text:
Лица: Афанасий, Яков, Ермолай, Григорий, Лонгин.
Григорий. "Придите, взойдем на гору Божью". О беседка! О сад! О время летнее! О друзья мои! Восхищаюсь весельем, видя вас, моих собеседников. "Придите, взойдем на гору Господню". Афанасий. Вчера нападала на меня ужаснейшая скука, как пшеничную ниву вихрь, колебала. Едва смог отбиться. Григорий. Блажу тебе, друг мой, радуйся, воин Христов! Сия есть победа наша, побеждающая не плоть и кровь людскую, но бешенные мысли и мучительных духов. Они-то суть семя, глава и начало всяческим человеческим злобам,, а власть тьмы житейской, опаляющей душу, мертвых людей. Афанасий. Я вчера не был мертвым, а тем-то самым и чувствовал, что сердце мое горестнейшим огнем опалялось. Григорий. Как? Ты вчера не был мертв?.. Не достойно ж я тебя назвал блаженным. Афанасий. А мне твое слово непонятно.
Григорий. Был ли кто болен? Тот не болен. А кто был мертв, тот есть уже жив. Как прошла ночь смерти, так настал день жизни. Афанасий. Вот тебе крючки по закоулкам! А закоулки по крючкам. Кто ли заверил закоулок, тот перешел крючок. Не прогневайся, я не пророк и меня твой свиток внутрь не услаждает. Григорий. О любезный человек, коль сладка сердцу моему простота твоя! Афанасий, Но не сладки гортани моей слова твои. Помилуй, беседуй проще. Григорий. Есть, что мнится правым, но существом криво. И есть, что мнится развращенным, но естеством правое. Если закоулок ведет к правоте, по концу своему прав есть. Но косоглазый тот прямик и крючковата та есть простота, отверзающая перспективу и архитектурный мост прямо в град лжи. Конец делу судья. Что-то показалось ли тебе крючком, что ли?,. Афанасий. Я вчера, слышишь, не был мертвым, а сегодня жив есть. Так не достоин ли я ублажения и твоего сострадания? Григорий. Такого величания достоин и буйвол: он тебя здоровее и вчера не был мертвым. Афанасий. По мне изволь, блажи и его: буйволово блаженство моего не упразднит. Неужели мудрость Божья в одних только наших выгодах ограничилась! "Щедроты его на всех делах его". И я благодарю его, что доселе жив. Григорий. Чем ты уверен в животе своем?
Афанасий. Разве ты член секты Пирронской? А мне в доказательство употребить трость сию?
Григорий. Разве тем, что шатко похаживаешь?
Афанасий. То-то видишь мое тело, слава Богу, катится как тележка. Аи, дядя!.. Григорий. Дядя сестринцу своему не советовал ехать в глубокую осень возком, но верхом на свадьбу. Афонька решился ехать возком - сам себе господин и кучер. В поле, среди брода, конь отпрягся, оставив колесницы гонителя в потопе вод многих... Афанасий, Ну! Что стал? Веди дальше. Григорий. Не ведется. Афонька с нуждою пешком добрался до брачного дома, исполнив пословицу: "Спешил к обеду, да и ужина не застал". "Кто спешит - насмешит". Вот тебе твоя тележка. Афанасий. Молодчик твой был ветрогон. Григорий. Старик Афонька с женой своей построили себе хатку на льду. В седьмой день с полуночи пришел, как разбойник, дождевой потоп и стащил их с храминкой на пол. Афанасий. Вот разъехался с баснями! Все твои доказательства на пустых небылицах. Григорий. Евангелие разве не притчами учит? Забыл ты храмину, дураком основанную на песке? Пусть учит без притчей тот, кто пишет без красок. Знаешь, что скоропись без красок, а живопись пишет красками. Но в обоих, как в Моисейской купине, действует тот же язык огненный, если только мы сами не лишены оного языка: "Начали говорить странными языками". Пускай, например, книжник, муж ученый, напишет сентенцию свою: "Вес скуки мучит душу". Без сомнения, сердце его отрыгнуло, а трость его написала благое слово. Но чем лучше трость книжника-скорописца от кисти художника-живописца, если он невидимое скучных мыслей волнение изобразил утопающим человеком? Он с Иеремией через человека изобразил душу: "Лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено", а с Исайей через потоп разъяснил мучительное сердца обуревание: "Волнуются нечестивые". Такова речь притчей, ничем не хуже от оной, так сказать, бескрасочной речи, например, "Душа их в злом таяла". Однако ж и сия сама пахнет притчею тающего от воздушной теплоты льда так, как и сии книги Иаковское слово: "река текущая основание их", - дышит сказкой о построенном храмике на льду. Афанасий. Как вьюн вьется, трудно схватить. Григорий. Вот, например, бескрасочное слово - "Все погибнут". Но коль красно это ж самое выразил Исайя: "Вся плоть - сено". Сноп травы есть то пригожий образ всей гибели. Сам Исайя, без фигуры, сказал следующее: "Дать плачущим веселье". Но коль благообразно и краснописно то же он же: "Скачет хромой, как олень". "Восстанут мертвые". Труп лежащий есть образ души, в унылое отчаяние поверженной. Тогда она, как падаль, лежит внизу в плачевной стуже и скрежещет, лишена животворящей теплоты духа и жизненной покорности. Будто змей, лютым морозом обледеневший там, где Кавказская гора стеной своей заслоняет ему спасительный солнечный свет. Сия обледенелость находит тогда, когда в яблоне корень и мозг, называемый сердечко, а во внутренних душевных тайностях тлеет и увядает тое, от чего все прочее, как дверь, зависит от петли. Прозрел сию гнездящуюся язву чистый Иеремия: "В тайне заплачет душа ваша". Сих движущихся мертвецов изобразил Осия змеями: "Полижут прах, как змеи, ползущие по земле". А Павел от праха пробуждает, как пьяных: "Восстань, спящий..." Афанасий. Куда тебя занес дух бурен? Ты заехал в невеселую страну и в царство, где живут: "как язвенные, спящие в гробах". Григорий. А как душевная унылость (можно сказать: Ной и гной) образуется поверженным трупом, так сего ж болвана оживлением и восстанием на ноги живописуется сердечное веселье - "Воскреснут мертвые". Взгляни на восстающего перед Петром Энея! Он ходит и скачет, как олень и как товида, то есть серна или сайгак: "Восстанут сущие в гробе". Знай же, что он это говорил о веселье и слушай: "Все земнородные возрадуются". Не забывай, Афанасий, Сираховской песенки: "Веселье сердца -
жизнь человека". Афанасий. Я то каждый день пою. Я веселье весьма очень люблю. Люблю пророков, если они одно веселье нам поют, He иx ли речи нареченны от древних Музами (песнями)? Григорий. Так точно. Их пение есть то вещание веселья. И сие-то значит по-эллински: euangeliou, а затыкающий о сих певцов уши свои назывался вкуса не имеющий, то есть буй, безвкусный дурень, по-еврейски - Навал, по-римски - Fatuus... Противный же сему Philosophus. А пророк - профитие, иначе - просвещатель, звался - творец. Афанасий. Ба! Ба! Ты мне Божьих пророков поделал поэтами. Григорий. Я об орлах, а ты о совах. Не поминай мне обезьян и не дивись, что сатана образ и имя светлого ангела на себя крадет. Самое имя (Novutus) что значит? Един только пророческий дух провидит. Афанасий. Правда, что всяк художник творец, и видно, что это имя закрытое. Одно только мне не мило в пророках: что их речи для меня строптивые, развращенные, завитые, странные, прямее сказать - крутогористые, околичные, запутанные, необыкновенные, кратко сказать - бабья басня, хлопотный сумасброд, младенческая небылица. Кто может, например, развязать это: "Где есть труп, там сами соберутся орлы?" Если ж оно простое - кто премудр не заткнет ноздрей от смрада трупа сего? Фиванский уродливый Сфинкс мучил древних египтян, а ныне вещает на страсть души нашей иерусалимская красавица Мариам, Вселенная, пробиваемая острием Иеффаевых пик, бесится от болезни и в ярости вопит: "Доколь вознесешь души наши?" Григорий. Летучая мышь вопрошала птенцов: "Для чего вы не любите летать ночью?" "А для чего ты не любишь днем?" - спросили птенцы горлицы и голубя. "Мне воспрещает причина достаточная, - отвечала темная птица, - мое око не родилось терпеть света". "А наше око - тьмы", - улыбнувшись, сказали чистые птицы.
Афанасий. Замолк? Болтай далей.
Григорий. Иностранцы вошли в дом Соломонов. Услаждались, взирая на бесчисленные образы бесценного богатства, Из них слепой, ощупывая фигуру золотого льва, уязвил острейшими его зубами сам свою руку. Гости, выйдя из дома, воскликнули: "Коль возлюблены дом твой и горницы твои, сын Давидов! Сам Господь сотворил их". "А я вышел из чертогов уязвленным", - вскричал слепой. "Мы видели, как ты то жезлом, то руками щипал", - сказали зрячие. Осязать и касаться есть язва и смерть, а взирать и понять есть сладость и неизреченное чудо. Афанасий. Опять ты возвратился к своей болтовне? Григорий. Прости мне, друг мой, любые притчи, Афанасий, К чему же ты рассказывал притчи свои? Ведь притча есть болтовня, басня, пустошь. Григорий. Слышал ты пророческих речей фигуры. Фигура, образ, притча, болтовня есть одно и то же, но сия болтовня суть то же, что зеркало. Весь дом Соломонов, вся Библия наполнена ими. Афанасий. Если так - напрасно защищаешь красавицу твою Библию, нечего на нее зевать.
Григорий. Для чего же ты зеваешь на зеркало?
Афанасий. К чему ж зевать на Библию, когда в ней голая болтовня? А зеркало другое дело. Григорий. Как другое, если оно есть та же пустошь. Разве тебе не довелось быть на хрустальных фабриках? Оно есть пепел. Афанасий. Пепел, но прозрачный. Он меня веселит. Я в нем вижу самого себя. Я всяк сам себе милее всего. Григорий. О плененный своим болваном Нарцисс! Мило тебе в источник и в прозрачный пепел зевать на гибельный свой кумир, а несносно смотреть в священные библейские воды, дабы узреть в богозданных сих пророческих зеркалах радость и веселье, и услышать преславные сладости благовестия: "Днесь спасение дому сему было". Повернись направо, слепец, выгляни из беседки на небеса, скажи мне, что ли видишь? Афанасий. Я ничего не вижу. Облака вижу, а облака есть то морской пар и ничто. Григорий. О, летучая мышь, взгляни внимательно! Будь твое око орлиным и голубиным! Да выколет свое вечернее око ворон Соломоновский! Афанасий. А! А! Вот она красавица - в восточном облаке радуга! Вижу ее: "Коль прекрасна сиянием своим!" Григорий. Ныне ж скажи нам, что видишь? Конечно, в пустом не пустошь видишь. Афанасий. Радугу вижу, а чем она и что ли такое она есть - город или село, по пословице: "Не знаю, Бог весть..." Знаю, что сей лук благокруглый, облачный, испещренный называется радугой, раем, райком, радостной дугой и радугой. Григорий. В индейских горах путешествовали европейцы. Нашли кожаный мех с хлебами и такое же судно с вином. Потом, придя к пропасти, усмотрели по другую сторону что-то черное, лежащее на дороге. "Авось еще Бог даст хлеб, - вскричал один, - я вижу мешок". "Провались такой мешок, - спорил другой, - я боюсь: то зверь". - "Какой зверь? Клянусь вам: то обгоревший пнище!" Четвертый сказал: "То город". Пятый закричал: "То село...". Так-то и ты видишь, а что ли такое оно - не знаешь? Афанасий. Который же из них отгадал? Григорий. Решил гадание последний. Афанасий. Ну, пошел, врешь! Григорий. Точно село. Все там посели. Афанасий. И ни один не спасся? Григорий. Один из 7 одобрил пословицу: "Боязливого сына матери рыдать нечего". Афанасий. Какая же погибель их погубила? Григорий. Дурной взор и дурная прозорливость. Как только взобрались на ту сторону бездны, так всех их в смерть перемучил индийский дракон. Афанасий. Видно, что те прозорливцы имели рабское Лиино око, а не Ребеккин пригожий взор и не Лукина, товарища Клеопы. Фигуренькую ты выточил басенку, право... Да к чему же ты ее приточил? Григорий. К твоим очам на очки. Афанасий. А мне на что твои очки? Я и без них вижу. Григорий. Видишь так, как после захода солнца курица: чем больше зевает, тем меньше видит. Должно зреть, узреть и прозреть, ощупать и придумать, повидать и догадаться. Красочная тень встречает твой взгляд, а мечтание да блистает в твой ум, наружность бросается в глаз, а из нее спирт да мечется в твой разум. Видишь след - подумай о зайце, болванеет предмет - умствуй, куда он ведет, смотришь на портрет - вспомни царя, глядишь в зеркало - вспомни твое тело - оно позади тебя, а видишь его тень. Перед очами твоими благокруглый радуги лук, а за спиной у тебя царь небесных кругов - солнце. Его праволучные стрелы прямо ударяют в лицо океана, а самое их жало, уклоняясь от лица морского, косвенно бьет. Иметь иную, значит блюсти и примечать. Видим и осязаем в наличности, а примечаем и обладаем в сердце. Таков человек есть точный обсерватор, а жизни его поле есть то обсерватория. Вот где один тебе обсерватор! Взгляни: "На страже моей стану!" Афанасий. О, голубчик мой! О, мой кум Аввакум! Воистину люблю его. Конечно, он что-то не подлое примечает на страже моей. Скажи мне, мой прозорливец, куда смотрит и что видит пророческое око твое? Григорий. Не шали, Афанасий, не мешай ему смотреть, пускай себя забавляет. Афанасий. Вот, а мы что! Пускай же и нам покажет то, что видит. Так ли, друг мой Лонгин? А Ермолай наш дремлет. Слышь, Ермолай! Встань, спящий! Дремля, как курица, пуще не усмотришь. Лонгин. Пожалуй, не шуми, я не сплю, я все слышу. Афанасий. Ермолай дремлет, ты глубоко задумался и то же, что спишь. Ведь я не тебя бужу. Однако и ты ободрись. Давай перейдем к пророку! Доколь нам быть печальными? "Прейдем к Вифлеему". Яков. Постой, Афанасий, постой, не спеши! Афанасий. Иду рыбу ловить. Яков. Не забудь же торбы взять. Афанасий. Ба! Друг мой, откуда ты взялся? Голос твой развеселил меня. Яков. Я вашу беседу до одной нитки слышал под яблоней, а твоим речам смеялся. Афанасий. Люблю, что смеялся. Я плакать не люблю. Яков. Куда ты поднимаешь крылья лететь? Афанасий. А вон, где видишь на горе пророк! Яков. Где тебе пророк? То пасет овец пастырь из Рыбенс-Дорфа. О простак! Или ты шут, или младенец. Афанасий, О когда бы мне быть оным младенцем! "Открыл ты младенца". Яков. Разве не слышал ты мудрого такого слова: "Не место красит человека"? Афанасий. Слышал, да не вздумалось. Яков. Поплыви в Иерусалим, войди в палаты Соломоновы, проберись в самый Давир - храм его, взберись на Фавор, хоть на Галилею, хоть на Синай. Водворись в убежище Вифлеемское, или при Силоаме, или над Иорданом, вселись здесь в пророческие кельи, питайся с ними бобами, не пей вина и хмельных напитков, ешь хлеб и воду в меру, надень Илиину манию и сандалии, подпояшись Иеремииным поясом, размерь Иерусалимский храм со Иезекилем, разочти с Даниилом крючки недель его, стань казначеем при Христе, оденься в кафтан его и спи в нем, и обедай, и ужинай вместе,, наложи на себя Петровы и Павловы узы, раздели море, поверни реки, воскреси мертвых. Каждую неделю действуй над собой седмину церковных церемоний. Если можешь, вознесись и вверх к утренней заре, сядь на радуге судьей, займи для себя дворцы в Солнце и Луне. Оставь всю ветошь под Солнцем, взлети к новостям с орлами, запрети небесным кругам течение с Навином, повели ветренным волнениям и пр. и пр. А я при всех сих знамениях и чудесах твоих воспою в честь твою Соломоновскую песенку "Суета сует" или Гамалиевскую: Буря море раздымает, Ветер волны,., Если не процветет в душе твоей понятие, кое обитало в сердце Моисея и Илии, и того единого мужа, с кем они ведут свою на Фаворе беседу, если для тебя не понятен и не приметен, а посему и не вкусен такой исход, иначе сказать: центр и цель, куда бьет от чистого их сердца дух правды, как из облака праволучная стрела молнии. Ей, воспою тебе: "Всяческая суета". Афанасий. Однако я иду к пророку. Нигде он от меня не скроется. Яков. Вот тебе без соли и уксуса салат! Скажи мне, невкусный шут, что то есть пророк?
Афанасий. Пророк есть человек зрячий. Яков. Ведь же ты ни человека, ни пророка не найдешь. Афанасий, Будто велика фигура найти человека. Яков. Очень велика фигура, и ты, вместо зрячего, попадешь на слепца, а вместо человека, на его скотину. Исполнишь пословицу: "Ехал в Казань, да заехал в Рязань". Афанасий. Фу! На то будет у нас перебор.
Яков, Как может иметь перебор слепец, а омраченный найти просвещенного?
Афанасий. Врешь, Якуша, я с очами, Яков. Да откуда же у тебя человеческое око?,Ведь человеческим оком есть сам Бог. Афанасий. Так разве ж у меня 2 бога на лбу? Куда ты, брат, заехал? Бог с тобой! Яков. А я молюсь, чтоб он и с тобой так был, - как есть уже со мной. Афанасий. Кошелек пустой, нечего дать на молитвы. Да ты ж, брат, и не поп. Яков. О друг мой! Не было б мне от тебя сладчайшей мзды, как если бы я до того домолился, чтобы исполнилось тебе мое желание, иными словами - молитва просвещенного и радостными очами взирающего и вопиющего Исаии: "Светится, светится град Иерусалим". "Се тьма покроет землю". "На тебе ж явится Господь и слова его..." Афанасий. Ну полно с пророчьими лоскутками! Много вас таких ветошников и лоскутосшивателей, а скажи мне только то, о чем пророки пишут? Яков. То же, что евангелисты о едином человеке. Афанасий. Так выпутайся же ты мне из сего узла: для чего мне нельзя найти человека?
Яков, Фу, для того, что не знаешь, что есть человек. Не узнав прежде, что значит бриллиант, ни с фонарем, ни с очками не найдешь, хоть он есть в гноище твоем. Ну! Найди мне, если скажу, что в домике твоем есть амбра. Афанасий, А бог ее весть амбра или умбра. Яков. Э! Не умбра, но амбра. Афанасий. Амбра твоя что значит - не знаю, Сии города мне совсем не знакомы, а человека знаю, перевидал я их один, другой... 1 000 000. Яков. Видал и зевал, но не увидел и не узнаешь. Афанасий. Я и тебя вижу и знаю. Яков. От рождения ты не видал и не знаешь меня. Афанасий. Или шутишь, или впал ты в обморок. Яков, Что-то запахло тебе обмороком?
Афанасий, И мою голову поразил ты мраком твоим. Яков. Я, Яков, есть человек. А ты человека не знаешь, посему не видишь. Где ж тебе обморок? Афанасий, О человек! Когда бы ты в голове моей не потушил остатков света молитвами твоими! Ты мне наскажешь, и до того уже доходит, что у меня ни глаз, ни ушей, ни рук, ни ног не бывало. Яков. Да только ли рук и ног? Ты весь ничто, ты умбра, ты тень неисповедующаяся: "Господи, человека нет?" Афанасий. Почему же Я не человек? Яков. Может ли быть человеком то, что ничто? Афанасий. Как же я есть ничто твое? Яков. Скажи ж мне, почему есть ничтожеством дым, пар, тень? Афанасий, Какая же нива лишила меня человечества? Яков. Такая, что ты не искал.
Афанасий. А не искал почему?
Яков. А почему не ищешь амбры? Афанасий. Есть ли она и что то есть она, не знаю. Яков. Не верит в естество человека, не ищет его, не обретает и не знает его. Афанасий. Как же прочие люди? Разве не разумею? Всегда им человек в устах. Яков. Все беседуют обо всем, но не все знатоки. Бредут за владеющей модой, как овцы. А человек понимает путь свой. Афанасий. И так они слабо знают и дурно видят? Яков. Так, как ты, и тем же оком. Но что тебе до людей? "Познай себя..." Довольно про тебя. Тем мы не знаем себя, что всю жизнь любопытствуем в людях. Осуждающее око наше дома слепствует, а зевая на улице, простирает луч свой во внутренность соседских стен, приникнув в самое их пищенное блюдо и в самый горящий в спальне их ночной светильник. Отсюда критические беседы. Богатые столы во все колокола повсюду звонят осуждением. Какая польза любопытно зевать и ценить путь побочных путников, а презирать, без наблюдения, ведущую нас тропу? Отсюда заблуждение, проступок, преткновение и падение. Что поможет знать, поскольку очей во лбу имеют жители лунные, и дозеваться через всепрехвальнейшее стеклянное око до чернеющих на Луне пятен, если наша зеница дома не прозорлива? Кто дома слеп, тот и в гостях; и кто в своей горнице не порядочен, тот на рынке пуще не исправен. Если ж ты дома слеп, а в людях глазаст, знай притчу: "Врач, сам прежде исцелись!" Не твое то, но чужое око, что тебе служит. Чучело тот, не мудрец, что не прежде учит сам себя. Лжемонета всегда по рынку бродит, дома пуще опасна. Познай себя. Тем-то не разумеем и Библии, что не познаем себя. Она-то есть вселенская лампада, огненная Фарийская башня для мореплавающей жизни нашей. Она-то есть: "Друг верен, кров крепок..." Обретя же его, обретешь сокровище. Но когда на домашней нашей тропе о бревно претыкаемся, тогда и на улицах друга нашего нас, по лицу судящих лицемеров, самая мелочная соблазняет щепка: запутываемся, как кровожадная муха, в пагубную паутину плотских дум, подло ползущую в сердце наше, падаем в сеть и смятение нечистых дум наших; погружаемся, как олово, в потопе льстивого языка, погибаем вечно в священнейшем сем лабиринте, не достойны вкусить сладчайшие оные пасхи. "Единый я, пока перейду". Возвратимся же в дом твой, о буйный человек! Выйди вон из тебя дух пытливый, а сам изойди из лика у Павла - намеченных жен любопытных. Очисти свою прежде горницу, найди внутри себя свет, тогда найдешь и библейским сором погребенную драхму. Стань на собственной своей страже с Аввакумом: "На страже моей стану". Слушай ушами! На страже моей, а не чужой: "Познай себя" довлеет на тебя". Афанасий. Не без толку ты наврал. Но только то для моих зубов терпким и жестким кажется, будто я и сам себя не знаю. Яков. Не уповай на твое знание, а речи пророков почитай не пустыми. Не все то ложное, что тебе не понятное. Вздором тебе кажется то, что не разумеешь. Не кичись твоей прозорливостью. Вспомни индейских путников: чем кто глупее, тем гордее и самовлюбленнее. Поверь, что не сдуру родилось Иеремиино слово: "Воззрел, и не было человека... и не увидел мужа". Афанасий. Разве ж около него людей не было? Яков, А где ж сей твари нет? Но они были умбра, или тень, а не прямые люди. Афанасий. Почему же они тень? Яков. Потому что они тьма. Они не познали, так как и ты человека, ухватившись, через слепоту свою, не за человека, но за обманчивую тень его, а сей-то человек - ложь, отвел от них истинного. Афанасий. Изъясни мне, как ухватились за тень? Яков. Ведь ты тень разумеешь. Если покупаешь сад, платишь деньги за яблоню, а не за тень? Не безумен ли, кто яблоню меняет на тень? Ведь ты слушал басню: пес, плывя, схватил на воде тень от мяса, через то изо рта прямой кусок выпустил. а поток унес. В сию то цель Диоген, в полдень с фонарем ищучи человека, когда отозвалась людская смесь: "А мы ж, де, разве не люди?" - "Вы собаки..," Афанасий. Пожалуйста, не примешивай к предвестникам и к пророкам Божьим Диогенишку. Одно дело - пророк, иное - философишка. Яков. Имя есть тоже - пророк и философ. Но не суди лица, суди слова его. Сам Христос сих, сидящих во тьме и тени смертной, называет псами. Не хорошо, мол, отнять хлеб у чад и "бросить псам". А те, кто ухватился не за тень, но за прямого человека: "Дал им власть детьми Божьими быть". Афанасий, Ну! Быть так. Пускай эти собачьи люди хватаются за тень человека, как за лжемонету. Но сами же, однако, они суть люди, люди почетные, а не мертвая тень, Яков. Тень тени мила, а ночь тьме люба. Похожее к похожему склонно, а прилипчивое обое сливает в ту же смесь. И сам ты таков, каково то, что любишь и объемлешь. Любишь тьму: сам есть тьма и сын тьмы. Афанасий. А! Чувствует нос мой кадильницу твою. Туда ты завел, что и я есть тень? Нет, Якуша! Я тени не ловлю. Яков. Я до этого еще сказал, что ты одна есть из тех бесчисленных, земной клуб обременяющих, мертвых теней, коим предтеча и весь пророческий лик точным сидельцам адским благовествует истинного человека, Безумие есть в 1000 крат тяжелее свинца. Самая тягчайшая глупость образуется сими сына Амосова словами: "Отяжелело сердце их, тяжело слушать ушами". Это тяжкосердие, мимо садящееся, прокисшего и грубого сердца, мыслей его дрожжи, в самый центр земли погружается, как олово, откуда тебя выдрать никак невозможно. Сердце твое, возлюбившее суетливую ложь и лживую гибель тени человеческой, - кто силен поднять из бездн земных, чтобы выскочить могло на гору воскрешения и узреть целомудренным взором блаженного оного, на седалище губителей не севшего, Давидова мужа? "Удиви, Господь, преподобного своего". Шатайся ж, гони ветры, люби суету, ищи ложь, хватай тень, пекись, мучайся, жгись. Афанасий. О мучишь меня, хуже египетских гадательных оных львов-дев. Низвергаешь в центр земли, садишь в преисподнюю ада, связываешь нерушимыми узами гаданий, а я, хоть не Самсон и не решительный древний Эдип, однако, пока нахожусь пред тобой, Якуша, и волен, и не связан, по пословице: "Мехом пугаешь". Яков. Кто дурак, тот и в Иерусалиме глуп, а кто слеп, тому везде ночь. Если ты тень - везде для тебя ад. Афанасий. Право ты, друг, забавен, люблю тебя. Можешь и о враках речь вести трагедийно. Вижу, что твой хранитель есть то ангел красноречия. Тебе-то дано, как притча есть "Ex musca elephantem", "Ex cloaca aream" (Из мухи делать слона; Из клоаки делать жертвенник. Прим. перев.) Скажу напрямик, из кота - кита, а из нужника создать Сион. Яков. Как хочешь ругайся и шпыняй, а я с Исаией! "Как ласточка, так запою, как голубь, так поручусь". Афанасий. Вот нашел громогласную птицу! Разве она твоему пророку лебедем показалась? А твоего голубя курица никак не глупее?
Яков. О, кожаный мех! "Да выклюет ворон поносящему отца око его! Афанасий. Ты, как сам странными и крутыми дышишь мыслями, так и единомышленники твои дикие думы странным отрыгают языком. Сказать Притчею: "По губам салат?. Яков. А не то же ли поет и твой пророк Гора-: "Porticibus, non judiciis utere vulgi" (Пользуйся тропами толпы, но не ее мыслями. Прим.перев.). По мосту-мосточку с народом ходи, а по разуму его себя не веди. Болен вкус твой, тем дурен и суд твой. Чувствуй же, что мудрых дум дичина состоит в том, ем она отстоит от бродящих по стогнам и торжищам, дрожжей мирового поветрия, И гораздо скорее встретиться на улице с глиной, нежели с алмазом. Многие ли из людей могут похвалиться: "Познал человека" - когда сам человек жалеет себя: "Смотрел и не узнавал меня?" Все устремили взор на мертвое и ложь. "Взглянут на него, его не прокололи". А на сердце им никогда не всходит оный: "Никто не сокрушится из него, род же его кто исповедует?" Афанасий. Ну, добро, быть так! Но за что ты меня назвал кожаным мехом? Яков. Ты не только мех, но чучело и идол поля Деирского, поругавший Божьего пророка. Афанасий, Но прежде выправься: как я мех? Яков. Видал ли ты древесную маску, что зовут кобыла? Афанасий. Знаю, в ней ловят тетеревов. Что же? Яков. Ну! Если бы в таких масках 1000 человек на смотр твой пришли и прошли - можно ли сказать, что ты им инспектор и обсерватор? Афанасий, Кто исправно носит кобылу -можно видеть, но кто он внутри есть и каков человек - почем знать? Ври дальше, Яков. К чему же дальше? Уже видишь, что ты не только мех, но чучело и болван. Афанасий. Вот тебе на! За какой грех?
Яков. За то, что ты, на всех виденных тобой в жизни людей, одну только кожу видел и плоть, а плоть есть идол, иначе: видимость; видимость же есть то мертвая крыша, закрывающая внутри истинного оного человека: "Положил во тьму тайну свою". "Се сей стоит за стеной вашей". "Посреди вас стоит, его же не знаете". "Услышь Израиль! Господь Бог твой посреди тебя". Видишь, что и человек твой, и ты с ним - кожаный, дряхлый, мертвый, прах, тень есть: "Каков земной, таковы и..." Афанасий. Вот он куда выехал! Яков. Собери не только всех виденных, но всего земного, если можешь, и лунного шара людей, свяжи в один сноп, закрой им, будто колосом, головы, смотри на подошвы их тысячу лет, надень очки, прибавь увеличительное стекло, зевай, -
ничего не увидишь, кроме соломы оной: "Всякая плоть сено". А я, в похвалу твоей прозорливости, воспою: "Мудрого очи его во главе его, очи же безумных на концах земли". Афанасий. Что ты, взбесился, что ли? Я людям никогда не заглядывал в подошвы, а око мое видит в голове моей. Яков. Что ты, пень, что ли? Разве свиное око не в голове ее? Чувствуешь ли, что голова есть болван? Сей болван, как начальную часть есть своего болвана, так у пророков значит невидимую во всякой плоти, господствующую в ней силу ее и начальство. А хвост, подошва, пята есть фигура праха, мякины, отрубей, дрожжей, и что только есть грубое, подлое и дебелое во всякой твари, как бурда, брага, сыр, грязь и пр. То же бы значило, когда Соломон сказал и так: "Очи безумных на хвостах земли". Когда слышишь это: "Блюсти будешь его пяту", разумей так: будешь обсерватор наружный, из числа тех: "Ощупывают, как слепой стену". "Полижут прах как змей, ползущий по земле". Враги истинного человека: "Враги его прах полижут". "Смерть упасет их", едящие плоды смертные плоти, горькую и сладкую тень гибельной смоковницы, минувших само райское древо: "Взалчут на вечер..." Когда слышишь: "Изопьют все грешные земли дожди", разумей, что устранившиеся и бродящие пo окольным околицам и наружным городским землям, шатающиеся по концам и хвостам с евангельскими бесами по пустым местам, по распутьям вне селений и гробовищам, имущие скотское и женское оное рассуждение: "Души мужей, женам подобных, взалчут". Все сии, не вкусят сладчайшие оные, сына царева вечери: "Не должен пить... пока пью вино в царствии небесном". Все сии содомляне толпятся под вечер в дом Лотов к ангелам, но не входят, а только извне обходят по лужам, окружающие стены города: алчны и жадны, утруждающиеся и обремененные. Главная вина сему есть подлая и прегрубая, тяжелее олова, а грубее сыра, тяжесть сердца их. Погрязают сыновья эти тяжкосердные, как олово. "Глава окружения их, труд умен их". "Прокисло, как молоко, сердце их". О Исайя! "Узнай, как пепел, сердце их, и прельщаются". "Зачем любите суету и ищете ложь?" "Вкусите и увидите". "Как удивил Господь преподобного своего". "Возведите очи ваши..." Что ж ты, друг мой, думаешь? Ты все, как слепой содомлянин, одно осязаешь. Всякий тлен есть то одно. Очувствуйся. Мертв ты. Привязался ты к своему трупу, ни о чем вверх его не помышляешь. Одного, а не двух, в себе видишь и, к сему прилепляясь, исполняешь пословицу: "Глуп, кто до двух считать не умеет". Глядишь в зеркало, не думая про себя. Взираешь на тень, не помня яблони самой, смотришь на след, а не подумаешь про льва, к которому сей след ведет? Зеваешь на радугу, а не помнишь о солнце, образуемом красками ее. Это значит: одно пустое в себе видеть, а потому и не разуметь, и не познать себя, самого себя. Разуметь же - значит: сверх видимого предмета провидеть умом нечто не видимое, обетованное видимым: "Поклонитесь и увидите..." Сие-то есть хранить, наблюдать, примечать, то есть при известном понять неизвестное, а с предстоящего, будто с высокой _ горы, умный луч, как праволучную стрелу в цель, метать в отдаленную тайность... Отсюда родилось слово "символ". Вот что значит взойти на Сион, на Соломонову вооруженную башню, стоять на страже с Аввакумом и быть обсерватором. Так то блистает, как солнце, и как праволучные стрелы молнии, ум праведных, имущих души свои в руке Божьей, - и не прикоснется к ним мука. Они, как искры по стеблю, через всю углями их опустошаемую тень текут, возлетают и возносятся к вечному, как стрелы сильного изощрены, вооружившие столп Давидов, в колчане тела тленного сокровенные. Божественные сердца и души, воскрылившись посребренными оными, Ноевой голубицы крылами: "Крылья ее - крылья огня", и вверх в чертог вечности устремляясь, орлим...
Афанасий. Ей


text:
ГРИГОРИЙ ВАРСАВА (вар-сын, сава-покой) СКОВОРОДА
ЛЮБЕЗНОМУ ДРУГУ СЕМЕНУ НИКИФОРОВИЧУ ДЯТЛОВУ ЖЕЛАЕТ МИРА БОЖЬЕГО
Проживая дни жизни по такому Сираховскому статуту; "Блажен муж, который в премудрости умрет и который в разуме своем поучается святыне, размышляя о путях ее в сердце своем, и в сокровенном ее уразумится", сплел я в это 1787-е лето маленькую плетеницу, или корзинку, нареченную "Благодарный Еродий". Се тебе дар, друг! Прими его, Еродия, по-еродиевому, прими парящего и сам сущий парящий. Прими сердцем Еродиево сердце, птица птицу. "Душа наша, как птица". Да будет плетенка эта зеркалом тебе сердца моего и памяткой нашей дружбы в последние годы. Ты ведь отец и сам птенцов твоих воспитываешь. Я же друг твой, принесший плетенку эту. В ней для молодого ума твоих птенцов обретешь хлеб пресный от таких хлебов: "Хлеб сердце человеку укрепит". Все в них зерно это так: живет среди вас нечто дивное, чудное, странное и преславное, должное явиться в свое ему время. Вы же с благословением ждите, как рабы, ожидающие господина своего... Ничто же есть Бог, только сердце вселенной; наше же сердце нам же есть Господь и дух. Это домашнее они свое благо со временем узнав и пленившись прекрасною его добротой, не станут безобразно и бесновато гоняться за мирскими суетами и во всех злоудачах смогут утешиться такой Давидовой песенкой; "Возвратись, душа моя, в покой твой и пути свои посреди себя упокой с Исайей". Ибо ничем бездна сия - сердце наше - не удовлетворяется, только сам собой, и тогда-то в нем сияет вечная весна радости. Таковые сердца родив птенцам твоим, будешь им сугубый, то есть истинный, отец; дети же твои будут истинные, благодарные, благочестивые и самодовольные еродии. Прочее же подобает нечто сказать о еродийской природе. Они подобны журавлям, но светлейшее оперение и коралловый или светло-красный нос. Имя это еродий есть эллинское, значит боголюбный, иначе зовется пеларгос и ерогас, по-римски - кикония, по-польски - боцян, по-малороссийски - гайстер. Сия птица освятилась в богословские гадания ради своей благодарности, прозорливости и, человеколюбия. Поминают ее Давид и Иеремия. Они кормят и носят родителей, особенно же престарелых. Гнездятся на домах, на церквах, на их шпилях и на башнях, то есть горницах, пирамидах, теремах, вольно, вольно. В Венгрии видел я на камнях. Гадание - по-эллински символен. Первый символ составляет она сей: сидит в гнезде, на храме святом утвержденном. Под образом подпись такова: "Господь утверждение мое". Второй СИМВОЛ: СТОИТ ОДИН ЕРОДИЙ. ПОДПИСЬ СИЯ:
"Ничего нет сильней благочестия". Третий символ - Еродий терзает змея. Подпись: "Не возвращусь, пока не скончаются". Сии три символа да будут знамением, гербом и печатью книжицы сей. Она совершилась в первую квадру первой луны осени.
"Там птицы возгнездятся". "Еродиево жилище предводительствует ими". (Псалом). "Еродий познал время свое" (Иеремия).
ГЛАВНОЕ И ТВЕРДЬ КНИЖИЦЫ
"Придите, дети, послушайте меня, страху господнему научу вас" (Давид).
"Если сердце наше не осуждает нас, дерзновение имеем" (Иоанн).
"Сын! Храни сердце твое, люби душу твою" (Сирах).
"Человек в чести сущий не разумеет..." (Давид).
"Всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, во плоти пришедшего, не от Бога" (Иоанн).
"Еродий познал время свое, Израиль же меня не познал" (Иеремия).
"Неблагодарное упование, как иней зимой, растает и разольется, как вода ненужная" (Соломон).
ПРИТЧА, НАРЯЖЕННАЯ ЕРОДИЙ
В ней разглагольствует обезьяна с птенцом еродиевым о воспитании.
Обезьяна, по древней своей фамилии именуемая Пишек. Она в африканских горах на рясном и превознесенном дереве с двумя своими детьми неделями сидела. В то же время пролетал мимо молодой Еродий. Госпожа Пишек, увидев его: "Еродий, Еродий! - воззвала к нему, - друг мой Еродий, сын Пеларга! Радуйся! Мир тебе! Хшре! Сапам алейкум!.,"
Еродий. А-а! Всемилостивая государыня! Бон-жур! Кали имера! День добрый! Покорный слуга! Дай Бог радоваться! Salve!" Спасайся в Господе!...
Пишек. Ли, друг ты мой! Радуюсь, что начал говорить многими языками. Видно, что ученый обучал попугай. Куда Бог несет?
Еродий. Лечу за пищей для родителей.
Пишек. Вот беда! Ты ли родителей, а не они тебя кормят?
Еродий. Это не беда, но веселье и блаженство мое. Они кормили меня в молодости моей от молодых ногтей моих, а мне подобает кормить их при их старости. Это у нас нарицается возблагодаривать, или взаимно пеларгствовать, и эллины весь наших птиц род называют пеларгос. Но мы их не только кормим, но и носим за немощь и старость их.
Пишек. Чудо преестественное! Новость, редкость, раритет, необыкновенность, каприз, странная и дикая дичь... Сколько вас у отца и матери детей?
Еродий. Я и меньший брат мой Ерогас и сестра Кикония.
Пишек. Где вы обучались в отроческие лета?
Еродий. Нигде. Меня и брата обучал отец, а мать - сестру.
Пишек. О мой Бог! Везде цветут славные училища, в которых всеязычные обучают попугаи. Для чего он вас не отдавал? Он не убог. Как быть без воспитания?
Еродий, Для того же самого нас воспитывали родители.
Пишек. Да его ли дело учить и воспитывать? Разве мало у нас учителей?
Еродий. Он сам великий к сему охотник, а мать ему во всем последует. Он славословит, что две суть главные родительские должности сии: "Благо родить и благо научить". Если кто ни единой из сих двоих заповедей не соблюдал, ни благо родил, ни благо научил, сей не отец дитю, но виновник вечной погибели. Если же родил, одно благо, но не научил, таков, говорит, есть полуотец, как достойно есть полумать, чревородившая, но не млекопитавшая, даровавшая половину материнства своего кормилице и погубившая половину детолюбия. Если-де место владыки сидением рабским бесчестится, как не безобразится отеческая должность, исправляемая рабом или наемником? Пусть же отец извиняется скудостью времени, прощается тогда, когда обретет лучшее дело. Но ничего нет лучше благого воспитания: ни чин, ни богатство, ни фамилия, ни милость вельмож, разве только благое рождение. Оно единое есть лучше всего и сего, как семя счастью и зерно воспитанию.
Пишек. Благо родить разумеешь ли что?
Еродий. Не знаю. Знаю же, что он это поставляет известным для единых избранных Божьих. Иногда-де в убогом домике, исполненном страха Божьего, друг роду человеческому благо родится человек, не всегда же и в царских чертогах. Да разумеем, что не красота мира сего, не тварь какая-либо, но единая благодать Божья благому рождению виновата бывает, и что благородство не годами к нам прицепляется, но рождается зерно его с нами. Знаю же и то, что мой отец, разъярен и: "за какого-либо негодяя стреляет в него сими
0 quarta lima scmmate!
0 mala utero gestatel
0 mala mens et mgenium!
Иными же словами язвить не привык никого.
Пишек. Протолкуй же мне сии уязвления.
Еродий. Я силы их не знаю, а скажу только
ИХ ЗВОН:
О четвертую луну посеян!
О зло чревоношен матерью!
О злой ум и злая порода!
Пишек. Конечно, отец твой знает римский и эллинский языки?
Еродий. Столько знает, сколько попугай по-французски.
Пишек. Что это? Не ругаешь ли отца своего?
Еродий. Сохрани меня, Господи... не так я рожден и воспитан. Я саму истину благочестиво сказал.
Пишек. Как же он, не научен по-римски, говорит по-римски?
Еродий. Есть у него друг, не худо знающий по-римски и маленькую часть по-эллински. С ним он, часто беседуя, научился говорить несколько слов и несколько сентенций.
Пишек. Ах, мой Боже! Как же он мог вас воспитать, невежда сущий?
Еродий. О премудрая моя госпожа! Носится славная притча сия: "Не ходи в чужой монастырь со своим уставом, а в чужую церковь со своим статутом". У нас не как у вас, но совсем иной род воспитания в моде. У вас воспитание очень дорогое. У нас же очень дешевое. Мы воспитываем даром. Вы же великой ценой.
Пишек. Безделица! Сотню рубликов с хвостиком в год на мальчика а через 5 лет вдруг он тебе и умница.
Еродий. Госпожа! Деньги достают и за морем, Но где их взять? А воспитание и убогим нужно. И кошка блудливая (Блудливый, блудный есть то же, что невоздержанн! и роскошный или сластолюбивый. Сей по-римски красиво зовется discinctus, то есть распоясанный. Блуд - славянское слово - то же, что расточение, разливание, мотовство, по-эл-ски - acomia? "О Блуд! Разоритель царства, домов людей. Мать же его неблагодарность".) не находит себе пристанища. Избавляют же от блуда нас не деньги, но молитва даром.
Пишек. Я говорю не о подлом, но о благородном воспитании.
Еродий. А я размышляю не о богатом, но о спасительном воспитании.
Пишек. Полно же! Ты, вижу, старинных и странных дум придерживаешься. Однако скажи, как он вас учил? Чему научил? Арифметике ли и геометрии? Ученому ли какому или шляхетскому языку?..
Еродий. Да мне и это не ведомо: кто есть ученый, а кто-то шляхетский язык.
Пишек. Да ты же со мной поздоровался разными языками.
Еродий. Да сколько же сказалось, столько и знаю, не больше.
Пишек, По крайней мере танцевать или играть на лютне...
Еродий. А Бог с вами! Я и на балалайке, не только на цимбалах, не умею.
Пишек. Ха-ха-ха! Ему лютня и цимбалы все одно. И сего-то не знает. Но, друг мой! Музыка - великое врачевание в скорби, утешение же в печали и забава в счастье. Да чего же он тебя научил? Скажи, пожалуй!
Еродий. Ничего.
Пишек. Умора, ей-ей! Уморил ты меня смехом... так, так-то у вас воспитывают?
Еродий. Так!.
Пишек. Может быть, достался тебе чинок?
Еродий. Нет!
Пишек. Может быть, деньги вам великие собрал или имение?
Еродий. Нет!
Пишек, Так что же? Рога вам золотые на голове вырастил, что ли?
Еродий. Разве и вырастил нам посеребряные крылья, ноги, попирающие головы змеев, нос, терзающий оных, Се наша и пища, и слава, и забава!
Пишек. Да у вас же крылья черные, по крайней мере смуглые.
Еродий. Черные ведь, но летают путем серебряным.
Пишек. Чего же либо научил вас, однако нельзя же так. Конечно, есть что-то, на сердце вам напечатанное. Родители суть Божий, дети же суть родительский список, изображение, копия. Как от яблони соки в ветви свои, так родительский дух и нрав переходит в детей, пока случатся и новокоренится.
Еродий. Рожденного на добро нетрудно научить на добро, хоть научить, хоть выучить, хоть извычить. Хоть ученый, хоть обычный, хоть привычный есть то же, От природы, как матери, легонько успевает наука собой. Сия есть всеродная и истинная учительница и единая. Сокола вскоре научишь летать, но не черепаху. Орла во мгновение научишь взирать на солнце и забавляться, но не сову. Оленя легко направишь в Кавказские горы, привлечешь пить без труда из чистейших нагорных водотечей, но не верблюда и не вепря. Если всяческое строит премудрая и блаженная натура, тогда как не единственная она исцеляет и научает? Всякое дело преуспевает, если она путеводствует. Не мешай только ей, а если можешь, отвращай препятствия и будто дорогу ей очищай; воистину сама она чисто и удачно совершит. Клубок сам собой покатится с горы: отними только ему препятствующий претыкания камень. Не учи его катиться, а только помоги. Яблоню не учи родить яблоки: уже сама натура ее научила. Огради ее только от свиней, отрежь сорняки, очисти гусениц, отврати устремляющуюся на корень ее мочу и прочее. Учитель и врач - не врач и учитель, а только служитель природы, единственной и истинной и врачебницы, и учительницы. Если кто чему хочет научиться, к сему подобает ему родиться. Ничто от людей, от Бога же все возможно. Если же кто дерзает без Бога научить или научиться, да помнит пословицу; "Волка в плуг, а он в луг". Доколь кольцо висит из ноздрей свиньи, дотоль не роет. Вынь же, опять безобразит землю.
Это не воспитание и не учение, но обуздание, от человеческой помощи проводящее, всех беззаконников управляющее. Боепитание же истекает от природы, вливающей в сердце семя благой воли, да мало-помалу, без препятствий возросши, самовольно и доброхотно делаем все то, что свято и угодно есть перед Богом и людьми. Какое идолопоклонство воспитывать человеческим наукам и человеческим языкам, восприносить и воспричитать воспитание? Какая польза ангельский язык без доброй мысли? Какой плод тонкая наука без благого сердца? Разве что орудие злобы, бешенству меч и, притчей сказать, "крылья и рога свинье". Воззрим, госпожа моя, на весь род человеческий! У них науки, как на торжищах купля, кипят и метаются. Однако они хищней птиц, невоздержанней скотов, злобней зверей, лукавей гадов, беспокойней рыб, неверней моря, опасней африканских песков... Чего ради? Того ради, что зло родятся. Природа благая есть всему начало, и без нее ничто не было, что было благое. Благодаря же неизреченным образом Богу в образе его святом в отце моем, что благо от него родиться мне удостоил. Вторая же икона Божья нам есть мать наша. Ради этого главным Божьим дарованием одарен через родителей моих; все прочее человеческое: чин, богатство, науки и все ветроносные их блонды и букли с кудрями - вменяю во хвост, без которого и голова и живет, и чтится, и веселится, но не хвост без головы.
Лишек, Что же есть благо родиться, и благая природа что есть?
Еродий. Благая природа и порода есть благое сердце.
Пишек. Что есть сердце благое?
Еродий. Сердце благое есть то же, что всегда текущий источник, источающий чистые вечно струи, знай, мысли,
Пишек. Что суть мысли?
Еродий. Семя благих дел.
Пишек. Дела же благие есть, что ли?
Еродий. Добрые плоды, приносимые Богу, родителям, благодетелям в честь, славу и жертву.
Пишек. Зачем же мне сердце твое не видно?
Еродий. Затем, что древесного корня не видишь.
Пишек. А ведь вся влага от корня?
Еродий. От сердца же все советы.
Пишек. Какая твоя природа или порода? К чему ты рожден или врожденное тебе, что ли? Скажи, молю!
Еродий. Благодарность - вот вам начало и конец моего рождения!
Пишек. Ах, мой Боже! И ты на сем одном храмину счастья основал? Так ли?
Еродий. Ей-ей! Трехтысячелетняя печь неопально соблюла сию: "Много лис знает хитростей, а еж - одну великую".
Пишек. Но может ли от дождевых безгодий спасти сия, так сказать, короткая и куцая картинка?
Еродий. Достаточна, как ковчег.
Пишек. Мне кажется, эта надежда есть паучья одежда.
Еродий. И мне видится малый червончик, но тайно там много гривен.
Пишек. Сему же единому учит тебя твой отец?
Еродий. Единому только сему. Он родил.мне крылья, а я сам научился летать. Он родил мне благое сердце, я же самовольно привыкаю и глумлюсь, то есть забавляюсь благодарностью. Он только часто отсекает мне сорняки, понимай: поступки мои, не достойные благодарения, орошает беседой, оживляющей к благодарности. Все же беседы его, как магнитная стрелка в северную точку, праволучно поражают в сей кон: неблагодарная ноля - ключ адских мучений, благодарная же воля есть всех сладостей рай. Сын (часто вопиет мне), сын мой! Ей, учись одной только благодарности. Учись, сидя в доме, летая путем, и засыпая, и просыпаясь. Ты рожден во благо, и сия наука есть дочь природы твоей. Да будет она тебе сладчайшим и вечерним, и ранним, и обеденным куском! Знай, что все прочие науки суть рабыни сей царицы. Не будь буйным! Не хватайся за хвост, минув голову. Приемли и обращай все во благо. Да будет душа твоя желудком птиц, которые песок, черепашины и камушки обращают себе вареньем крепкого своего внутреннего жара в питательные соки свои. Неблагодарная и ропотливая душа есть то же, что больной желудок, гнушающийся всякой пищи. Благодарность же есть твердость и здоровье сердца, приемлющего все во благо и укрепляющегося. Плоды блаженной жизни суть радость, веселье есть тишина сердечная, а корню зерном есть благодарность. Она есть дух чистый, тихий, благодушный, благовонный, весна и вёдро светлого смысла. Не трещит там молния и гром. Вопреки же, все терния и сорняки рождаются от несытой пиявками зависти, зависть же - от ропота, ропот же - от неблагодарной воли, наполнившей сердечные недра неусыпаемым червем, беспрерывно денно и нощно кущ грызущим. Ах! Дети мои, дети! Вот вам надежда и гавань! Евхаристия, Пишек. А что это слово значит евхаристия? Еродий. Эллины сим словом называют благодарение.
Пшиек, И так этим-то образом вас научил ваш отец? Кому же вы то благодарение воздавать будете?
Еродий. Богу, родителям и благодетелям. Оно Богу жертва, родителям честь, а благодетелям - воздаяние. Обладатели суть первые благодетели. Пишек. Чудная форма воспитания. У нас бы обсмеяли с ног до головы. Где сия мода? Разве на луне или в дикой Америке?
Еродий. Отец наш очень странного сердца. Из тысячи сердец едва можно найти одно, согласное ему.
Пишек. Так что же прочее? Еродий, Так не удивляйтесь чудной форме. Пишек. Как же так? Ведь не должно отставать от людей, а люди и мода - одно то.
Еродий, О! О! Он от сей думы дальше, нежели китайская столица от португальской. Он нам часто-пречасто такую притчу поет:
По мосту, мосточку с народом ходи, По разуму ж его себя не веди, За жуком ползая, влезешь сам в глину. Он всегда благовестит нам, что мода то же есть, что мир, мир же море потопляющихся, страна моровой язвой пораженных, ограда лютых львов, острог плененных, торжище блудников, удочка сластолюбная, печь, распаляющая похоти, пир беснующихся, лик и хоровод пьяно-сумасбродных. И не отрезвятся, пока не устанут, кратко сказать, слепцы за слепцом в бездну идущие. Блажен муж, который не идет на путь его. Вначале ведь ворота его красивы и путь пространный, в конце же его - непроходимая пропасть, неторенные дебри, бездна глубокая. Ах, каковых он приемлет к себе? Каковыми же опять отпускает от себя юношей? Если бы ваше, дети мои, око презирало такт как мое, показались бы и в ваших глазах слезы. Но око ваше есть слепо, и злодей ваш хитер, это источает слезы мне. О юноши! Когда помышлял о вас, в мир устремляющихся, нельзя, чтоб не пала мне в ум притча о волке, который, сожрав мать незлобных козлят и напялив кожу ее на себя, приблизился к стаду. Сын же, увидев мнимую мать свою, со всех сил устремился к ней, а за ним бесчисленные. Также мне приходят на память наши братья - птицы тетерева, гоняющиеся за изобилием пищи и уловляемые. Но чайки, соседки, и дятлы бережливей их настолько, насколько олени и сайгаки - овец и волов. Послушайте, дети, отца вашего песенку сию:
Будь доволен малым. За многим не гонись.
Сетей, простертых, па лов, очень берегись.
Я вам предсказываю - роскошно не жить!
На таковых-то всегда запинают сети.
Триста пали в неволю по горячей страсти,
Шестьсот плачут, в болезни из-за временной сласти.
Кто благодарен Богу, тот малым доволен,
А ропотник всем миром не сыт и не полон.
Благодарная душа бежит от сети;
Вместо же ее в сети попадает несытый. Не правду ль я сказал, госпожа моя, что отец наш нравоучение всегда печатлеет благодарностью? В благодарности, говорит, так скрылось всякое благо, как огонь и свет утаились в кремне. Верую и исповедую. Кто бо может возложить руки на чужое, если не прежде погуби благодарность, довольствующуюся своим собственным, посылаемым ей от Бога? Из неблагодарности - уныние, тоска и жажда, из жажды - зависть, из зависти - лесть, хищение, воровство, кровопролитие и вся беззаконий бездна. В бездне же сей царствует вечная печаль, смущение, отчаяние и с неусыпным червем удочка, увязшая в сердце, Сим образом живет весь мир.
Пишек. Но, друг мой, поколь мир впадет в ров отчаяния, вы с вашей богиней, благодарностью, прежде погибнете от голода, не научившись сыскать место для пропитания.
Еродий. Так ли? Б этом-то ли блаженство живет? Иметь пропитание? Вижу же ныне, желудковатой и череватой философией блаженнейшая есть засаженная в тюрьму, нежели вольная свинья.
Пишек. Вот он! Черт знает что поет! Разве же голод не мука?
Еродий. Сию муку исцелит мука.
Пишек. Да где же ее взять?
Еродий. Когда свинья имеет, как нам не достать пищи? Да и где вы видите, что свинья или наш брат тетерев, от голоду умирает? Но от обжорства или умирают, или страдают. Может ли быть безумнее безумнейшая и мерзостнейшая неблагодарность Богу, помышляющему о нас, как бояться голода? Нужного ведь никто не лишается. Зачем клевещете на владыку вселенной, как бы он голодом погублял своих домочадцев? Пища насущная от небесного отца всем подается тварям. Будь только малым доволен. Не жажди ненужного и лишнего. Не за нужным, но за лишним в море плывут. От ненужного и лишнего - всякая трудность, всякая погибель. Всякая нужность ведь есть дешева и всякая лишность есть дорога. Для чего дорога и трудна? Для того, что не нужна, и напротив того. Мы аисты. Едим зелье, кушаем зерно, поедаем змеев, редко съедаем жаб и пищи никогда не лишаемся; только боимся прожорливости. О Боже! Какая чародейка ослепила очи не видеть, что природная нужда малой малостью и мальски малым удовлетворяется и что необузданная похоть есть то же, что пытливая пиявка, рождающая в один день тысячу дочерей, никогда не сказавших: "Довольно!"
Пишек. Отрыгну слово эллинское (мала эй) или турецкое пек эй. - "Очень хорошо". "Благо же"! Но пытливая пиявка разнообразно из окружающего может ведь мало-помалу насосать себе много добреца, но уже сухая ваша, немазаная, по пословице, и немая благодарность, скажи, молю, какие вам принесет плоды? Чинок ли, или грунтик, или монетку, что ли? Скажи, умилосердись!
Еродий. Она нам не приносит многих плодов, но один великий.
Пишек. В одном не много ведь добра найдешь.
Еродий. Отец наш говорит, что все всяческое, всякая величина и всякая сплетка, сплетающая множество, не есть блаженна; только блаженное есть одно то, что едино только есть. На сем едином, сего же ради и святом, птица обретет себе дом и горлица гнездо себе; еродиево же жилище предводительствует ими. "Окаянен (говорит) всякий человек есть и всуе метается, не обретший единой".
Пишек. Да подай же мне в руки оное твое единое!
Еродий. Премудрая и целомудренная госпожа! Наше добро в огне не горит, в воде не тонет, тля не тлит, вор не крадет. Как же вам показать? Я единосердечен отцу и в том, что счастья и несчастья видеть нельзя. Обои они дух есть, проще сказать, мысль. Мысль в сердце, а сердце с нами, будто со своими крыльями. Но сердце невидимое. Погода ли в нем и весна, и брак или войны, молния и гром, не видно. Однако-то и прельщение, когда несчастных счастливыми, вопреки же, блаженных творим бедными.
. Пишек. Однако я ничему не верю, пока не ощупаю и не увижу. Такова у меня с молодецких лет мода.
Еродий. Сия мода есть слепецкая. Он ничему не верит, пока не ощупает лбом стены и падает в ров.
Пишек. По крайней мере назови именем духовное твое то единое. Что оно?
Еродий. Не хочется говорить. Конечно, оно вам постылой кажется пустошью.
Пишек. Сделай милость, открой! Не мучай.
Еродий. Оно по-эллински называется "эвфросина".
Пишек. Но протолкуй же, Христа ради, что значит это твое выражение?
Еродий. Будете ведь смеяться.
Пишек. Что же тебе нужды? Смех сей есть приятельский.
Еродий. Оно есть веселье и радость.
Пишек. Ха! ха! ха! ха! Христа ради, дай мне отдохнуть,.. Уморишь смехом... Здравствуй же и радуйся, гол да весел! Ты мне сим смехом на три дня здоровья призапас.
Еродий. Для меня ведь лучше веселье без богатства, чем богатство без веселья.
Пишек. О мать божья, помилуй нас!.. Да откуда же тебе радость сия и веселье? Оттуда, что ты гол? Вот! В какую пустошь ваша вас приводит благодарность. Хорошо веселиться тогда, когда есть чем. Веселье так, как благовонное яблочко. Оно не бывает без яблони. Надежда есть сего яблока яблоня. Но не тверда радость, ветрено веселье есть что? Пустая меча - мечтанная пустыня, сон встающего.
Еродий. Воистину так и есть. Всяк тем веселится, что обожает, обожает же то, на что надеется. Павлин надеется на красоту, сокол на быстроту, орел на величие, еродий же веселится тем, что гнездо его твердо на едине. Порицаете во мне то, что я гол да весел. Но это же то самое веселит меня, что моя надежная надежда не в богатстве. Надеющийся на богатство в кипящих морских волнах ищет гавань. Радуюсь и веселюсь, что гнездо наше не на сахарном ледке, не на золотом песке, не на буйном возке, но на облачном столбе возлюбленного храма, красящего скалу, скалу алмазную, святого Петра скалу, которую адовы ворота вовек не одолеют. Впрочем, в какую суету наша вводит нас благодарность? Не клевещите на нее. Она никогда не низводит в ворота адовы. Она избавляет от врат смертных. Благодарность вводит в ворота господни, неблагодарность - в адские, возлюбив суету мира сего больше бисера, который суть заповеди господни, и путь нечестивых, как свинья болото, лредызбравшая вместо пути, которым ходят блаженные непорочные. Что есть оный бог: "В них же бог мира сего ослепил разум"? Бог сей есть неблагодарность. Все духом сим водимые, как стадо гергесейское, потопляются в озере сует и увязают в болоте своих тленностей, едящие дни жизни своей и, не насыщаясь, жаждущие, ропотливые и день ото дня неблагодарные; пока не искусили Божьи заповеди иметь в разуме и презрели вкусить ангельского сего хлеба, услаждающего и насыщающего сердце; сего ради предаст их высший во свиные мудрствования искать сытости и сладости там, где ее не бывало, и бояться страха, где же не было страха, дабы из единой несытости 300 и из единой неблагодарности 600 родилось дочерей в истомление и мучение сердцам и телесам их и в исполнение Исайиный слов: "Сами себе разожгли огонь вожделений ваших, ходите же в пламени огня вашего и опаляетесь". Не гордость ли низвергла сатану в преисподнюю бездну? Она изгнала из рая Адама. Что же есть рай? Что есть благовидная светлость высоты небесной, если не заповеди господни, просвещающие очи? Что же опять есть гордость, если не бесовская мудрость, предпочитающая драгоценные одежды, сластные трапезы, светлые чертоги, позолоченные колесницы и как бы престол свой прославляющая выше скипетра и царства Божьего, выше воли и заповедей его? Не только же, но и все служебные духи (читай, науки мирские) возносятся и восседают выше царицы своей, выше Божьей премудрости. Кто есть мать сих блудливых и прозорливых бесиков? Гордость. Гордости же кто мать? Зависть. Зависти кто? Похоть. Похоти же кто? Неблагодарность. Неблагодарности же кто? Никто! Тут корень и адское дно. Сия адская душонка, жадная утроба, алчная бездна, рай заповедей господних презревшая, никогда и ничем не удовлетворяется, пока живет, пламенем и хворостом похотей опаляется, по смерти же, горя, жжет углем и пеплом своих вожделений. Ибо что есть сердце, если не печь, горящая и дымящая вечно? Что же опять есть смерть, если не из снов главный сон? Ибо беззаконную душу, не спящую ведь во внутреннем судилище, зерцалом, тайно образующим живо беззакония, тайно уязвляет свежая память, во сне же горя ужасными мечтами, страшными привидений театрами и дико-образующими страшилищами смущает и мучит та же вечности памятная книга, грозя достойной местью. Из неблагодарного сердца, как из горнила вавилонского, похотливый огонь, пламенными крыльями развеваясь, насилием сердце восхищает, да, что ненавидит, то же и творит, и тем же мучается. Ибо ничто ни есть вечная мука, только самому себя осуждать, быть достойным мести. Грех же достоинством, как жалом уязвляет душу покрывающей тьме и находящему страху. Налетает же страх оттуда, как помыслы, не обретая помощи, как гавани, и не видя ни малого света надежды; помышляя, ужасаясь, рассуждая, недоумевая, как бы получить исход злоключению... Отсюда раскаиваются без пользы, болят без отрады, желают без надежды. Вот сей есть исход сердцу неблагодарному!
Пишек. Ба! Как балалайку, наладил тебя твой отец. Бряцаешь вовсе не глупо. Для тебя мило, что сердце то же, что печь.
Еродий. Всякое сердце есть жертвенник, огнище или камин...
Пишек. Что же ты умолк?
Еродий. Желание есть неугасимый огонь, день и ночь горящий. Дрова суть то все, желаемое нами. Эти горнила и эта бездна - угли огненные, курение дыма, восходящее до небес и нисходящее в бездну, пламенные волны вечно изблевывает сама сущность морской бездны и ширина небес всех. Тут-то прилично сказать Исидора слово: "О человек! Почему удивляешься высотам звездным и морским глубинам? Войди в бездну сердца твоего! Тут-то удивись... если имеешь очи". О глубокое сердце человека, и кто познает его? О сердце и воля, беспредельный и бесконечный ад!
Пишек. Ведь же и твое сердце горит, и курит, и дымится, кипит, клокочет, пенится. Так ли?
Еродий. Содома ведь горит, курит и прочее, иначе неблагодарное сердце. Обо всех неблагодарных пишется: "Горе им, ибо по пути Каина пошли..." Но не все же суть сердца Каиновы. Суть и Авелевы жертвенники благовонные, как кадило дым, возвевающие в обоняние Господа вседержителя. Не знаете ли, госпожа моя, что пеларгиянский род мы, рождаемый к благодарности? Сего ради и благочестивые из людей нашим именем знаменуются (еродиос), ибо мы есть Божье благоухание. Не воздаем безумия Богу, тщательностью не ленивы, духом горя, Господу работая, упованием радуясь, скорбь терпя, в молитвах пребывая и всех благодаря, всегда радуясь.
Лишек. Разве же у вас благочестие и благодарность есть то же?
Еродий. Разве ж то не то же есть: благое чувствовать и благой дар за благо почитать? Благочестие чествует тогда, когда благодарность почтет за благое. Благочестие есть дочь благодарности. Благодарность же есть дочь духа веры. Тут верх... Вот вам Араратская гора!
Пишек. Признаюсь, друг, что сердце мое вынуждено дивиться сердцу, неописанной (по твоему слову) бездне. Оно мне час от часу удивительнее. Слово твое действует во мне, будто жало, выпущенное в сердце пчелой.
Еродий. Сего ради ублажаю вас.
Пишек. О чем?
Еродий. О том, что ваше желание, или аппетит, начал остриться к единой сладчайшей и спасительнейшей из всех пищ пище. Как день солнце, так и это знамение ведет за собой здравие. Больной утробе мерзка есть еда самая лучшая и яд для нее. Здоровое же и обновленное, как орлиная юность, Господом сердце преображает и яд и сладкополезную трапезу. Какая спасительнее пища, как беседа о Боге? И все гнушаются. Что горестней есть, как пароксизмами мирских сует волноваться? И все услаждаются. Откуда эта •превратность? Оттуда, что голова у всех болит. Больны, последы же мертвы, и нет Елисея, чтоб сих умом заболевших и сердцем больных отроков воскресить. Ибо что есть в человеке голова, если не сердце? Корень дереву, солнце миру, царь народу, сердце же человеку есть корень, солнце, царь и голова. Мать же что есть болящего сего отрока, если не перламутр, плоть тела нашего, соблюдающая в утробе бисер оный: "Сын, храни сердце твое!" "Сын, дай мне сердце твое!" "Сердце чистое создай во мне, Бог!" О блажен, сохранивший целой цену сего ценного камня! О благодарность, дочь Саваофа, здоровье, жизнь и воскрешение сердцу!
Пишек. Пожалуйста, еще что-либо поговори сердце. Очень люблю.
Еродий. О Бесполезная госпожа моя! Поверьте, что совершенно будете спокойны тогда, когда думать и беседовать о сердце не будет вам ни омерзения, ни сытости. Сей есть самый благородный глум. Любители же его наречены - "царские-священники".
Пишек. Для чего?
Еродий. Для того, что все прочие дела суть хвост, это же есть глава и царь.
Пишек. Ба! А что значит глум? Я вовсе не разумею. Мню, что иностранное слово это.
Еродий. Никак. Оно есть старославянское, значит то же, что забава, по-эллински проведение времени. Сей глум настолько велик, что,нарочито Бог возбуждает к нему: "Упразднитесь и уразумейте"; столько же славен, что Давид им, как царским, хвалится: "Поглумлюсь в заповедях твоих". Древле один только Израиль этой забавой утешался и назван языком святым, прочие же языки, гонящие и хранящие суетное и ложное, - псами и свиньями. Сей царский театр и дивное зрелище всегда был постоянный и неразлучный всем любомудрым и блаженным людям. Всякое зрелище ведет за собой скуку и омерзение, кроме этого; больше же сказать: чем больше видится, тем живее рвется ревность и желание. Как только внутреннее открывается, так и множайшие и сладчайшие чудеса открываются. Не это ли есть сладчайший и несытый сон вечности? Мир несытый есть, ибо не удовлетворяет. Вечность несыта, ибо не огорчает. Сего ради говорит: "Сын, храни сердце твое". Разжевав, скажите так: "Сын, отведи глаза твои от сует мирских, перестань примечать враки его, обрати сердечное око твое в твое же сердце. Туг делай наблюдение, тут встань на страже с Авваку мом, тут тебе обсерваториум, тут-то узришь, чего никогда не видел, тут-то надивишься и успокоишься".
Пишек. Но для чего, скажи мне, все сердце презирают?
Еродий. Для того, что все цены его не видя Сердце подобно царю, в убогой хижине и в ризе живущему. Всяк его презирает, А кому явилось величие его, тот, упав ниц, раболепно ему поклоняется и сколь можно, все презрев, наслаждается его лицом и беседой. Слово: "Сын, храни сердце твое" - сей толк и сок утаивает. Сын! Не взирай на то, что твое телишко убогая хижинка есть, и что плоть твоя есть плетенка и тканка простонародная, рубище подлое, слабое и нечистое. В хижине той и под убогой той одеждой найдешь там царя твоего, отца твоего, дом твой, ковчег его, гору, гавань, скалу и спасение твое. Быстро только храни, блюди и примечай. А когда опять Давид говорит: "Поглумлюсь в заповедях твоих", - не то же ли есть, что сказать так: "Наслажусь твоим лицом, словами твоими, советами и повелениями"? Самое ведь величие его несказанно удивляет прозорливца. Не пустой ведь вопль: "Исповедуюсь тебе, ибо страшно удивил ты меня". В древние времена между любомудрыми восстал вопрос сей: "Что ли есть наибольшее?.." О сем размышляли через долгое время, летом и зимой, ночью и днем. Породились об этом книги. Отдавалось от ученых гор по всей вселенной многое многих ответов и разноголосое эхо. Тогда-то смешались и слились языки. Встал язык на язык, голова на голову, разум на разум, сердце на сердце... В этом столпотворении нашелся муж некий, не ученый, но себя прозревший. Сей обезглавил Голиафа. Смутилась и вскипела вся музыка, поющая песни бездушному истукану, тленному миру сему, со златой головой его - солнцем. Злоба правде противилась, но о скалу вся разбивалась. Восстали борющиеся волны, но победила славная сия слава: "Посреди (говорит) вас живет то, что превыше всего". О Боже, сколь не красива Музыка без святого духа твоего.' И сколь смехотворна есть премудрость, не познавшая тебя! Сего ради молю вас, любезная госпожа моя, не смейтесь и не хулите отца моего за то, что ничему не научил нас, кроме благодарности. Я стану плакать, убегу и полечу от вас.
Лишек. Постой, постой, любезный мой Еродий! Ныне не только не хулю отца твоего, но и благословляю и хвалю его. Ныне начало мне, как утру - зареть, так открываться, сколь великое дело есть благодарность! Сотвори милость, еще хоть мало побеседуй.
Еродий. О добродетельница моя! Пора мне за моим делом лететь.
Пишек. Друг мой сердечный! Я знаю, что отец твой, милосердная и благочестивая душа, не разгневается на это. '.Еродий, Чего же вы желаете?
Пишек. Еще об этом же хоть мало побеседуем.
Еродий. Станем же и мы ловить птицу тысячу лет.
Пишек. Что ты сказал?
Еродий. Вот что! Некий монах 1000 лет ловил прекраснейшую из всех птиц птицу.
Пишек,. Знал ли он, что уловит?
Еродий. Он знал, что ее вовек не уловит.
Пишек. Для чего ж себя пусто трудил?
Еродий. Как пусто, когда забавлялся? Люди забаву покупают. Забава есть лечение и оживотворение сердца.
Пишек. Вот разве чудная твоя потеха и дивная забава!
Еродий, Воистину чудная, дивная и прекраснейшая есть птица вечность.
Пишек. О! Когда вечность ловил, тогда не напрасно трудился. Верю, что она слаще меда. Поэтому великое дело есть сердце, если оно есть вечность.
Еродий. О любезная мать! Истину ты сказала. Сего только дара и единого блага слепая неблагодарность, не чувствуя за 1000 безделиц, всякий день ропщет на промысел вечного и тем опаляется. Обратись, окаянное сердце, и взгляни само на себя - и вдруг оживотворишься. Почему ты забыло себя? Кто откроет око твое? Кто воскресит память твою, блаженная бездна? Как воля твоя низвергла тебя в мрачную эту бездну, преобразив свет твой во тьму? Любезная мать, понимаете ли, откуда родится радуга?
Пишек. А скажи, пожалуйста, откуда? Я не знаю,
Еродий. Когда смотрит на себя в зеркало пречистых облачных вод солнце, тогда его лицо, являемое в облаках, есть радуга. Сердце человеческое, взирая на свою самую ипостась, воистину рождает предел обуреваний, который есть радостная оная дуга Ноева:
Прошли облака,
Радостна дуга сияет.
Прошла вся тоска,
Свет наш блистает.
Веселье сердечное есть чистый образ утра, когда миновал мрак и шум мирского ветра.
Дуга, прекрасная сиянием своим, как ты нынче потемнела? Утренняя заря пресветлая, как нынче с небес упала ты? Ау1 Низвергла тебя гордость, дочь бесчувственной неблагодарности, предпочевшая хобот больше головы, тень преходящую больше мамрийского дуба. Ибо что кто обожает, в то себя преображает. Удивительно, как сердце из вечного и светлого преображается н темное и сокрушенное, утвердившись из сокрушения плоти тела своего. Таков, если себе зол, кому добр будет? "Разума же праведник себе друг и стези свои посреди себя успокоит". Это есть истинное, блаженное самолюбие - иметь дома, внутри себя, все свое неукраденное добро, не надеяться же на пустые одежды и на наружные околицы плоти своей, от самого сердца, как тень от своего дуба, и как ветви от корня, и как одежда от носящего ее, зависящие. Бот тогда-то уже рождаегося нам из благодарности матери подобная дочь, по-эллински именуемая аитаркею (автаркия), то есть похваляемая и превозносимая, как сладчайший истинного блаженства плод, в первом Павловой письме к Тимофею, в стихе 6-м так: "Великое приобретение - быть благочестивым и довольным". Вот вам два голубиных крыла! Бот вам две зари! Две дочери благодарности - благочестие и довольство собой. "И полечу, и почию". Да запечатлеется же сия беседа славой отца моего сей: главное в воспитании есть: 1) благородить; 2) сохранить птенцу молодое здоровье 3) научить благодарности.
Пишек. Ба! На что же ты поднял крылья?
Еродий. Прощай, мать. Полечу от вас. Сердце мое меня осуждает, что не лечу за делом.
Пишек. По крайней мере поздоровайся с дочерями моими.
Еродий. Сделайте милость, избавьте меня от,
вашего закона.
Пишек. Мартушка моя поиграет тебе на лютне. Вертушка запоет или потанцует. Они чрезвычайно благородно воспитаны и в моде у господ. А Кузя и Кузурка любимы за красоту. Знаешь ли, что они песенки слагают? И веришь ли, что они в моде при дворе у мароккского владельца? Там сынок мой пажом. Недавно к своей родне прилетел оттуда попугай и сказал, что государь жаловал золотую табакерку...
Еродий. На что ему табакерка?
Пишек. Ха-ха-ха! На что? Наша ведь честь зависит, что никто удачней не подражает людям, как наш род. Носи и имей, хоть не нюхай. Знаешь, ли, как ему имя?
Еродий. Не знаю.
Пишек. Имя ему Пешок. Очень любезное дитя.
Еродий. Бога ради, отпустите меня!
Пишек. Куда забавен скакун! Как живое серебро, всеми суставами двигает. Принц любит его, целые часы с ним проводит, забавляясь.
Еродий. О сем его не ублажаю, не завидую. Прощайте!
Пишек. Постой, друг мой, постой! А о благом рождении не сказал ты мне ни слова? Так ли? О-о, полетел! Слушай, Вертушка! Что-то он, поднимаясь, кажется, сказал...
Вертушка. Он сказал, матушка сударыня, вот что: о благом рождении принести вам карту.
Пишек. А когда же то будет?
Еродий не лгут. Он в следующем месяце мае опять посетил сию госпожу. Принес о благом рождении свиток, но не мог ничем ее утешить: столь лютая терзала ее печаль. Никогда более жестоко не свирепеет печаль, как в то время, когда сердце наше, основав надежду свою на лживом море мира сего и на лжекамнях его, узрит наконец опроверженное гнездо свое и разоряющийся город ложного блаженства. Господин Пешок, перескакивая из окна на окно, упал на двор из горных чертогов, сокрушил ноги и отставлен от двора. Сверх того, старшие дочери начали бесчинствовать и хамским досаждением досаждать матери. Вскоре она умерла, дом же стал пуст. Тогда, как железо на воде, всплыла наверх правда, что сильней всего есть страх Божий и что благочестивая и самодовольная благодарность превосходит небо и землю.
Еродий, оплетая, повесил на цветущем финике лист сей:
СВИТОК О БЛАГОМ РОЖДЕНИИ ЧАД РАДИ БЛАГОЧЕСТИВЫХ СОСТРАСТНЫХ И ЗДРАВЫХ РОДИТЕЛЕЙ
Сей в первую и вторую луну, то естъ 6 квадру, Сей, изыдя из пиров и бесед священных. Узрев мертвеца или страшное зрелище, не сей. Зачавшей сверх не сей. Не в меру пьян не сей. Зачавшая да носит в мыслях и образах святых, И в беседах святых, чуждая страстных бурей, в тихом бесстрастии в зрении святых. Тогда сбудется: "И пройдет дух холода тонкого, и там Бог" (Книга Царств).
Потом аист вознесся вверх, воспевая малороссийскую песенку:
Соловеек, сваток, сваток!
Летал ли ты в садок, в садок?
Видел ли ты, как сеют мак:
Вот так, так! Сеют мак.
А ты, скворец, дурак...
Эту песенку мальчики, составив лик, или хор, или хоровод, домашние его певчие в увеселение пели святому блаженному епископу Иоасафу Горленко.
Аминь.

domain: UNDEFINED


text:
Написана в 1766 году для молодого шляхетства Харьковской губернии, а обновлена в 1780 году
ПРЕДИСЛОВИЕ
Благодарение блаженному Богу о том, что нужное сделал нетрудным, а трудное ненужным. Нет слаще для человека и нет нужнее, чем счастье; нет же ничего и легче этого. Благодарение блаженному Богу. Царствие Божье есть внутри нас. Счастье в сердце, сердце в любви, а любовь же в законе вечном. Это постоянное вёдро и незаходящее солнце, тьму сердечной бездны просвещающее. Благодарение блаженному Богу. Что было бы тогда, если бы счастье, пренужнейшее и любезнейшее для всех, зависело от места, от времени, от плоти и крови? Скажу яснее что было бы тогда, если бы счастье заключил Бог в Америке, или на Канарских островах, или в азиатском Иерусалиме, или в царских чертогах, или в соломоновском веке, или в богатствах, или в пустыне, или в чине, или в науках, или в здравии?.. Тогда бы и счастье наше и мы с ним были бы бедные. Кто б мог добраться к тем местам? Как можно родиться всем в одном каком-то времени? Как же и поместиться в одном чине и состоянии? Какое же то и счастье, утвержденное на песке плоти, на ограниченном месте и времени, на смертном одре человека? Не это ли есть трудное? Эй! Трудное и невозможное. Благодарение же блаженному Богу, что трудное сделал ненужным. Ныне же желаешь ли быть счастливым? Не ищи счастья за морем, не проси его у человека, не странствуй по планетам, не волочись по дворцам, не ползай по шару земному, не броди по Иерусалимам... Золотом можешь купить деревню, вещь трудную, как обходимую, а счастье, как необходимая необходимость, везде и всегда даруется. Воздух и солнце всегда с тобой, везде и даром; все же то, что бежит от тебя прочь, знай, что оно чуждо и не почитай за твое, все то странное есть и лишнее. Что же тебе нужды? Тем-то оно и трудное. Никогда бы не разлучилось с тобой, если бы было необходимое. Благодарение блаженному Богу. Счастье ни от небес, ни от земли не зависит. Скажи с Давидом: "Что мне есть на небе? И от тебя что захотеть на земле?" Что же есть для тебя нужное? То, что самое легкое. А что же есть легкое? О, друг мой, все трудное, и тяжелое, и горькое, и злое, и лживое есть. Однако что есть легкое? То, друг мой, что нужное. Что есть нужное? Нужное есть только одно: "Едино есть на потребу". Только одно есть для тебя нужное, одно же только и благое и легкое, а прочее все труд и болезнь. Что же есть одно единое? Бог. Вся тварь есть рухлядь, смесь, сволочь, сечь, лом, крушь, стечь, вздор, и плоть, и плетки... А то, что любезное и потребное, есть едино везде и всегда. Но едино все горстью своею и прах плоти твоей содержит. Благодарение же блаженному Богу за то, что все нас оставляет и все для нас трудное, кроме того, что потребное, любезное и единое. Многие телесные необходимости ожидают тебя, и не там счастье, а для сердца твоего одно нужно, и там Бог и счастье, недалеко оно. Близко есть. В сердце и в душе твоей. Б тот ковчег ведет и наша десятиглавная беседа, будто чрез десять дверей, а я желаю, чтобы душа твоя, как Ноева голубица, не обретши нигде покоя, возвратилась к сердцу своему, к тому, что почивает в сердце своем, чтобы сбылось Исайино: "Будут основания твои вечные родом родов, и назовешься созидателем оград, и пути твои посреди успокоишь". Сего желает Григорий, сын Саввы Сковороды. ТВЕРДЬ БЕСЕДЫ "Истина Господня пребывает вовеки". "Вовеки, Господи, слово твое пребывает". "Закон твое посреди чрева моего". "Слово плотью было и вселилось в нас". "Посреди вас? стоит, его же не знаете". ГЛАВА 1-я О БОГЕ Весь мир состоит из двух натур: одна - видимая, другая - невидимая. Видимая натура называется тварь, а невидимая - Бог. Сия невидимая натура, или Бог, всю тварь проницает и содержит; везде и всегда был, есть и будет. Например, тело человеческое видно, но проницающий и содержащий тело ум не виден. По сей причине у древних Бог назывался ум всемирный. Ему ж у них были разные имена, например: натура, бытие вещей, вечность, время, судьба, необходимость, фортуна и пр. А у христиан знатнейшие ему имена следующие: дух, Господь, царь, отец, ум, истина. Последние два имени кажутся свойственнее прочих, потому что ум вовсе не веществен, а истина вечным своим пребыванием совсем противна непостоянному веществу. Да и теперь, и в некоторой земле называется Бог Иштен. Что касается видимой натуры, то ей также не одно имя, например: вещество, или материя, земля, плоть, тень и пр. ГЛАВА 2-я О ВЕРЕ [ВСЕЛЕНСКОЙ] Как теперь мало кто разумеет Бога, так не удивительно, что и у древних часто публичной ошибкой почитали вещество за Бога и затем все свое богопочитание отдали в осмеяние. Однако же все века и народы всегда согласно верили в то, что есть тайная, по всему разлившаяся и всем владеющая сила. По сей причине для чести и памяти его по всему шару земному общенародно были всегда посвящаемы дома, да и теперь везде все то же. И хотя, например, подданный может ошибкой почесть камердинера вместо господина, однако ж о том никто не спорит, что есть над ним владелец, которого он, может статься, и в глаза не видывал. Подданный его есть всякий народ, и равно каждый признает пред ним рабство свое. Такова вера есть обща и проста. ГЛАВА 3-я О ПРОМЫСЛЕ ОБЩЕМ Блаженная натура, или дух, весь мир, будто машинистова хитрость часовую на башне машину, в движении содержит и, по примеру попечительного отца, сам бытием есть всякому созданию. Сам одушевляет, кормит, распоряжается, починяет, защищает и по своей же воле, которая всеобщим законом или уставом зовется, опять в грубую материю, или грязь обращает, а мы тое называем смертью. По сей причине разумная древность сравнила его с математиком или геометром, потому что непрестанно в пропорциях или размерах упражняется, вылепливая разные фигуры, например: травы, деревья, зверей и все прочее; а еврейские мудрецы уподобили его горшечнику. Сей промысел есть общий, потому что касается благоденствия всех тварей. ГЛАВА 4-я О ПРОМЫСЛЕ, ОСОБЕННОМ ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА Этот чистейший, всемирный, всех веков и народов всеобщий ум излил нам, как источник, все мудрости и художества, к проведению жизни нужные. Но ничем ему так не должен всякий народ, как тем, что он дал нам новую высочайшую свою премудрость, которая его есть портрет и печать. Она столько же превосходит все прочие разумные духи, или понятия, сколько наследник лучше служителей. Она весьма похожа на искуснейшую архитектурную симметрию, или модель, которая, по всему материалу нечувствительно простираясь, делает весь состав крепким и спокойным, все прочие приборы содержащим. Так слово в слово и она, по всем членам политического корпуса, из людей, не из камней состоящего, тайно разлившись, делает его твердым, мирным и благополучным. Если, например, какая-то фамилия, или город, или государство по такой модели основано и учреждено, в то время бывает она раем, небом, домом Божьим и пр. А если один человек создаст по ней житие свое, в то время бывает в ней страх Божий, святыня, благочестие и пр. И как в теле человеческом один ум, однако разно по рассуждению других частей действует, так и в упомянутых сожительствах, этой премудростью связанных, Бог через различные члены в пользу общего производит действия. Она во всех наших всякого рода делах и речах душа, польза и краса, а без нее все мертво и грустно. Родимся мы все без нее, но для нее. Кто к ней природней и охотней, тот благородней и острей, а чем больше кто с нею имеет участие, тем действительнейшее, но непонятное внутрь чувствует блаженство или удовольствие. От нее одной зависит особенный в созидании рода человеческого промысел. Она-то есть прекраснейшее лицо Божье которым он со временем, отпечатаясь в душе нашей, делает нас из диких и безобразных монстров, или уродов, людьми, то есть зверьками, к содружеству и к помянутым сожительствам годными, незлобивыми, воздержанными, великодушными и справедливыми. А если уже она вселилась в сердечные человеческие склонности, в то время точно есть то же самое, что в движении часовой машины темпо (tempo), то есть правильность и верность. И тогда-то бывает в душе непорочность и чистосердечие, как бы райский некий дух и вкус, пленяющий к дружелюбию. Она различит нас от зверей милосердием и справедливостью, а от скотов - воздержанием и разумом; и не иное что есть, как блаженнейшее лицо Божье, тайно на сердце написанное, сила и правило всех наших движений и дел. В то время сердце наше делается чистым источником благодеяний, несказанно душу веселящих; и тогда-то мы бываем истинными, по душе и по телу человеками, подобны годным для строения четырехугольным камням, с которых живей Божий дом составляется, в котором он особенно царствует милостью. Трудно неоцененное это сокровище проникнуть и приметить, а для одного этого любить и искать его нелегко. Но сколько она снаружи неказиста и презренна, столько внутри важна и великолепна, похожа на маленькое, например, смоковное зерно, в котором целое дерево с плодами закрылось, или на маленький простой камушек, в котором ужасный пожар затаился. Для оказалости намечали ее всегда признаками, и она, будто какой-то принц, имела свои портреты, печати и узлы, разные в разных веках и народах. Ее-то был узор, например, змей, повешенный на колу перед жидами. Ее герб - голубь с масличной в устах ветвью. Являлась она в образе льва и ягненка, а царский жезл был ее ж предметом и прочие.. Таилась она и под священными у них обрядами, например, под едением пасхи, под обрезанием и прочим. Закрывалась она, будто под разновидным маскарадом, и под гражданскими историями, например, под повестью о Исаве Иакове, о Сауле и Давиде, и пр., и одним тайным своим присутствием сделала те книги мудрыми. А в последовавшие уже времена показалась она в образе мужском, сделавшись богочеловеком. Каким же способом Божьим эта премудрость родилась от отца без матери и от девы без отца, как-то она воскресла и опять к своему отцу вознеслась и пр.? Пожалуйста, не любопытствуй. Имеются и в данной, как и в прочих науках, праздные тонкости, в которых одних может себе занять место та недействительная вера, которую называют умозрительною. Поступай и здесь так, как на опере, и довольствуйся тем, что глазам твоим представляется, а за ширмы и за хребет театра не заглядывай. Сделана эта завеса нарочно для худородных и склонных к любопытству сердец, потому что подлость чем в ближайшее знакомство входит, тем пуще к великим делам и персонам учтивость свою теряет. Зачем тебе спрашивать, например, о воскрешении мертвых, если и сам дар воскрешать мочь ничем не полезен бездельной душе - ни воскрешающей, ни воскрешаемой? От таких-то любопытников породились все расколы, суеверия и прочие язвы, которыми вся Европа беспокоится. Важнейшее дело Божье есть: одну беспутную душу оживотворить духом своих заповедей, чем из небытия произвести новый земной шар, населенный беззаконниками. Не тот верен государю, кто в тайности его вникнуть старается, но кто волю его усердно исполняет. Вечная сия премудрость Божья во всех веках и народах неумолчно продолжает речь свою, и она не иное что есть, как повсеместного естества Божьего невидимое лицо и живое слово, тайно ко всем нам внутрь гремящее. Но не.хотим слушать советов ее, один за лишением слуха, а самая большая часть - по несчастному упрямству, от худого зависящему воспитания, прислушивались к нетленному этому голосу премудрые люди, называемые у жидов пророками, и с глубочайшим опасением приказ тот исполняли. Она начало и конец всех книг пророческих; от нее, через нее и для нее все в них написано. По сей причине разные себе имена получила. Она называется образ Божий, слава, свет, слово, воскресение, жизнь, путь, правда, мир, судьба, оправдание, благодать, истина, сила Божья, имя Божье, воля Божья, камень веры, царство Божье и пр. А самые первейшие христиане назвали ее Христом, то есть царем, потому что одна она управляет к вечному и временному счастью все государства, всякие сожительства и каждого порознь. Да и, кроме того, у древних царственным называлось все, что верховным и главным почиталось. Предвидел было Авраам блаженный свет ее и, на ней утвердившись, сделался со всей фамилией справедливым, а с подданными благополучным. Однако она и прежде Авраама всегда у своих любителей жила. А Моисей, с невидимого образа Божьего будто план сняв, начертил его просто и грубо самонужнейшими линиями и, по нему основав жидовское общество, сделал последнее благополучным и победительным. Он по-тогдашнему написал было его на каменных досках и так сделал, что невидимая премудрость Божья, будто видимый и смертный человек, чувственным голосом ко всем нам речь свою имеет.