вновь. И тогда ты должен ему помочь. Обещаешь?
- Клянусь!
- Иногда такие клятвы превращают жизнь в каторгу. Надеюсь, тебя эта участь обойдет стороной.
Запел серебряный молоточек. Без острой нужды их беседу никто не смел прерывать.
Де Веляно сам отворил дверь. Слуга подал пакет.
- Прошу меня простить. Гонец едва жив. Говорит - не терпит отлагательства.
Леон взломал печать Филиппа. Знакомый почерк. Вот только писавшая рука слишком дрожала: "Леон! Заклинаю тебя всем святым, помоги!.."
Ziriz, сильно сжал запястье, предупреждая об опасности.
Лучик Оризиса, по-хозяйски осмотрев комнату, нашел безмятежно спавшего Леона. Возмущенный таким безобразием, стал упрямо пробиваться сквозь сомкнутые веки - будить юношу. Вначале, тот недовольно вертел головой, прикрывая глаза рукой, попытался спрятаться под шелковым покрывалом. Наконец, громко чихнув, открыл глаза. Сон мигом исчез, будто и не было вовсе. Темно-зеленый бархат обоев, серебро светильников, резная дубовая мебель, пуховая перина и аромат стоящих в высокой инструктированной золотом вазе гливеций - все говорило о богатстве и значимости.
"Так признал его отец или нет? Ни слова об этом сказано не было.
Но взашей не гнали, да и в каземат, как наглого лжеца и самозванца, не волокли. Наоборот, позволили вымыться в графской купальне, хорошо накормили, поселили в богатые покои".
Леон сел, еще раз оглянулся по сторонам. На прикроватной тумбе лежали вычищенная сухая одежда, тугой кошель, арбалет. Рядом с ними на огромном, почти на всю комнату ковре с ворсом в добрую ладонь - его дорожная сума.
Значит, ему не приснилось, и отец ночью все-таки приходил. Леон вспомнил печальные глаза, ласковую руку - потрепавшую его по голове.
"Почему я не проснулся? Почему с ним не поговорил? - терзался он.
- Ведь ничего так и не сказано! И арбалет, и заплечный мешок, и деньги - намек ясен. Я должен уйти! То ли я ему не нужен, то ли встреча не ко времени. Хочет сохранить мое существование в тайне. От кого? Почему? Намного проще было бы не признать, отказаться. Но ведь не стал же! Было бы все намного проще, если бы сказал прямо. Значит, не мог. И боится, скорее всего, не за себя, а за меня. А потому, нужно поступить так, как он "советует".
Едва Леон оделся, как, словно по волшебству, появилась молоденькая служанка с серебряным подносом в руках.
- Ваш завтрак, господин. Его светлость граф изволили отбыть по неотложным делам. Мне велено Вас не будить, но когда проснетесь, передать, что вольны в своих поступках. Можете остаться в замке до возвращения графа, а можете проведать матушку - потом вернуться. К обеду в Тор отправляется караван. Ваше место оплачено.
"Ну вот, кое-что и прояснилось, - подумал Леон. - Но почему через служанку? Не желал посвящать прочих?"
- Спасибо, милая, - ответил он. - Так я и сделаю.
Купцы приняли его с уважением, но без подобострастия. Указали на добротного коня и припасы. Все оплачено из графской казны.
И вновь - Имперский тракт. "Ворота" Межгорья хоть и отворены, но в воздухе пахнет войной. Еще нет шума, людских криков, предсмертного конского ржания, звона стали, шшелиного жужжания арбалетных болтов.
Но с лиц исчезли доброжелательные улыбки, изменился тон офицеров.
Понемногу к границе стягиваются тысячи. На удивление, их караван пропустили быстро и без назойливого таможенного осмотра.
"Не иначе, постарался отец!" - решил юноша.
Теперь, про себя, иначе графа Сакского он не называл.
"Отец! И все тут! Отец".
В Лотширии тоже было неспокойно. Война никогда не несет простому люду ничего хорошего. Страх, уныние, смерть, безнадегу - да! И, конечно же, нищету. Пусть главные события происходили где-то у стен
Лота, но не наложить отпечатка на всю страну они не могли. На дороге появились беженцы, погорельцы, нищие. Люди поглядывали друг на друга ворками. В любой момент готовые вцепиться зубами в глотку. Словно грибы после дождя множились ватаги разбойников. Ведь больше тракт никто не охранял.
Холодные ночи первого осеннего месяца, сарвуда выдались на редкость тревожными. Разрывая молочную пелену облаков на землю, вопрошающе поглядывали Тая и Гея. Недоверчиво, осторожно, словно опасались, что человеческие распри перекинутся на небеса. И лишь
Звездный Дракон, казалось, радовался и смеялся. Его нисколько не волновали горести и беды смертных.
И все же, караван в Тор благополучно дошел. Еще до въезда в город
Леон, поблагодарив спутников, отделился.
Нравилось ему это или нет, но с некоторых пор Ториния превратилась во вражеский стан - здесь Фергюст, Макрели. Возможно, они уже знают чей он сын. Разговор с матерью могли подслушать и донести. Лишняя осторожность не повредит.
В город Леон вошел пешком, затерявшись среди крестьян, везших на рынок свой товар. Нахлобучив берету на самые глаза, прошелся торговыми рядами. На месте Юргиса хозяйничал Лямбам. В открытых дверях своего дома увидел чужую прислугу.
Сердце сжалось предчувствием страшной беды: " Где мать, сестра?
Что с ними?"
Побрел на околицу Тора, к лачугам, где жил наемный караванный люд: возницы, охрана, строители. К счастью, учивший его стрелять из арбалета Муф, оказался дома. Увидев юношу мгновенно протрезвел, испуганно оглянувшись по сторонам, прикрыл дырявую дверь лачуги, будто она могла сохранить тайну.
- Неужто ты, Леон? Вот уж не думал, что увидимся. Ловсек велел молчать, грозился вырвать языки...
- Создатель ему судья! Скажи лучше, что с матушкой и сестрой.
Почему Давсен хозяйничает в отцовской лавке, почему чужие люди в доме?
- А Вы, господин, не знаете? - Муф опять перешел на "вы", стал величать господином.
- Не знаю! Ну же, говори!
Возница, пряча глаза, вылил остатки вина из глиняного кувшина в кружку с отбитой ручкой. Он долго держал его перевернутым, словно считал драгоценные капли. Единым махом выпил. У Леона и вовсе оборвалось сердце.
- Беда у Вас, господин,.. большая беда, - проскрипел возница дрожащим, словно треснувшая подпорка фуги, голосом, - сестра ваша отошла в мир иной, а матушку забрали в казематы люди Макрели. А оттуда, сами знаете, обратной дороги нет. Служку, и ту забрали.
- За что же, Муф? Матушка ведь дурного слова не скажет...
- Одному Создателю известно за что. Поговаривают, бранила герцогиню нашу, Софью - ведьмой. Мол, она забрала жизнь и душу сестры Вашей Янины. Ту нашли мертвой у часовни Перуна...
Леон долго молчал, пораженный услышанным. Он словно оглох. Даже для слез не нашлось места. Наконец, к сознанию вновь стали пробиваться слова Муфа.
- ...злые языки болтают всякое: мол, Давсен-Лямбам постарался.
Хотел прибрать к рукам место и имущество батюшки... ваше добро, господин. Можно ли верить - не знаю. Одно точно - хозяйничает сейчас там он. Вы бы, господин, с дороги отдохнули. А я поброжу по городу, узнаю, что где слыхать. Заодно, - чего пожевать, да и винца...
Господин, очнитесь, у вас пары монет не найдется? Шибко плохо мне...
"Власт! Когда ты будешь читать эти строки - уже многое тайное станет явным. И все же, прошу, еще раз, может быть последний, послушайся моего совета.
Я отбыл по вызову Филиппа, который попал в Лотширии в беду и просит помощи. Однако боюсь, что его рукой водила известная тебе
Салма де Гиньон. Да, да - именно та Салма, что величает себя Розой
Трехглавого. С острова Скорби ее освободил Мартин Макрели. Думаю, он же, пристроил к Филиппу. В этом случае ничего хорошего ждать не приходится. Ему не устоять... И тем не мене, не поехать я не могу.
Кроме тебя - написал герцогу Альвену, барону Френсису де Мо и
Николя де Гиньону. Думаю, последний вскоре к тебе присоединится.
Если Филипп предал, и Макрели меня пленит - не мешкая, переходи границу Лотшириии. В твоем распоряжении четыре тысячи отборного войска, мои верные боевые друзья Люсьен де Веляно и Бармин де Сузе.
Тысячу оставь для защиты Межгорья, чтобы под шумок не сунулись имперские легионы. С "огненными ядрами Корнелиуса" этого вполне достаточно.
Думаю, что войска Макрели отведет к границе Торинии, потому вернуть Лотширию будет не сложно. Постарайся сходу взять Лот. Но в
Торинию ни в коем случае не вступай! Слышишь! Ни в коем!
Прислушивайся к мнению Люсьена. Он руководит моей тайной службой и хорошо знает положение дел в маркграфстве. Салмой пусть занимается
Николя де Гиньон. Без особой необходимости не вмешивайся, но коль попадется в руки - живой не выпускай! Но сделай это так, чтобы не знал Николя. Не простит! Наживешь смертельного врага. Не забудь надеть амулет "холодного сердца", иначе пропадешь!
О Филиппе ничего не пишу. Нить его жизни тесно переплетена с моей. И оборвутся они вместе...
На столе найдешь указ о назначении командующим войсками Межгорья и мой меч.
Имя ему - Ratriz. Сам знаешь, что кроме меня он признает лишь тебя. Это щедрый, но страшный дар. Великая сила и тяжкое бремя.
Постарайся не стать его рабом. Верю в тебя. Пройдет немного времени и в твоей власти окажется не только Лотширия.
Да, еще! Помни стихи отца Дафния, те, что он читал вам в доме
Корнелиуса...
Посредниками в мирных переговорах с Торинией должен быть Ягур - равных ему в этом деле нет.
На том прощаюсь!
Да поможет тебе Создатель.
Леон Барель".
Власт еще раз прочел похожее на завещание письмо Леона, спасшего их с Филиппом в Лотширии, защитившего и воспитавшего в Дактонии.
В отличие от брата, он был благодарен Леону и, наверное, где-то в глубине души, любил. Конечно, не так, как Оливия, считавшая Светлого
Рыцаря своим приемным отцом. Для нее пленение графа Сакского станет тяжелым ударом. Она и без того не выносила Филиппа не меньше, чем ее супруг, герцог Дактонии и правитель дактонско-фракийского союза
Альвен, а теперь, и вовсе возненавидит.
Присев в кресло Бареля, Власт погрузился в тяжкие думы. Их бремя свалилось ему на плечи сразу после приезда по срочному вызову в Сак.
И так, Филипп, после двух неудачных попыток взять Лот, окончательно разгромлен и взят в плен. Жизнь свою купил ценой подлого предательства - сдал в руки злейшего врага Мартина Макрели своего спасителя и воспитателя. Что теперь ждет Леона - представить не сложно. Люди Люсьена де Веляно доносят, что граф Макрели отводит войска к границам Торинии, оставив гарнизон де Фовера в Лоте. Сам же, вместе и Филиппом и Салмой везут Бареля в Тор.
Все происходит так, как и предвидел Светлый Рыцарь. Лучшего момента вернуть Лотширию не представится.
Власт с восхищением и опаской посмотрел на драгоценный Ratriz.
Волшебный меч эльфов! Верно служивший Баррелю семнадцать лет! Теперь он принадлежит ему!
И вдруг, услышав внутренний зов, взял меч в руки, вытянул из ножен.
Лезвие угрожающе сверкнуло:
"Крови! Я давно не пил крови! Напои меня человеческой кровью!"
В голове зашумело, в жилах взбурлила кровь.
Превозмогая зов, Власт швырнул Ratriz на стол. Сам же, схватившись за голову, отшатнулся. Почему он молчал раньше? Ведь я столько раз к нему прикасался. Почувствовал нового хозяина,.. или раба?
Рука сама непроизвольно тянулась к мечу...
На глаза вновь попалось письмо Бареля. Сейчас Власт видел в нем лишь слова: "...постарайся не стать его рабом..."
Серебряный звон вернул в реальность. В кабинет вошел Люсьен де
Веляно.
- Ваша светлость, все готово.
Собрав волю в кулак, Власт с деланым спокойствием взял в руку присмиревший на время Ratriz.
У де Веляно глаза полезли на лоб.
Власт, почти как Барель, печально улыбнулся.
- Спасибо, Люсьен. Надеюсь, Вы будете моим советником и другом.
Вот письмо графа Сакского, я хотел бы, чтобы Вы его прочли.
Пока граф де Веляно внимательно читал, Власт убрал меч в ножны, и просмотрел указ о передаче ему командования над войсками Межгорья.
- Все предвидел,.. - едва слышно, глядя в никуда, прошептал
Люсьен.
- Что вы сказали? Ваша светлость?
- Я сказал - все готово! Пора выступать!
Леон прожил у Муфа почти неделю. За это время он немного пришел в себя. Но случившееся несчастье наложило тяжелую печать. Юноша еще больше похудел, глаза ввалились, вокруг них темнели синяки. Одевшись в нищенские лохмотья, не особо утруждая себя мытьем и гребнем, он стал как две капли воды похож на прочий пригородный люд.
Муф напивался каждый день. Утро начиналось со слов:
- Господин, не найдется монетки? Пройдусь по рынку, узнаю, нет ли работы, да и чего болтают... Шибко плохо мне...
Леон тоже выходил в город, в торговые ряды, приглядывался к
Лямбляму, хозяйничавшему в его доме.
Для себя он уже все решил: будет жить в Торе до тех пор, пока не узнает, жива ли мать и не отомстит торговцу.
Но планы рухнули в единый миг. Вернувшийся к вечеру в дребедень пьяный Муф, заплетающимся языком пробормотал:
- Ик..., Лен... Леона Бареля... таки выловил Макрели Бареля.
Привезли вчера в кандалах,.. говорят... ик,.. сдал старшой покойного
Гюстава - Филипп...
Промочив глотку неимоверной кислятиной из кувшина, продолжил:
- Судят... ие,.. хе... судят,.. а на лобном месте... хе,.. помост новый, хоть и благородный, а повесят... Тоже мне... ик...
Светлый Рыцарь Создателя... Что с Вами, господин? Лица нет...
Леон утратил дар речи. Мысли неслись, опережая одна другую: "Муф обожрался вина... Неужто отец в плену? Готовят лобное место... Не мог Филипп - своего спасителя и воспитателя..."
Не в силах усидеть на месте, юноша выскочил на улицу.
К сожалению, Муф не ошибся. Лобное место при свете факелов обновляли, чинили ступени и уже оцепили солдатами.
В городе болтали об одном - предстоящей казни беглого преступника
Леона Бареля. И о том, что за этим последует: мол, не простит Альвен
Дактонский и Оливия Фракийская его гибели, да и братец Филиппа Власт
- из шкуры вылезет, чтобы смыть семейный позор. Кроме того,
Первосвященник союза Дафний - проклянет всех участвовавших в экзекуции. А барон Френсис де Мо? А Дальмира? Теперь уж точно жди войны! Лучше бы не трогали графа Сакского. Торинии против Дактонии и
Фракии не устоять. Одни огненные ядра Корнелиуса чего стоят! Надежда лишь на императора, на Крид. Но успеет ли, соизволит ли вмешаться?
Говорят, сам при смерти.
Леон полночи бродил по городу. Дважды пришлось убегать от стражи.
Наконец, взяв себя в руки, вернулся в коморку Муфа. Прилег на нары, накрылся рваным рядном и забылся в тяжком сне...
Ни для кого не секрет, что лобное место - святилище Трехглавого.
А публичная казнь - самое сладкое его черному сердцу жертвоприношение.
Опьяненные жаждой крови, чужими страданиями - глаза толпы...
Смерть, превращенная в праздник. Что может быть более отвратительным? Что, сильнее будоражит самые низменные, звериные инстинкты человеческой души? Заставляет усомниться во всемогуществе
Создателя и убедиться в правоте несущего смерть Трехглавого.
"Gnezze! - выйдя из транса, подумал Барель, глядя на тысячи глаз, устремленных на него с жадным любопытством. - Все они пришли увидеть мою смерть".
С момента пленения, он уже не пытался сдерживать видения и в реальный мир возвращался не часто.
Прошлое, настоящее, будущее, мир Rubikona - все сплелось в единый фантасмагорический клубок. Гнев Фергюста и казнь отца, бегство с матушкой в Крид, офицерская школа, влезшая вешним утром в постель кузина, маркграф Лотширский Гюстав, годы службы, мертвые друзья, стеклянные глаза Рича де Гри, война, графиня Лавра и ее бездонные, черные, как грозовая ночь, глаза... Все было как будто вчера...
"Поручение Гюстава, ворки, зимний Кале, Лорис, возвращение в Лот.
Безумная клятва. Арбалетный болт, поразивший Симона Макрели, подземная река, дети маркграфа, золотистое сияние Rubikona, эльфийский град мертвых и его дары... Ratriz и Ziriz - так изменившие его жизнь. Ягур, Дафний... Дак, Дальмира... Поход на
Фракию... Николя де Гиньон... Салма,.. Салма! Нет - Delfina! Гибель
Helicona и исход в Rubikon... Танец саламандр в магическом пламени... Оливия и Альвен... Огонь шаровой молнии и приоткрытая
"Книга судеб"... Знак Создателя на груди, защитивший от смерти.
Драконье ущелье и горы дымящихся трупов... Свет двойного полнолуния и пустота глаз мертвецов. Кридский мир, Сакское графство, война с пиратами Фракии, Северный бунт, та-мильский конфликт, Роза
Трехглавого... Салма,.. Салма,.. Салма! Владычица грез и ночей...
Остров Скорби... Письмо Филиппа... Глаза Мартина Макрели и его слова: "Я опоздал..."
Даже не пытали... Скорый суд, на котором он все время молчал...
Приговор. Сияющие торжеством глаза Салмы. Филипп, трусливо прячущийся за ее спиной...
"Салма! Я так и не познал ее любви! Любви? Не испил ее яда! Не переписал "Книгу судеб", не превратился в чудовище...
Так пусть же беснуется толпа gnezze. Я не ваш, и вам не подсуден!
Меня зовет золотистое сияние Rubikonа..."
...Одной рукой прижимая к груди лиру, другой - Delfina с силой сжала его ладонь. Он ответил на рукопожатие. Прощаясь, взглянул на верно служивший Ratriz и, утонул в ее бирюзовых глазах...
Эльфы не боятся смерти, она послушна им - великой, гордой, древней расе. Такова воля богов!
Их сердца перестали биться в один миг...
К Леону с небес спускался дракон. Последний черный дракон, одетый в обсидиановую броню чешуи. Невидимый для толпы gnezze, он покорно склонил голову перед повелителем, носящим на руке ziriz. Никто не в силах его задержать! Счастливо засмеявшись, вмиг сбросив с плеч многолетнюю усталость и ощутив небывалую легкость, Барель, потрепав склоненную рогатую голову по загривку, легко вскочил ему на спину и устремился навстречу сияющему золотистым светом Oriziz...
Леон находился рядом с помостом. Когда все взгляды устремились на поднимавшегося по ступеням бледного, как смерть отца, он умудрился незамеченным влезть на крышу одной из многих карет.
Пока законник монотонным голосом зачитывал волю герцога Торинии о лишении Леона Бареля и его наследников дворянских привилегий, перечислял все преступления и оглашал решение суда - юноша успел разглядеть сидевших на балконе ратуши Фергюста, Софью, Мартина
Макрели. За ними стояли приглашенные гости.
Затем, Леон достал из потрепанного, больше похожего на суму нищего, мешка отцовский арбалет, вложил болт. У него - всего один выстрел.
"Кому выпадет честь? - думал он, лежа на крыше. - Фергюсту?
Ведьме Софье или Мартину Макрели?"
- Смотрите, смотрите! - раздался голос из толпы. - Тот, высокий, за графом Макрели. Это же Филипп... ну тот, старшой Гюстава, что сдал Бареля. А говорят, Фергюст клялся и ему снять голову! Да видать передумал...
- Шшель шшеля не ужалит! - ответил ему другой. - Договорились!
Теперь Леон неотрывно смотрел на Филиппа.
Внезапно на площади наступила тишина. Леон перевел взгляд на помост. Еще минуту назад презрительно улыбавшийся отец бессильно висел на руках стражи.
Первым завопил мышинорясый служитель Создателя:
- Безумцы! Да как вы посмели! Как могли поднять руку на посланника Создателя! На его Светлого Рыцаря! Молитесь! Кайтесь! Не то будете прокляты на века!
Расталкивая зевак, к нему бросилась стража.
Человеческое море зашумело, забурлило. Тысячи голосов слились в единый рев...
Леон, больше не колебался. Прицелившись, спустил тетиву. Пусть его рукой Создатель покарает предателя!
Филипп, схватившись за оперение торчащего из груди болта, закричал. Разбрызгивая на дорогие дворянские камзолы кровь, не удержавшись на враз подкосившихся ногах, хватая ртом воздух, свалился на пол. Глаза его быстро стекленели. Среди высокородных гостей началась паника.
Леон, обронив на крыше арбалет, скатился вниз. Нырнул под карету.
Ему вдруг показалось, что наступил конец света. Создатель, наконец, решил наказать своих непослушных чад. Шум, гам, жалобные испуганные крики, ржание лошадей, звон железа - заполонили мир.
Карета над ним начала угрожающе скрипеть и шататься...
Того и гляди - рухнет на голову. Он уже собирался покинуть свое укрытие, когда над толпой пронесся вопль: "Филиппа... Филиппа
Лотширского убили..."
А за ним - другой:
- Кара! Небесная кара! Создатель не простит! Обратитесь в истинную веру, несчастные. Пока не поздно - на колени! За предателем наступит и ваш черед!
Леон вновь вжался в мостовую, словно боясь, что Создатель пожалует именно по его душу.
Тем временем, отец Славис (а это был он), поддерживаемый группой последователей, взобрался на помост. Стражу, законника и палача попросту сбросили на головы беснующейся толпы. Многие из тех, кто были поближе к лобному месту, попав под гипноз служителя Создателя, упали на колени.
Славис, склонился над телом Бареля и убедившись, что тот мертв, еле слышно прошептал:
- Прости, господин, что не смог! Что опоздал.
Преклонил колени, поднял руки к небу. По его щекам текли слезы:
- О, Создатель! Яви овцам своим незрячим чудо! Открой слепцам глаза! Обрати их души к свету!
Все больше и больше людей в экстазе внимали его речам.
Фергюст хотел, было приказать подоспевшим солдатам силой разогнать толпу, но его сдержал Мартин:
- Нет! Нет, мой господин! Это уже не бунт! В вопросах веры мы должны быть крайне щепетильны! Вся империя верит в Создателя. Если мы сейчас поднимем его слуг на копья, не поможет и Ригвин. А Дафний проклянет. Ягур с де Гиньоном, используя момент, разорят герцогство и осадят Тор. Чуть позже мы выловим самых рьяных. Где Софья? Она только что была здесь, рядом! Верлок!
- Слушаю, Ваша светлость! - ответил офицер.
- Немедленно найди Софью!.. Личную охрану герцога! Быстро!
Похоже, он совсем плох! И еще! Вели разыскать арбалетчика. По-моему, он стрелял с крыши одной из тех карет! Слависа,.. идиоты, Слависа не трогайте! Если хочет,.. пусть забирает тело своего Светлого Рыцаря.
Не препятствуйте,.. тьфу - только убедитесь, что мертв.
А священник в мышиной рясе, тем временем, полностью овладел вниманием толпы. Люди, подняв глаза к небесам, стоя на коленях, молились Создателю. И он явил им великое чудо: Небесный Дракон вдруг стал бледнеть, рассыпаться на части, постепенно исчезать...
Леон вылез из-под кареты и уже собирался затеряться среди горожан, когда кто-то схватил его за шиворот. Этот "кто-то" оказался необычайно силен. Он словно тряпичную куклу поднял юношу над землей и втащил в открытую дверцу.
- Ага! Так вот он каков - карающая десница божья! Отвечай, гаденыш, кто тебя послал? Почему залез на крышу моей кареты? Кто надоумил?
Богатое платья дворянина, никак не сочеталось с огромной лапищей и грубыми, характерными для простолюдина, чертами лица. Напротив него сидел невысокий, щуплый и скромно одетый человек. В его руке блеснуло лезвие тонкого кинжала.
- Да чего там пытать, Ваша милость! Найдут в карете - все свалят на нас! Прикончим его, и выбросим на мостовую! Пусть потом разбираются.
- Помолчи! Последний раз спрашиваю: кто послал?
У Леона от страха внутри все перевернулось, губы предательски дрожали:
- Н...никто! Я... я сам!
Черные, с проседью брови угрожающе сомкнулись над переносицей, голубые глаза грозно блеснули. Жить осталось миг.
- Я сам! Леон Барель - мой отец!
Огромная рука перехватила уже несущийся к сердцу кинжал.
- Да врет он все! Ваша милость!
- Не твоего ума дело! Погоди! Ну-ка, сопляк! Быстро ныряй под попону. И что бы мне ни звука, пока выберемся!
- Ваша милость! Да если отыщут убийцу Филиппа в карете канцлера королевства Крейза...
- Прикуси язык, болван... Лучше прикажи трогать... Сами боги послали мне мальчишку...
Лот против дактонских войск устоял недолго. Уже в самом начале обстрела, был ранен в шею осколком, а вскоре и вовсе отправился к праотцам, де Фовер.
Десять огромных арбалетов перевозимых на деревянных колесах парами лошадей выпускали один за другим болты в сторону осажденного города. Вместо наконечников на них были ядра Корнелиуса. Редкое при падении не взрывалось. Пусть особой точностью обстрел не отличался, но шума, огня и смертей было предостаточно.
Стоило де Фоверу отдать душу Трехглавому, как его гарнизон сдал город. Впервые за восемнадцать лет над Лотом развевался флаг с гордым лотширским орлом.
Власт за пять дней, почти без сопротивления, занял всю Лотширию и вышел к торинским границам. Здесь, столкнувшись с войском Фергюста, остановился...
Причиной тому стали: с одной стороны - тройное численное превосходство противника, с другой - воля графа Сакского, четко изложенная в прощальном письме.
На развилке, где Имперский тракт уходил на юго-восток, к
Межгорью, и начиналась мощеная дорога к Лоту - разбили два лагеря: торинский и лотширско-дактонский. Их разделяла всего лишь лита.
Разожгли костры. Яркими, словно осенние звезды на небесах, точками они разорвали фиолетовое покрывало сумерек, будто бы желали отогнать их прочь.
На смену влажному западному Волингу пожаловал сухой и прохладный восточный Саарлинг. Он был не столь колюч, как любимое дитя ледяного безмолвия Норлинг, однако лишний раз напомнил, что и без того не слишком ласковое лотширское лето закончилось.
Бесконечные стаи серо-красных с черными клювами журавлей пролетали над головами не устающих убивать друг друга людей. Они опустятся чуть дальше, на тянущиеся многие литы, лотширские озера.
Ночью, здесь их мог потревожить разве пятнистый болотный кот-ворчун, да еще безжалостный убийца ризек.
Где-то вдалеке раздался леденящий душу вой вышедшего на охоту одинокого ворка. В ближайшей роще утробно захохотал филин-ухан.
Люди ежились от холода и жались поближе к дарящим свет и тепло кострам. Оглянувшись, нет ли рядом офицера, жадно прикладывались к медным флягам. При глубоком дыхании изо рта шел пар.
Кто-то крикнул:
- Поглядите на небо. Дракон-то, дракон - и тот замерз. Вон как побледнел.
Звездный скиталец был уже не так заметен и не столь щедр на огненный дождь. Похоже он, вдоволь подразнив Оризис и напугав людей, животных и птиц, решил продолжить свой бесконечный путь.
Ну а люди? Их головы по-прежнему занимала мысль: как побольше и побыстрее истребить себе подобных.
Власт хотел, было под покровом темноты вручную подкатить повозки с гигантскими арбалетами и ударить огненными ядрами по светящемуся торинскому лагерю. Ему почему-то казалось, что Барель именно так бы и поступил. Но, посоветовавшись с де Веляно, решил все-таки дождаться Николя де Гиньона.
Прибывший гонец известил, что граф во главе восьмитысячного войска в десяти часах пути.
Но событие, произошедшее ранним утром, резко изменило планы.
Вместо привычных розовых лучей, Оризис забрызгал небо кровью. И теперь Саарлинг гнал по нему с востока похожие на сказочных чудовищ тучи. Безжалостно стегая их словно кнутом, рвал на части, наслаивал друг на друга, создавая фантасмагорические картины. Казалось, он упивался своей властью. Словно бессердечный палач, терзал беззащитные жертвы. И они, то и дело, проливали вниз свои холодные слезы.
То жалобно плача, словно больной ребенок, то, громко хохоча, будто его безумная мать, прохлопала крыльями гигантская лотширская драга. От ее крика невольно по коже пробегал мороз, а на душе становилось так жутко и тоскливо, что хотелось выть.
К беде! Рассветный крик ночной птицы - всегда к беде!
Почти сразу дозор известил, что на Тракте со стороны торинцев началось подозрительное движение.
Веками отшлифованные плиты, отражая утренний багрянец, напоминали кровавую реку. По ней покачиваясь, словно плоты купцов, приближались две кареты.
Предчувствуя несчастье, Власт закрыл глаза, пытаясь унять дрожь.
Усилием воли подавил всплывавший откуда-то из глубин естества страх.
Когда открыл - то уже смог рассмотреть всю процессию.
Первую карету, с гербами Дактонского герцогства и графа Сакского,
Леона Бареля сопровождали серорясые. Впереди, твердо ступая, то и дело, поднимая вверх знак Создателя, шествовал отец Славис.
Дактонское воинство преклонило колени. Власт и Люсьен, спешившись, пошли навстречу.
Славис, будто удивившись появившемуся препятствию, остановился.
На его лице мелькнуло то непонимающе-детское выражение, которое когда-то во Фракии заставило Леона пощадить безусого юнца: отправить в Дак, под покровительство отца Дафния.
Святой отец убрал с лица наполовину седые волосы. Стали хорошо видны упрямо сжатые губы и глаза, горящие фанатическим огнем.
Семена Дафния, без сомнений, попали на благодатную почву.
Узнав дворян, Славис, прищурился, саркастически улыбнулся. Было в его улыбке что-то недоброе - то ли презрение и недоверие, то ли понимание глубинной сути вещей, и от того скрытая обида.
Но длилось это всего лишь миг. Лицо священника быстро приняло привычное смиренное выражение, будто он подобрал случайно оброненную маску, осеняя подошедших привычным знаком.
Но голос... Голос остался твердым:
- Рука палача не посмела коснуться Посланника Создателя! Даже герцог не волен над его жизнью! Наш творец распорядился сам. Смертию своею Светлый Рыцарь обратил в истинную веру язычников Торинии. Имя его будет славно в веках, а останки упокоятся покой в храме
Создателя Дака. Теперь в Торинии - наши единоверцы. Власть имущие должны примириться. Войне не быть!
После чего, осеняя знаком Создателя стоящее вдоль дороги воинство, двинулся во главе процессии дальше.
Ошарашенный де Веляно сделал было шаг за ней, но потом остановился.
Вторую карету сопровождали двенадцать торинских рыцарей с мечами наголо. Последний знак уважения графу Лотширскому - Филиппу.
Отсалютовав мечами, они, с видимым облегчением, передали караул дактонцам. Старший, назвав свое имя и почтительно поклонившись, вручил Власту пакет.
- Ваша светлость. Извольте получить... Послание от графа Мартина
Макрели. Примите и наши соболезнования... Мы все опечалены случившимся. Позвольте удалиться.
Власт, обуреваемый тысячью противоречивых чувств, подошел к карете, отодвинул свисающий лотширский флаг. С замирающим сердцем открыл дверь. Густо пахнуло хвоей. В резном велевом гробу, усыпанный засохшими черными розами, лежал брат. Сквозь хрустальную часть крышки виднелось его лицо, похожее больше на бело-молочную восковидную маску. Власт увидел тщательно расчесанные длинные волосы, черные ресницы, первую, едва наметившуюся седину в короткой бородке, чуть приоткрытые глаза и плотно сжатые бескровные губы; присущий всем наследникам Тора длинный, так похожий на клюв хищной птицы, нос.
Казалось, что Филипп спит.
Комок подступил к горлу, на глаза навернулись слезы.
"Старший брат - мертв! Пусть он был резок и нетерпим, излишне жесток и тороплив, часто поступал необдуманно и даже докатился до измены. Но Филипп так мечтал вернуть себе лотширский престол, отомстить за смерть отца, за унижение, изгнание матери. Теперь его больше нет. И путь к трону Лотшириии свободен, но это его совсем не радует.
Кто повинен в его смерти? Барель? В прощальном письме Леон предрек, что их судьбы тесно связаны. Но он никогда бы убийцу не подослал. Просто ему было открыто тайное, скрытое от многих других.
Возможно Фергюст? Макрели? Или Салма? Да! Скорее всего она - эта ведьма затуманила его разум, подставила грудь под арбалетный болт.
Для нее, судя по рассказам Бареля, это привычное дело. Обязательно разузнаю и отомщу! - решил про себя Власт. - Ну а похороню Филиппа в милом его сердцу Лоте. Там, куда он так стремился. Тело, похоже, забальзамировано, и особо спешить ни к чему".
Тихо притворив дверцу, вспомнил о пакете. Сломал печать. Твердый, четкий почерк... Пишущая рука не дрожала, так как сейчас дрожит его.
"Маркграфу Власту Лотширскому! Мы вместе с вами скорбим о безвременной кончине Филиппа и сделаем все, чтобы найти и покарать убийцу. Думаю, что между нами нет такого спора, который не возможно уладить путем переговоров. Герцог Фергюст Торинский готов возродить
Лотширское маркграфство в прежних границах. Ждем в Торе. Гарантией безопасности будет служить мое слово.
У нас - беда. Исчезла Софья. Если что узнаете, не сочтите за труд известить. Будем весьма признательны.
Мартин Макрели".
"Чересчур сладко поет и мягко стелет, - подумал Власт. - Сначала свел брата с ведьмой Салмой, вынудил к предательству, подтолкнул в когти Трехглавого а теперь, похоже, хочет добраться и до меня. Нашел дурня! Не выйдет. Вот подойдет Гиньон и мы войдем в Тор с огнем и мечом".
Но внутренний голос твердил совсем иное: войны с Торинией не будет. Не допустят ни Ригвин, ни Ягур, ни Дафний... Леона уже не вернуть. И смерть его позволит примириться давним врагам. Тем более,
Славис доставит весть, что Ториния приняла веру Создателя. А ему,
Власту - отдадут престол Лотширии.
Но это вовсе не значит, что стоит совать голову в пасть
Трехглавому. Никто, конечно, в Тор не поедет. А переговоры будет вести, как и советовал Барель, хитроумный барон Френсис де Мо".
Ноколя де Гиньон подошел со своим войском, когда перевалило за полдень. В лагере стало шумно, суетливо. Подвезли провиант, вести из дома.
Обед совместили с советом. Каждому из трех на нем присутствовавших, было что сказать. Граф Николя известил, что Ягур запретил пересекать границу Торинии, но Лотширию советовал не оставлять. Власт рассказал, что решил похоронить Филиппа в Лоте. А затем, немного помолчав, - о содержании письма Мартина Макрели.
Но больше всех удивил де Веляно. Недавно прибывший человек
Люсьена принес весть о бегстве Салмы де Гиньон из Тора. Ее видели вместе с графом Ральфом Ралином на пути к его землям.
И без того мрачный де Гиньон и вовсе стал темнее грозовой тучи, но вместо молний и грома проронил лишь пару слов.
- Я еду во владения Ралина...
- Но это же - Кристида! Владения Ригвина, - ахнул де Веляно... -
Нарушение Сакского пакта...
- Я знаю, но все равно поеду!
- Я с вами, - не понимая, что его тянет за язык, поддержал Власт.
Софья очнулась под стук колес. Состояние было кошмарным. Все тело болело, особенно голова. Тошнило и знобило. Казалось, что она вот-вот умрет. Каждый толчок кареты отдавался дикой головной болью.
Девушка еле слышно застонала. Попыталась шевельнуться и, вновь потеряла сознание...
Первой опять вернулась боль... Всепоглощающая, не дающая понять, что происходит. Собраться с мыслями.
Темнота. Дышать тяжело, голова закрыта грубой мешковиной провонявшейся конским навозом. Нежную кожу лица нещадно царапает жесткий ворс. В руки врезалась бечева. Хорошо, хоть пальцы шевелятся.
Деревянная лава то и дело безжалостно толкает в бок. Губы пересохли, потрескались. Во рту солоноватый привкус крови...
Наконец, мысли прояснились связались, вспомнила:
"Меня выкрали! Да кто посмел?!! - думала Софья. - Всех, всех до единого казню! Самой, самой мучительной смертью! Но почему Макрели до сих пор меня не нашел? Не освободил. Похоже, времени прошло уже не мало. Может, он и сам замешан? Тогда дела и вовсе плохи! Да нет же! Мартин не мог!"
Софья прислушалась к ощущениям в плече, где жила ее подружка саламандра. "Тишина... Будто и нет вовсе! Не спроста! Похитители знали и применили магию или амулет".
На шее чувствовалась его тяжесть...
Она вновь попыталась шевельнуться. На этот раз, боль была терпимой.
- Пить! - простонали пересохшие, словно у путника пустыни, еще совсем недавно самые красивые в Торинии губы.
- Ты смотри,.. жива,.. а я-то думал... Ну-ну...
Грубые руки стянули с головы мешковину.
Длинные грязные волосы, наполовину седая спутанная борода, рваная ноздря, равнодушные темные глаза. И лапища... Огромная, как у серого дактонского медведя, с длинными, поломанными, черными ногтями.
- Не шали! Ежели чего,.. велено бить насмерть...
Глиняная, неприятно пахнущая кислым вином, пиала ткнулась в губы, ударила по зубам.
Вода была теплой, несвежей, но девушка с жадностью ловила каждую каплю. С тоской проводила посудину взглядом.
Онемение в зубах и языке понемногу проходило.
- Как тебя зовут?
"Медведь" или плохо слышал или не желал отвечать.
- Ты хоть знаешь, кого везешь? Я, Софья Торинская и могу заплатить выкуп в десять раз больше, чем тебе пообещали.
Губы стража скривились в презрительной усмешке, приоткрыв провал пустого рта.
Задавив на шее вошь, страж едва слышно прохрипел:
- Батюшка Ваш... щедро, ой как щедро плачивал... братьев - на колья, жену - солдатам, а сынишку...
Огромная рука сжалась в кулак, который кувалдой завис над головой.
Софья, в страхе зажмурилась, но ее пощадили.
- ...болтать с Вами не велено. Молчите, госпожа, от греха подальше...
На ночь остановились в хвойном лесу. Стоило приоткрыть дверцу, как свежий, с густым ароматом свежей вели воздух ворвался во внутрь, закружил голову.
Поддерживаемая "медведем" Софья, пошатываясь, вышла из кареты.
Оглянулась.
Проселочная дорога осталась где-то невдалеке. Невзрачная, видавшая виды, карета, запряженная парой лошадей, замерла на краю опушки, плотно, словно стражей, окруженной стройными велями.
"Как же они умудрились сюда проехать?" - успела подумать прежде, чем ощутила, что не в силах больше терпеть.
- Оставьте меня одну! Да и руки развяжите... мне нужно...
- А Вы... того - не стесняйтесь. Нам велено одну не оставлять,
- насмешливо фыркнул, вышедший из-за кареты, возница.
Краска стыда мигом залила ее лицо, на время изгнав бледность.
Мужланы и не собирались отворачиваться. С нескрываемым любопытством поглядывая на девушку.
- Скоты! - возмутилась Софья.
Слезы побежали по щекам.
Рыжий, с подбитым глазом возница и страж стояли рядом пока она неловко справляла нужду.
Большего унижения в жизни ей испытывать не приходилось. Моча забрызгала некогда шикарное платье, текла по ногам, по украшенным жемчугом бархатным туфелькам. Теперь от нее воняло хуже, чем от гогочущих конвоиров.
- Давай глянем, какой у нее зад... и перед - чай не каждый день возим принцесс. От нее не убудет! - предложил возница и, не дожидаясь ответа "медведя", поднял подол. Софья попыталась увернуться. Но тут же получила мощную затрещину и упала в лужу еще не успевшую просочиться в хвойную подстилку. В глазах потемнело.
Опять рывок. Платье жалобно затрещало.
- Но ты, того - не шали! - услышала сквозь молочную пелену хриплый голос "медведя".
- Да брось! Никто не узнает! Скажем - сдохла по пути... Обоим хватит. Попробуем благородных кровей... Мудрилы... Белая кость...
- Сказал, не шали, и все тут! Господин граф головы поснимает.
Велел же довезти живой.
- Тьфу, на тебя, дуралея! Господин-то наш, свою, похоже, уже потерял. Неужто думаешь, ему это дело сойдет с рук. Самое время сбежать... А,.. а,.. а... пусти. Слышишь, пусти... я,.. я... тебя проверял,.. велели мне...
Софья пришла в себя от жара костра. Ее трясло изнутри, один за другим накатывались спазмы. Но блевать было нечем.
Огонь! Родная стихия рядом! Почему же молчит саламандра? Ведь сейчас ее помощь нужна, как никогда!
Опустив голову к груди, увидела висящий на железной цепи толщиной в добрый палец - знак Создателя.
Так вот в чем дело! Нужно, во что бы то ни стало, его снять. Но как? Как? Цепь короткая, но крепкая. Скорее удавит, чем отпустит.
"Медведь" ткнул под нос все ту же глиняную чашу с дымящимся варевом.
"Нужно поесть, иначе вовсе ослабну", - решила она.
Преодолевая отвращение, сделала один глоток, за ним другой, третий.
Разваренное сушеное мясо, заправленное сеченым зерном.
Вначале казалось, что желудок не примет, извергнет грубую пищу простолюдинов. К тому же, совершенно не соленую. Но после нескольких позывов, все же успокоился. Смирился с незавидной участью.
Зато Софья сразу согрелась, а когда вновь очутилась в служившей тюрьмой карете, быстро уснула.
Последующие два дня мало отличались от первого. Боль, холод, голод и унижение - были ее постоянными спутниками.
Ехали глухими, окольными дорогами. Карета скрипела, подпрыгивала на ухабах, угрожающе трещала, готовая рассыпаться на части. Но вот, похоже, мучениям пришел конец.
Колеса ровно застучали на гладких плитах мостовой. Послышался городской гомон, который, однако, вскоре стих. Скрип ворот, сдавленный шепот прислуги...
Ее так и вели под руки, не сняв мешковины. Поднялись по скользким ступеням на второй этаж.
Взвизгнула дверь.
Наконец, снова свет. Сразу стало легче дышать. "Медведь" хмуро, и как показалось Софье, с искрой жалости, как бы прощаясь, заглянул в глаза. Перед уходом развязал руки.
Вновь, на этот раз насмешливо, взвизгнула дверь.
Софья бегло окинула взглядом новое пристанище. Презрительно скривила губы. Похоже, коморка прислуги. И вдруг,.. вдруг ей стало страшно. Впервые, по-настоящему страшно с того момента, как она очнулась. Слезы сами собой полились из глаз. Она отчетливо поняла - живой отсюда не уйти.
То, как с ней обращались, свидетельствовало о том, что окружающие считали ее покойницей.
И это понятно. Кто решился на столь отчаянный шаг, доведет дело до конца.
Софья инстинктивно схватилась за цепь, приковавшую знак
Создателя, изо всех сил дернула. Еще, еще раз. Застонала от боли.
Нащупала замок, повернула к глазам. Виден лишь край. Работа торинских мастеров, без ключа не открыть. Еще раз, не надеясь на чудо, осмотрелась. Грубые деревянные нары, стол, стул. Глиняная миска, доверху наполненная присохшей кашей, деревянная ложка и кувшин с наполовину отбитым горлышком. Все! Разве еще маленькое, тусклое оконце разделенное пополам железным прутом.
Села на жесткие нары. Стараясь взять себя в руки, прикрыла глаза.
За дверью послышались голоса. Через мгновенье в комнату вошли двое. Ослепительно красивая блондинка и высокий, черноволосый дворянин. Если женщина жадно впилась в нее изучающим взглядом необычайно голубых глаз, то кавалер остался совершенно равнодушен.
Только презрительно сморщил нос. Все его внимание было поглощено спутницей. Он упивался ее красотой. Жадно, большими глотками "пил" исходящий от нее приторно-сладкий аромат черных роз. В глазах ярко пылал огонь безумия.
Софья сразу поняла по чьей злой воле она здесь. Страх захлестнул с новой силой, заставил дрожать руки и губы. Повеяло ледяным дыханием Норлинга.
Блондинка чутко уловила ее состояние и торжествующе рассмеялась.
Было в ее смехе нечто более страшное, чем обещание мучительной смерти. На алых губах заблестели, похожие на яд, капельки слюны.
- Салма! Салма! Вы же мне обещали! - тянул ее за локоть, дрожащий от нетерпения, безумец. - Я свою клятву исполнил, теперь
Ваша очередь...
Она непонимающе отмахнулась. Но кавалер был весьма настойчив и не собирался отступать.
Поняв, что просто так он не отстанет, Салма, тяжело вздохнув и послав Софье еще один многообещающий взгляд, вышла из коморки.
"Кто она, эта Салма? - лихорадочно думала Софья. - Что ей нужно?
Зачем меня сюда привезли? Может, хотят выкуп?"
Но предчувствия были самые дурные.
Тем временем за окном потемнело, стала видна маленькая звездочка.
Такая же одинокая, как и принцесса Торинии. Сжавшись, словно маленький котенок, в клубочек, лежа на грубых нарах, прислонясь к холодной стене, она тихонько плакала от безысходности.
Разбудил ее грохот, сотрясавший древние стены замка.
В окошке мелькали отблески зарева. Потом раздался вопль, который подхватили сотни голосов. Зазвенела сталь.
"Это Мартин! Конечно же, он! Нашел и пришел за мной!"
Но рожки запели клич Дактонии.
"Разборки баронов, - оборвалось сердце. - Но все равно! Хоть какой-то шанс!"
С грохотом вывалилась дверь.
Софья с надеждой глянула в проем. Но в кровавом свете факелов мелькнуло знакомое золото волос.
- Быстрее! Быстрее! Несите куда велела! - крикнула Салма. - Живо!
Ее грубо подхватили, бесцеремонно поволокли по коридорам, по ступеням, привязали к лавке.
- Теперь прочь! Все прочь!
Тяжело опустилась щеколда двери. Один за другим загорались масляные светильники, разгоняя темноту по углам.
Софья, с трудом сдерживая рыдание, пыталась понять, где она.
На стенах, хранивших на себе следы старой гари, виднелись фрески
- обнаженные девы и шаловливые пастушки. В каждом из трех закопченных каминов, лежало по кучке дров. На полу - мрамор, посреди зала - пустой бассейн.
Да это же купальня!
Тем временем, Салма торопливо, не боясь замарать, исцарапать нежные пальчики, носила под лаву поленья.
Почему-то вспомнилась Янина, столь бессердечно принесенная в жертву. Похоже, теперь настал ее черед.
"Неужели эта безумная тварь хочет меня сжечь?"
Но та, уже достав тонкий кинжал, срезала и вытягивала из-под веревок одежду. Затем пролила на острие несколько черных, мерзко пахнущих капелек из пузырька. Заглянула в глаза жертвы. На этот раз, несмотря на ужас, Софья, презрительно глядя на мучительницу, молчала. Все-таки она принцесса Торинии! И не порадует убийцу мольбами или плачем.
Стон вырвался через крепко сжатые губы, лишь, когда острие стало рассекать кожу.
Один штрих за другим - и на груди и животе возникает силуэт
Трехглавого.
"Так вот кому я предназначена!"
Но, похоже, у Салмы что-то не сложилось. Она мучительно размышляет - что не так. Наконец, ее лицо озаряет хищная улыбка.
Разбив светильник, поджигает поленья.
Софья впервые в жизни почувствовала, как жжет жестокий господин огонь. Крик боли сорвался с ее уст.
Салма же, достав маленький ключик, пытается попасть в замок. Ее руки дрожат. "Ну, скорей же, скорей! Иначе жертва не достанется
Трехглавому, так и не вселившемуся в рисунок! Все ее усилия пойду прахом".
- Ну, скорей же! Скорей! Я больше не в силах выносить этой боли!
Едва слышный щелчок и знак Создателя падает ниц.
Как нежно ласкает пламя! Веселит душу и вливает силы! Оковы сняты. На плече, едва сдерживая ярость, бьет хвостом саламандра. Но
Софья не спешит! Пришел час ее торжества. Очищающий огонь смывает грязь и пот, пережигает путы, бесследно стирает силуэт Трехглавого.
Теперь, уже глаза Салмы полны ужаса. Она заносит над головой, зажатый в побелевших пальцах, стилет.
Ее жалкие попытки вызывают лишь смех...
На месте человеческой плоти в пламени рождается Саламандра. Сталь проходит сквозь нее, вонзается в горящую лавку.
Рука Салмы по локоть пылает, будто сухое полено. Из открытого рта вырывается крик нестерпимой боли. Перед глазами карусельно проносятся лица убитых ею людей. Тех, кто так нетерпеливо поджидает в Мире Теней.
Саламандра, изогнув гибкое тело, хлестнула наотмашь хвостом по утратившему красоту лицу - золотые волосы, голубые глаза, алые губы, нежная кожа, вздуваясь пузырьками, подобно глине под дождем, стекают грязью на мраморные плиты. Еще удар и в прах рассыпаются кости скелета.
В купальне бушует пламя. Кажется, что горят даже камни.
Раскалившись до красна, излучают неимоверный жар. Но он лишь ласкает гибкое тело Саламандры. "Весь! Весь замок с его обитателями в моей власти!"
Пеплом рассыпается запертая дверь. Вырвавшийся из купальни огонь вырывается наружу.
"Ничтожные смертные! Да как они посмели коснуться той, которая была ее воплощением в реальном мире!"
Не успевшие отступить люди вспыхивают, как сухие щепки в костре.
Ее приношения Трехглавому намного щедрее, чем безумной Салмы.
Дуреха, она не понимала с чем шутит! Трехглавый принимал жертвы лишь до поры. Играл будто с несмышленым котенком. Ведь он тоже инициирован ОГНЕМ! Сам Великий даровал демону Смерти огненную колесницу. Вот он - мчится рядом, плотоядно скалит зубы, собирает обильную жатву. Коридор за коридором, комната за комнатой.
Наконец, господская спальня. Горят дорогие гобелены, резная мебель, плачет серебро украшений - превращается в тлен годами накопленное добро. На залитых кровью перинах, с перерезанным горлом лежит тот, чьи слуги по воле Салмы привезли ее сюда. На его лице так и застыла непонимающе-счастливая улыбка. В последнюю минуту боги, сжалившись, не лишили сладкого безумия.
Саламандра на миг задержалась, затем ударила шикарное ложе хвостом. Сноп искр поднялся до потолка, ярче разгорелся погребальный костер...
Оставшиеся в живых люди в ужасе бежали из замка. Сдавались в руки дактонцев, отошедших на добрые четверть литы и с изумлением наблюдавших невиданный доселе пожар.
Казалось все, больше никто не уцелел! Но вот из зарева, словно из водной купели, вышла обнаженная девушка с развевающимися, похожими на языки пламени, волосами. Тело ее, отражая блики огня, мерцало, светясь в полумраке.
Осеняя себя знаком Создателя, солдаты подались назад. Лишь очарованный видением Власт, снимая плащ, ступил навстречу.
Их взгляды слились... "Он! Мой сероглазый суженый, так долго приходивший во снах! С волшебным мечом эльфов на боку и золотистым сиянием Рубикона в сердце!"
*Эпилог*
Минуло два года.
Давно улетел Небесный Дракон, а дурные предзнаменования, как это часто случается, так и не сбылись. Может потому, что все больше людей обратилось к истинной вере.
Паломники толпами собирались в ночи двойного полнолуния к стенам храма Создателя в Даке - послушать проповедь отца Дафния, посмотреть на светящуюся золотистым сиянием гробницу Светлого Рыцаря Леона Бареля.
Обычно в такие дни в Дак наезжал и маркграф Лотширский со своей молодой супругой Софьей.
Но на сей раз, их призвал находящийся на смертном одре герцог
Фергюст Торинский.
Время, даровавшее мудрость и лишившее последних сил, стерло обиды. Фергюст хотел перед тем, как отправиться в дальний путь, где его заждались предки и друзья молодости, еще раз увидеть дочь и, конечно же - годовалого внука.
Софья, неся Эрика на руках, первой вступила в опочивальню отца.
За ней, почтительно склонив голову, шел Власт. Фергюст, собравшись с силами, немного приподняв седую голову, призывно шевельнул пальцами.
Софья и Власт преклонили колени у ложа.
Герцог внимательно смотрел то на дочь, то на неожиданного зятя, то на внука.
Эрик, вначале напуганный и серьезный, вдруг счастливо рассмеялся и, потянувшись, прикоснулся к Перлону. Другой ручонкой он держался за отцовский Ratriz.
В усталых глазах Фергюста мелькнуло недоумение, сменившееся вначале радостью и, наконец, пониманием того, что хотел сказать так чтимый им великий бог Перун...
Холодный ветер - губит орхидеи,
Колючей розе - грозы не страшны,
Как редко в жизни нас судьба лелеет!
Гораздо чаще дарит нам шипы!
Она готовит много испытаний,
Насмешек всех ее не перечесть!
Порою годы горестных скитаний,
А иногда, обманчивую лесть.
Она оставит массу лабиринтов,
Один пройдешь, другой уж впереди.
А упадешь в пути - не пожалеет!
Ведь за тобой другим еще идти!
Судьба! Судьба! К кому ты благосклонна?
Как далеко хранишь свою любовь?
Вот ты жестока и уже караешь,
А через час - улыбку даришь вновь!
Вперед, друг мой! Осилит путь идущий!
Лишь он имеет шансы на успех.
И обречен - несущий взгляд потухший
Без страсти и борьбы - победы нет!
И не кляни в своей беде судьбу ты!
Она, лишь отраженье бытия.
Запомни! Что осилит путь идущий
И шанс имеет каждый - ты и я.
Холодный ветер - губит орхидеи,
Колючей розе - грозы не страшны,
Как редко в жизни нас судьба лелеет!
Гораздо чаще дарит нам шипы!
Волшебный танец саламандры
Мечтал я в пламени увидеть,
Познав законы мирозданья
Хотя б на шаг вперед предвидеть!
Понять, в чем скрыта суть явлений,
Тех, что судьбою нашею зовутся.
Увидеть нити Ариадны,
Которые в клубок плетутся.
Пройти огонь, пройти и воду,
Услышать медных труб звучанье.
И прикоснуться вновь к любимой,
Хотя б еще раз, на прощанье.
Увидеть взор ее волшебный,
В котором может вспыхнуть пламя.
Познать восторг прикосновенья
И поцелуй сорвать на память...
Но зря фанфары не играют,
А пламя часто обжигает.
Подобно грезам на рассвете
Мечты меж пальцев убегают.
Печаль оставят на ладонях,
С тоской несбывшихся желаний!
Любви руины под ногами
Как горький плод воспоминаний.
И только время все оценит,
Смешает радости с печалью.
И бремя мудрости подарит,
Но слишком поздно - на прощанье...
*Вместо послесловия*
С надеждой гляжу в ее холодные серые глаза...
Но нет! Все та же снисходительная улыбка, ставшие заметнее насмешливые морщинки в уголках глаз - до сих пор не воспринимает всерьез! Так же, как и годы назад...
- Опять фантастика, или как там ее - фэнтези... Но ты ведь даже не вписываешься ни в один из стилей! Чудак, мечтатель, не от мира сего. Снова твои демоны, ведьмы, эльфы, мечи...
И не надоело? Морочишь голову и себе и людям! Особенно молодежи.
А ведь мог бы!.. Бог не обидел. Да открой же ты, наконец, глаза.
Посмотри, что творится вокруг! А ты! Ты все куда-то бежишь и других уводишь...
Она умна. Бесспорно, умна! И во многом, очень многом права. Но, но... Никак не может понять, что форма - вовсе не самое главное!
Сколько серьезных произведений пылится на полках библиотек? Сколько там покоится умных мыслей и благих намерений?
Как найти путь к сердцу читателя? Донести суть того, что я хочу сказать. Поймут ли? Должны! Тогда не будут корить поэта за вычурность форм трилогий, за кажущуюся сказочность персонажей.
Откинув нахлынувшие сентиментальность и грусть, позабыв детали, даже не умея объяснить почему - станут вдруг добрее, душевнее...
На миг прикоснуться к тому, что делает нас ЛЮДЬМИ!, а не gnezze...
А что думаю сам - могу сказать и по-иному, так, как хотела бы слышать она:
Пророка нет в своей Отчизне!
Его найдут в ином краю,
Подсунув чуждого кумира,
Похитят молодость твою!
Одев значки, напяв мундиры,
Шабаш устроили вампиры!
А нам твердят: о чистоте,
Морали, праве, о родстве!
Их ослепили власть и злато!
И среди мраморной палаты
Нас поучают свысока:
Дескать - не доросли пока!
Не вышли рылом, руки грязны,
А их мечты - ну так прекрасны!
И к счастью знают верный путь,
Но оком не моргнув - сожрут!
Вампиры будут наслаждаться
Торгуя жизнью молодой,
Тебя, унизив до предела,
Смеяться станут меж собой!
Судьба твоя пойдет на экспорт,
Товаром станет красота.
И продав души молодые,
Вновь усмехнуться свысока!
Дескать, таких у нас довольно,
Не оскудеет, сей ручей...
Неужто вечно будут литься
Реками слезы матерей?
Неужто ты, Земля родная,
Не проклянешь вампиров тех,
Которые людьми торгуют
Лишь ради низменных утех?
Так пусть проклятие поэта
Падет на души подлецов!
Повергнет в прах их пламень света!
Освободив нас от оков!
Мой юный друг! В тебя я верю!
Я знаю, правда, за тобой!
И в новом, двадцать первом веке,
Останусь рядом я с тобой!
КОНЕЦ ТРИЛОГИИ
Полтава
16.09.2001 - 4.11.2007 г. "

domain: UNDEFINED