text:
Допущено к распространению
Издательским Советом
Русской Православной Церкви
No ИС 12-204-0272
От составителя
Подлинным гением военного искусства своего времени стал Александр Васильевич Суворов: великолепный тактик, разработчик новых способов ведения боя. Победитель в 60 битвах, непревзойденный мастер войны, не знавший поражений, он мог бы на равных сражаться с Наполеоном, если бы ему представился такой случай. Заслуги его перед Россией неоспоримы, и имя Суворова не забыто на протяжении нескольких столетий вплоть до наших дней. Суворов был не только талантливым полководцем, но обладал также широкими литературными и дипломатическими способностями. В данном сборнике генералиссимус предстает перед нами как разносторонняя личность: грозный и решительный воин, но также глубоко верующий и религиозный человек, сентиментальный и любящий отец, остроумный и веселый собеседник. Истинный патриот Отечества Суворов может с полным правом служить образцом для детей и юношества, которым данный сборник и адресуется.
Мы предлагаем вашему вниманию редкую исследовательскую работу Петра Николаевича Краснова "Суворов", вышедшую в 1900 году к 100-летней годовщине смерти фельдмаршала. Атаман Краснов был личностью неординарной, безусловно интересной и неоднозначно оцениваемой современниками и потомками. Как историческая фигура он уже занял свою нишу в истории России. Мы надеемся, что это замечательное произведение даст возможность читателям узнать Краснова с другой, не слишком известной стороны - как писателя, создателя множества интересных исторических и художественных произведений.
Помимо этого, в сборник вошли "День генералиссимуса Суворова" М.И. Пыляева, письма, афоризмы Суворова и некоторые истории из его жизни.
Что ты заводишь песнь военну
Флейте подобно, милый Снигирь?
С кем мы пойдем войной на Гиену?
Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?
Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?
Северны громы в гробе лежат.
Кто перед ратью будет, пылая,
Ездить на кляче, есть сухари;
В стуже и в зное меч закаляя,
Спать на соломе, бдеть до зари;
Тысячи воинств, стен и затворов
С горстью россиян все побеждать?
Быть везде первым в мужестве строгом,
Шутками зависть, злобу штыком,
Рок низлагать молитвой и Богом,
Скиптры давая, зваться рабом,
Доблестей быв страдалец единых,
Жить для царей, себя изнурять?
Нет теперь мужа в свете столь славна:
Полно петь песню военну, Снигирь!
Бранна музыка днесь не забавна,
Слышен отвсюду томный вой лир;
Львиного сердца, крыльев орлиных
Нет уже с нами! - что воевать?
Суворов
П.Н. Краснов
Предисловие автора
С необыкновенным вниманием весь мир в настоящее время следит за кровопролитной войной на юге Африки, где борются за самостоятельность буры с англичанами. Маленькое государство - Трансвааль - почти без войска защищается от многих тысяч прекрасно вооруженных английских солдат и одерживает над ними победы[1]. Буры побеждают потому, что их воины родились и выросли в походах и на войне, умеют хорошо стрелять и ездить верхом, английские же солдаты изнеженны, подготовлялись лишь для парадов и смотров, учились не тому, что нужно знать военному человеку.
Сто пятьдесят лет назад и наши войска были подобны английским - прекрасны по мундиру и плохи по обучению. Случись тогда серьезная война - и тяжело пришлось бы нашему солдату. Тогда, сто с лишним лет назад, в царствование дочери Петра Великого Елизаветы Петровны, и потом, при императоре Петре III и в первые годы царствования императрицы Екатерины II, солдаты были как куклы. Первым делом учили солдата убирать себе в косицу и пудрить волосы да щегольски одеваться. На маршировки, чтобы солдаты не гнули ног, им подвязывали под колени лубки. Если такой солдат падал, то он сам, без посторонней помощи, и встать не мог. В некоторых полках для обучения солдат прямо держаться их завинчивали на несколько часов в особый станок. Обращались с солдатами грубо и жестоко. Палка от зари до зари гуляла по солдатским спинам. Исправным унтер-офицером и офицером считался тот, кто более дрался. От солдата требовали, чтобы он был весь вытянут, чтобы оружие его блестело. Тесак, как огонь, горит, а самый нож его заржавел, ружье начищено, словно оно серебряное, а стрелять из него нельзя. На параде такое войско выглядит прекрасно, но на войне оно никуда не годится. Стянутые солдаты не могут переходить большие расстояния, а стрельба их не приносит неприятелю вреда.
А между тем это были годы, когда Россия устраивалась. Нам предстояло покорить Кавказ, отнять у крымского хана Крым, не раз померяться силами с турками да прибрать к своим рукам Польшу, к которой подбирались австрийцы и немцы. Для этого нужно было хорошо обученное войско, способное для войны. Нужны были солдаты, умеющие стрелять, делать большие переходы с места на место, не уставая, потому что железных дорог тогда и в помине не было. Такие солдаты всегда дороги, и теперь англичане очень бы желали иметь человека, который сумел бы обучить их войско так, как обучено наше. И тогда нужно было, чтобы кто-нибудь показал, чему нужно учить солдата, чтобы он был храбр на войне и умел побеждать.
И такой человек у нас на Руси нашелся. В среде русских военных людей появился генерал, который говаривал, что в мирное время надо солдата учить тому, что потребуется от него на войне, и сам так и учил солдат.
Солдаты полюбили его, поняли его нехитрую "науку побеждать" и вместе с ним ходили добывать русскую славу. Он покорил Польшу, брал у турок неприступные крепости и, наконец, позднею осенью с боем перешел крутые и высокие горы в Италии. Он учил солдат так верно и просто, что вот сто лет прошло с тех пор, мундиры, ружья, сабли много раз изменились, стали лучше, а нет-нет, обучая солдат, мы вспомним, как он учил. Он умер сто лет назад. Но душа его, его учение, русское сердце его живы в нашем войске и в русском народе и сейчас. И когда хотим мы похвалить молодцов-солдат за молодецкий переход, за меткую стрельбу, мы говорим: "Суворовские чудо-богатыри!", "Эка суворовский переход отмахали", "По-суворовски дрались!"... Говорим так потому, что этого человека, научившего наших солдат победам, воевавшего за славу России, звали Александром Васильевичем Суворовым.
Суворов мальчик и солдат
Александр Васильевич Суворов родился в 1730 году в семье русского генерала Василия Ивановича Суворова. Мы не знаем точно, где он родился. Одни говорят, что в Москве, другие называют его родиною Финляндию. Мальчиком он был хил и слаб и не отличался крепким здоровьем. Отец не готовил его в военную службу. Но еще ребенком маленький Суворов любил читать про давнишние войны, любил рассказы о сражениях и усердно занимался военными науками. Отец не мешал ему в его занятиях, но не придавал им никакого значения. Однажды к нему зашел его приятель, старый генерал Ганнибал. Дело было в деревне.
- Ну, что Саша? - спросил Ганнибал отца Суворова.
- И не говори мне про него, - с досадой ответил старик, - просто не знаю, что из него выйдет. Все сидит за книгами, читает, пишет, бредит солдатами... А какой он солдат! Сам посуди. Маленький, тощий...
- А надо посмотреть его, - сказал Ганнибал и прошел в классную маленького Суворова.
Ганнибал был боевым генералом. Он помнил походы Петра Великого, в которых и сам принимал участие.
Он обласкал мальчика, и Александр показал ему свои чертежи и книги. А книги были не по летам серьезные. Ганнибал разговорился с Суворовым и увидел, что мальчик отлично понимал все, что читал, и мечтал стать военным. Задумчивый вернулся старый генерал к отцу Суворова и по душам переговорил с ним. Этот разговор решил участь Александра - он поступил на военную службу.
В те времена на службу записывали детей в двух-трехлетнем возрасте. Они считались солдатами в полках, но, конечно, не служили, а жили у родителей.
А между тем им шли чины, и к тому времени, как они подрастали, они были уже офицерами, не зная солдатского житья. Но Суворов служил не так. Пятнадцатилетним юношей он поступил рядовым в Семеновский полк и добросовестно потянул солдатскую лямку.
Он никогда не нанимал за себя солдат, но все делал сам. Сам чистил себе платье и оружие и особенно занимался ружьем, которое называл своею женой. Солдатская наука далась ему легко. И особенно он любил караульную службу, потому что в карауле солдат как на войне - жизнью своей отвечает за свой пост и может в случае нужды употребить в дело оружие. И когда приходилось ему стоять на часах, он твердо помнил свои обязанности и не зевал по сторонам.
Случилось ему однажды стоять на часах у Монплезира в Петергофе. Как раз в это время по парку гуляла императрица Елизавета Петровна. Молодцом отошел к своей будке мальчик-солдат и лихо отчеканил "на караул". Императрице понравился бравый часовой, она подошла к Суворову и спросила, как его зовут.
- Александр Суворов, Ваше Императорское Величество, - бойко ответил Суворов.
- Не Василия Ивановича ли сын? - спросила императрица, знавшая отца Суворова.
- Его самого, Ваше Императорское Величество, - ответил молодой солдат, бойко держа ружье перед собой.
- Молодец сын у Василия Ивановича, - проговорила императрица, - на вот тебе рубль от меня на память.
- Покорно благодарю Ваше Императорское Величество, - твердо проговорил юноша, - но взять рубля не могу. Часовому запрещено принимать от кого бы то ни было подарки.
- Молодец, - сказала государыня, - знаешь службу, - потрепала Суворова по щеке и пожаловала поцеловать свою руку. - Я положу рубль здесь на земле, - прибавила она, - как сменишься - так возьми.
Рубль этот Суворов хранил всю свою жизнь.
Девять лет провел Суворов в Семеновском полку в солдатском звании. Он последовательно производился в капралы, что теперь соответствует ефрейтору, потом в подпрапорщики, затем в сержанты, и, наконец, 15 апреля 1754 года был произведен в офицеры.
Но эти девять лет солдатской службы не прошли для Суворова понапрасну. Он полюбил солдат, и солдаты полюбили его. Он научился говорить таким простым языком, что самую мудреную штуку мог легко и быстро объяснить самому непонятливому солдату.
И офицером он не бросал своих занятий - он старался большему научиться, больше узнать...
Так постепенно в мирные годы накоплял Суворов знания, чтобы воспользоваться ими на войне.
Первый поход
Рядом с Россией, к западу, лежат немецкие земли. Теперь это громадное государство - Германская империя, а тогда это было маленькое Прусское королевство. Королевством этим правил король Фридрих Великий. Он всю жизнь свою провел в войнах, защищая и расширяя свое маленькое государство.
Фридрих II Великий
Против него составился союз, к которому примкнула и Россия. Война тянулась семь лет. Наши полководцы не были решительны и потому не подавались далеко в глубь страны и не рисковали сильно наступать на пруссаков. Очень хотелось Суворову попасть на войну, но долгое время ему это не удавалось. Наконец в 1759 году он был назначен дежурным при генерале Ферморе, который командовал русскими войсками. Здесь Суворов не раз получал в командование конные полки. С конными солдатами он смело подступал к неприятелю, узнавал, где и сколько находится пруссаков, и нападал на них.
Он участвовал во всех набегах наших войск, а в 1760 году ходил на столицу Пруссии - Берлин, который был занят нашими войсками.
В Берлине казаки захватили красивого мальчика. Суворов увидал его и пожалел. Он взял его к себе, заботился о нем во время похода, а когда его полк был расквартирован, он расспросил мальчика, где живут его родители, и, узнав, что у него есть только мать, написал ей следующее шутливое письмо: "Любезнейшая маменька, ваш маленький сынок у меня в безопасности. Если вы захотите оставить его у меня, то он ни в чем не будет терпеть недостатка, и я буду заботиться о нем, как о собственном сыне. Если же желаете взять его к себе, то можете получить его здесь или напишите мне, куда его выслать". Обрадованная мать, сильно беспокоившаяся о своем сыне, поспешила приехать за ним. Три года провел Суворов на войне. Начальство его узнало и полюбило, ему давали под конец серьезные поручения, и Суворов всегда их лихо исполнял. Но на войне Суворов убедился в том, что наши солдаты обучены не так, как следует, и что для войны нужно обучать солдат иначе. И вот 6 апреля 1763 года тридцатитрехлетний полковник Суворов получил в командование сначала Астраханский, а потом Суздальский пехотный полк. Полк стоял недалеко от Петербурга, в Новой Ладоге. Солдаты тогда служили в полку всю свою жизнь. Молодыми рекрутами поступали они на военную службу, а уходили седыми, дряхлыми стариками. Ружья были кремневые, заряжаемые с дула. Нужно было насыпать в дуло порох, забить шомполом пулю, потом подсыпать пороху под кремень у курка, и тогда только можно было стрелять. Поэтому много стрелять было нельзя, да и пуля летела не далеко - шагов на сто, не больше. Солдат больше обучали палкой и мало толковали им, что и для чего нужно делать. При полку было много солдатских и дворянских детей, которые бродили без присмотра, ничему не обучаясь.
Живо принялся Суворов воспитывать свой полк. Он построил школу для детей, а на пустыре перед казармами развел сад. Обучать солдат он приказал толково, и сам, постоянно бывая на учениях, всегда повторял: "Первое - храбрость". Стрельба из ружей не могла быть хороша, а потому Суворов и говаривал: "Пуля - дура, штык - молодец". А больше всего он заботился, чтобы у каждого солдата своя голова была на плечах, чтобы мог он делать все с пониманием. И не любил же он, когда на его вопросы ему отвечали: "Не могу знать". "От немогузнайки - большой вред", - говаривал он. Бывало, выведет он свой полк на учения.
Начнет делать повороты, потом поводит маршировкой, поучит скорому заряжению и вдруг ударит одной частью на другую в штыки. А сам бегает, мечется. Он все видит, все знает. Он и полковник, он и ефрейтор, он сейчас заметит, где что не так, и поправит. Или начнет делать марш. "Скорее, скорее!" - кричит он солдатам. Шаг становится бойчее. "Молодцами - чудо-богатыри! А ну, хватите-ка песню!" С веселою песнью шибко идут солдаты. Суворов сворачивает их с дороги, идут по пашне, вот захлюпало под ногами болото, впереди река. Никто не знает, какая ее глубина. Но Суворов вошел первый в воду, и пошли за ним его суздальцы, высоко поднимая ружья над головами. Промокли насквозь. Надо согреться. "Бегом, - кричит Суворов, - вон видите монастырские стены, - там наш неприятель. На приступ! Ура!"... Громко закричали суздальцы "ура" и вихрем налетели на стены. Но стены крутые, высокие. Солдаты не знают, как на них влезть. А Суворов уже тут как тут, он первый среди них. "Подсобляй один другому - вот так", - и стен как не бывало. Сколько отмахали в этот день! Да верст шестьдесят! Пора подумать об отдыхе. Где тут отдых! Только заснули, загремел барабан, поднялась ночная тревога, ночью прошли по другой дороге домой. Устали, измучились, зато узнали, как бывает на войне, и убедились, что с Суворовым и война не страшна.
Солдаты его скоро полюбили. Он всегда был среди них. А войдет кто-нибудь к нему на квартиру и что найдет? На полу насыпано сено, на сене подушки и солдатская шинель - это постель Суворова. А ел он то же, что ели солдаты. Вставал до зари и весь день занимался. Дела было много. Нужно было и солдат обучать, и писать для них наставления. Зато не страшна была суздальцам война - они знали, как им быть на войне, знали, что бывает в походе и как надо и ноги беречь, и сухари сберегать на черный день. И не напрасно они изучили все это. Скоро настало время им показать свое суворовское обучение - Россия начала войну с поляками.
В Польше и в Турции. Взятие Туртукая
В те времена Польша еще не составляла части Русского государства, в ней был свой король, и управлялась она самостоятельно. Однако поляки были между собой не в ладах и не очень почитали своего короля. Нашлись среди них люди, которые захотели возвысить Польшу и унизить Россию, поднялась смута, и поляки напали на русские войска.
Вся Польша покрыта лесом и болотами. Через лес идут небольшие дороги. Неприятель собрался повсюду, каждая деревня, каждый густой лес скрывали в себе поляков. Чтобы разбить их, нужно было действовать быстро и решительно. А такие действия больше всего были по душе Суворову.
Суворов был назначен со своим полком в поход против поляков. Путь в 850 верст от Новой Ладоги до Польши он прошел в 30 дней и подошел к границе. Кругом были мятежники. Суворова вызвали в Варшаву. Он посадил пехоту на повозки и быстро явился к генералу Веймарну, который начальствовал над русскими войсками, бывшими в Польше.
Фельдмаршал Суворов
Поляков было гораздо больше, чем русских, но они действовали недружно, отдельными отрядами. Солдаты их были плохо обучены военному делу. В Варшаве опасались, что поляки нападут на город, слухи об их шайке носились в народе. Генерал Веймарн призвал к себе Суворова и приказал ему разведать, где находятся эти шайки.
Суворов взял своих суздальцев, присоединил к ним нескольких казаков и пошел рыскать по Польше. В иной день больше ста верст пройдут, ночи не проспят, а наткнутся на поляков, и больше ли их, меньше, Суворов всегда разобьет. Его суздальцы были обучены меткой стрельбе. Суворов все им говаривал: "Береги пулю на три дня, а иногда и на целую кампанию, когда негде взять. Стреляй редко, да метко, штыком коли крепко... Мы стреляем цельно, у нас пропадает тридцатая пуля..."
Всюду и везде в этих поисках он был впереди своих солдат: не раз он подвергал свою жизнь опасностям. Так, глухой осенью на железной лодке, называемой понтоном, переправлялся он через Вислу.
Погода была холодная, сильный ветер дул над рекой. Суворов по неосторожности упал с понтона. Его долго не могли вытащить, наконец одному из солдат удалось схватить его за волосы и вытащить из воды. Но, карабкаясь в понтон, Суворов сильно ударился грудью о борт и лишился чувств, кровь пошла у него горлом. Несколько месяцев Суворов хворал, но дела своего не покидал, и с весны опять носился со своим отрядом, разбивая маленькие шайки мятежников. Один раз за 17 суток прошел со своим отрядом 700 верст, да притом так, что двух суток не проходило без боя. Все восхищались его быстротою, но Суворов скромно отвечал: "Это еще что, римляне двигались шибче, прочтите Цезаря..."
Два года с лишним провел Суворов, носясь по Польше и поражая поляков. Но эта война его не удовлетворяла. Ему хотелось идти воевать с хорошо обученными и стойкими войсками, поляки же сражались не храбро. Он мечтал сразиться с турками, которые в это время воевали с нами. Турки были весьма искусны в защите крепостей, и брать их крепости нужно было умеючи. Суворов просился на эту войну, и желание его было исполнено. В мае месяце 1773 года он был назначен в турецкую действующую армию. Силы турок были громадны, наши же войска, бывшие под командой Румянцева, были немногочисленны и никак не могли переправиться через Дунай. Румянцев решил начать войну рядом мелких нападений на турок и приказал Суворову взять небольшую крепость Туртукай, лежавшую на турецкой стороне.
Суворов, прибыв к войскам, бывшим близ Туртукая, убедился, что их слишком мало и притом войска были больше конные, неспособные для атаки крепостей. Суворов настойчиво просил подкреплений, но подкреплений ему не давали. Тогда он решился атаковать Туртукай с тем, что у него было.
Он сам выехал в передовые войска и осматривал, как лучше повести атаку на крепость. Устав на этой разводке, он поздней ночью завернулся в шинель и, привязав лошадь подле, заснул на холме, вблизи от турок. Его разбудил конский топот. Светало. В туманной дали виднелись дома и мечети Туртукая. Там гарцевали турецкие наездники. Часть их с поднятыми над головами саблями неслась к спящему Суворову. Он едва успел вскочить на лошадь и ускакать от турок.
День, который провел Суворов под турецким городом, не прошел без пользы. Он знал теперь, что турок в лагере было до четырех тысяч, и понимал, что слабый русский отряд не может взять Туртукай. Но взять было нужно. Этого требовал Румянцев. Для славы русского оружия было необходимо хорошенько проучить турок. Целый день Суворов беспокоится о том, что у него мало войск, что пехоты не хватает. Он спешивает часть кавалеристов и учит их сражаться по-пехотному. Штурм города он решает произвести ночью. Как только стемнело, он посадил 600 человек бывшей у него пехоты на 17 лодок и поплыл через Дунай. Турки заметили движение русских и открыли по ним огонь. Суворов разделил свои войска на три части и ударил сам с передней на турецкую батарею. Подле него разорвалась граната, и осколком ударило в бок, но он не покинул своего места.
Он ехал впереди всех и ободрял солдат словами: "Стрелки, - кричал он, - очищай колонны! Стреляй по головам! Колонны, лети через стены на вал! Отворяй ворота коннице! Неприятель бежит в город, его пушки обороти по нем. Стреляй сильно в улицы, бомбардируй живо! Недосуг за этим ходить! Спускайся в город, режь неприятеля на улицах! Конница, руби! В дома не ходи, бей на площадях. Штурмуй, где неприятель засел, занимай площадь! Неприятель сдался - пощада! Стена занята - на добычу!.."
Повелительно звучали эти слова в ночной мгле, и солдаты, прислушиваясь к голосу своего любимого генерала, показывали чудеса храбрости. Туртукай был взят. Сам Суворов был поражен этой удачей.
"Слава Богу, слава вам, Туртукай взят, и мы там", - писал он в донесении к командующему войсками Румянцеву.
Екатерина II
Но ему недешево далась победа. Раненый бок ныл и болел, ко всему этому присоединилась лихорадка. Он уехал в ближайший город лечиться, но, узнав, что начинаются опять дела и он нужен для новых атак, он вернулся к войскам, хотя ездить верхом не мог. Два солдата водили его под руки в бой, приказания он отдавал тихим голосом офицеру, и тот командовал за него войсками. Но силен был дух в нем. Он помогал преодолевать болезнь и слабость. В конце боя Суворов уже сидел на лошади и направлял войска, куда нужно. Где был Суворов, там была победа, и слава его начинала расти. Никому не известный офицер, он дослужился до видного положения и скоро стал известен императрице Екатерине II...
Усмирение пугачевского бунта. Как Суворов учил солдат
В это время в Заволжском крае появился донской казак Емельян Пугачев. Он называл себя мнимоумершим императором Петром III. К нему стали приставать злоумышленники, и в скором времени по всему Заволжью поднялся мятеж. Разбойники нападали на помещичьи усадьбы, жгли их, вешали хозяев, а крестьян, которые не соглашались идти с ними разбойничать, заковывали в цепи. Мятеж дошел до такой степени, что нужно было посылать войска. Войска эти должны были двигаться весьма быстро, чтобы настичь мятежников и поймать самого Пугачева. Вот тут-то и вспомнили про Суворова.
Быстро собрался Суворов в путь и налегке примчался на Волгу. Пугачев, уже раньше расстроенный русскими войсками, под командой Михельсона, ушел за Волгу. Но это не остановило Суворова. С небольшим отрядом переправился он в киргизские степи и бросился в погоню за Пугачевым. У его солдат не было хлеба - Суворов приказал убить быков, посолить и засушить их мясо на огне и заменять им хлеб. Он шел днем и ночью. Шел без дорог. Днем определяли путь по солнцу, ночью шли по звездам. Но как ни торопился Суворов, нагнать Пугачева ему не удалось. Он был в 50 верстах от ночлега разбойников, когда узнал, что товарищи Пугачева изменили ему и, связав, выдали его полковнику Симонову. Суворов нашел его в цепях. Он приказал сделать громадную клетку и в этой клетке на крестьянской подводе повез Пугачева. Но разбойник очень волновался в клетке, тогда пришлось его посадить вместе с 12-летним сыном его на телегу и везти, связанного по рукам и по ногам. Суворов неотлучно находился при этой телеге и стерег разбойника, так как у Пугачева были товарищи, которые могли его освободить.
Неутомимость Суворова была выше сил человеческих, и начальство его не оставило. Теперь всюду, где нужны были решительность и быстрота, вызывали Суворова. Его послали усмирять башкиров, волновавшихся на юге, ему давали все трудные поручения, связанные с большими передвижениями.
Но южный край был умиротворен, и Суворову нечего было делать там, а без дела он скучал и просил, чтобы ему опять дали солдат в командование.
Наконец в 1786 году он получил в командование войска, расположенные в Кременчуге. Он опять сошелся с солдатами, которых любил больше всего, и опять стал готовить их для войны.
Он заботился и об одежде, и о выучке солдат, и дивизия его представилась императрице в образцовом порядке. Императрица обратила внимание и на небольшого седого уже генерала, который ею командовал. Но еще негде было развернуться Суворову во всей его славе. Ему нужны были войны.
Как легко кажется на первый взгляд - быть генералом и командовать войсками! А между тем военное дело - едва ли не самое трудное. В пылу боя, когда кругом падают убитые и раненые, взрываются гранаты и свищут пули, нужно отдавать приказания и угадывать, куда хочет кинуться противник или где он ослабел. Нужно приучить солдат к своему голосу, нужно заставить их так полюбить себя, чтобы они всюду шли по одному приказанию. Когда все волнуются и бегут, когда кругом льется ручьями кровь, надо говорить так спокойно, как будто бы это было в хорошем саду в ясную погоду и далеко от войны. А это не легко дается. Не всякий бывает спокоен в решительные минуты, не всякий может успокоить солдат.
Суворов мог это сделать. Он не боялся смерти, он был храбр. Солдаты любили его и верили в него, и учил он их так, что ни большие переходы, ни турецкие пули не казались им страшны. Задумаются солдаты, а он станет шутить с ними, споет им песню, заговорит о родной деревне, глядишь - и незаметно под шутки своего генерала солдаты отмахают верст десять и не устанут.
Другой раз на походе присядет Суворов к солдатскому котлу поесть с солдатами их щей и каши, да еще и похвалит. "Помилуй Бог, - скажет он, - как хорошо!"
И от похвалы этой солдатам покажется, что и действительно хороши их щи и вкусна их каша, и веселее станет им на привале.
С такими солдатами, которые любят и верят своему генералу, можно делать прямо чудеса, да Суворов и делал их, особенно на второй войне с турками, когда он командовал уже целым отрядом войск.
Суворов защищает Кинбурн от турок
Турки не исполняли договоров, заключенных после первой войны, той самой, в которой Суворов отличился взятием Туртукая. Были турки недовольны и тем, что русские заняли Крым и приблизились к Черному морю, которое омывает и турецкую землю. К тому же они знали, что русские к войне не готовы, и им казалось, что теперь победа будет на их стороне. У турок были хорошие мачтовые корабли, на которых они могли подплыть к русской земле, мы же почти не имели здесь кораблей. На самом берегу моря, на длинной косе, у устьев Днепра лежала крепость Кинбурн. Она была плохо выстроена, стены ее можно было легко перелезть, а между тем для нас она имела громадное значение.
Она близко подходила к важной турецкой крепости Очакову, и потому туркам очень хотелось овладеть Кинбурном.
Войсками, расположенными в Кинбурне, командовал Суворов. Ему некогда было их обучать, он все время был занят постройками укреплений, подвозил пушки, устраивал валы, из-за которых было бы удобно обстреливать турок.
А турки не дремали. Осенью 1787 года они подошли на множестве больших кораблей к Кинбурну и стали его обстреливать. Русские корабли были небольшие и потому не могли помешать туркам приблизиться к нашей крепости.
Первого октября на заре турки усилили свой огонь с кораблей и начали подходить к Кинбуриской косе с двух сторон. Суворов по случаю праздника Покрова Пресвятой Богородицы вместе со всеми офицерами находился в церкви. Между тем турки начали высаживаться с кораблей на косу и собираться верстах в двенадцати от крепости. Оттуда прискакал казак и доложил адъютанту Суворова, что турки показались на берегу. В страшной тревоге адъютант пошел к Суворову и сказал об этом ему.
- Отнюдь не стрелять ни из пушек, ни из ружей и ничем не препятствовать высадке турок, - сказал Суворов и продолжал молиться.
Но не прошло и часа, обедня приближалась к моменту выноса Святых Даров, как Суворову снова доложили, что турок собралась громадная сила, что они для укрытия своего роют ровики, а в море вбили сваи, за которыми могут укрыться.
- Их уже много повылезло, - шепотом доложил Суворову адъютант.
- Ничего, пускай все вылезут, - ответил Суворов и достоял обедню до конца.
Солдаты, которые раньше волновались, видя собиравшихся турок, начали успокаиваться. "Видно, не страшно, коли он не волнуется, - говорили в рядах. - Чего бояться! Слышь, сказывал "пускай все повылезут", а там мы им знатно насыплем..." И каждый солдат получал уверенность, что хотя турок и много, но с Суворовым они их побьют...
Между тем к полудню турки "все повылезли". На глазах у русских они по своему обряду помолились, совершили, как то у них принято, омовение и пошли к крепости.
В суровом молчании, выстроенные в две линии, стояли русские солдаты, ожидая сигнала для боя. Турки подходили ближе и ближе. Уже можно было рассмотреть их свирепые лица, видны были чалмы офицеров, блестящие сабли и ружья. Они были в 200 шагах от крепости, когда в третьем часу дня, по приказу Суворова, был дан знак - залп из всех орудий крепости. И пошла пальба из ружей, вместе с тем казаки налетели на турецкие передовые части и всех их покололи пиками, за ними со штыками наперевес бежал Орловский полк. Он насел на турок, выбил их из их окопов и погнал в узкое место косы. За орловцами двинулась и вторая линия. Но турок было много. Так много, что вскоре от Орловского полка почти ничего не осталось, а вторая линия наша дрогнула и побежала. Не побежал только Суворов и остался один перед турками. Он был в передних рядах, пеший, и сильно устал. Тут он увидал двух турок, которые спорили из-за лошади. Зная, что у турок лошадей не было, он принял их за своих солдат и крикнул им: "Эй вы, ребятушки, дайте Суворову лошадь!"
Турки, услыхав оклик на русском языке, с несколькими солдатами кинулись на Суворова. По счастью, голос Суворова был услышан солдатом Новиковым, он побежал на выручку, одного турка заколол, другого застрелил, а остальные, испугавшись такой скорой расправы, обратились в бегство.
Е. Риппенгаузен. Сражение при Кинбурне 1 октября 1787 года. 1795 г.
Между тем это заметили наши отступавшие гренадеры. Кто-то из них крикнул: "Братцы, генерал остался впереди!", и гренадеры снова бросились на турок. Но турки, как разъяренные тигры, кидались на русских. Суворов был ранен картечью в бок, пониже сердца, и лишился чувств. И лежа на песке в полузабытьи, он видел странные картины: русские солдаты убегали от турок, и бой снова грозил окончиться удачей для неприятеля.
Тяжко было Суворову. Рана его мучила. Сил не было подняться, а тут еще больно было видеть, что турецкая сила одолевала наших. Но Бог дал ему крепость - он не сомневался в победе. Из Кинбурна, отовсюду, откуда только можно было собрать солдат, он набрал свежие полки, пришла конная батарея, и русские солдаты в третий раз бросились на турок. Обе стороны ожесточились.
Солнце спускалось к закату, и красные лучи его играли на лужах крови и кровью залитой земле. Турок загнали на узкое место, не шире полуверсты, и тут наша артиллерия громила их выстрелами. У некоторых солдат уже не было патронов, и они работали штыками. Турки бросились в море и скрывались в воде за бревнами. Наступила страшная ночь. Кинбурн был спасен. Суворов в конце боя был вторично ранен пулей в шею. Он был весьма поражен храбростью и упорством турок.
"Какие молодцы - я с такими еще не дрался", - писал он главнокомандующему нашими войсками Потемкину.
Победа была очень важная. Турки убедились, что русские шутить не любят. Императрица Екатерина II была весьма довольна подвигом Суворова и послала ему собственноручно написанное письмо, наградила его Анненской лентой, а всем офицерам и солдатам прислала ордена.
Но, сражаясь с солдатами под Кинбурном, Суворов убедился, что они не были обучены по-суворовски, и вот, воспользовавшись маленьким затишьем, он принялся готовить свои войска для необычайных подвигов.
Артиллерии приказал он учиться скоро заряжать пушки, а стрелять редко да метко. Пехоте учиться стрелять без промаха. "Пехоте, - говорил Суворов, - стрелять реже, но весьма цельно, каждому выбирая себе противника, а не стрелять просто в толпу. А при всяком случае наивреднее неприятелю страшный наш штык, которым наши солдаты исправнее всех в свете работают. Кавалерийское оружие - сабля. Лошадей приучать к блеску оружия и крику; каждый солдат должен уметь сильно рубить на карьере..." Так учил Суворов солдат, а сам медленно оправлялся от полученных им ран.
Победа Суворова над турками под Рымником
Обучение Суворова пригодилось. Осенью 1789 года Суворов должен был действовать вместе с австрийскими войсками. Австрийцы, узнав о победах русских над турками, заключили с нами союз и решили бить турок совместно. Одною частью австрийских войск командовал принц Кобург, нашими войсками - Суворов. Австрийцы любили действовать медленно. Сначала подумают, потом начертят, потом напишут, а как подойдет время действовать - все и напутают. У них писано - хорошая погода и реки мелкие, а на деле дождь как из ведра, реки надулись и переправ нет. Суворов этого не любил. Ему все хотелось вперед. Он был русский человек - храбрый, решительный, любил брать нахрапом. Жутко было первое время австрийцам с таким генералом. Да как побили они турок под Фокшанами и при том неожиданно для себя убедились, что Суворов поумней их будет в военном деле, и Кобург с большим уважением стал относиться к Суворову и хотя был и старше его чином, но во всем его слушался.
В сентябре русское войско подошло к реке Серет и тут от разных людей узнало, что главнокомандующий турецкой армией великий визирь со всеми силами стоит у Рымника. Суворов решил атаковать его. Австрийцы были далеко, нужно было с ними скорее соединиться. И вот темною ночью под проливным дождем пошел Суворов со своими солдатами. Он решил поспеть или умереть. Тяжело было идти нашим войскам. Глинистые дороги размокли, ноги скользили, солдаты падали, вставали и снова шли. Наступил день, а погода становилась хуже и хуже. К полудню прошли 25 верст и подошли к тому месту, где должен был быть наведен австрийцами мост. Но моста не было. Он был наведен в 15 верстах дальше. Пошли туда. А дождь лил как из ведра. Дорога обратилась в болото, река вздулась и бурлила. Наступил вечер, когда наконец подошли к мосту. Часть войск переправилась на другую сторону, но вдруг сердитой рекой мост был поломан. С большими трудами его починили и с рассветом пошли дальше. Буря пронеслась, показалось солнце. Оно пригрело солдат, и они повеселели. Прошли при хорошей погоде еще 20 верст и стали на отдых. Надо было дать оправиться солдатам. У всех опухли ноги, все еле двигались, почти не говорили. Тяжелее всех было, однако, Суворову. Он и устал не меньше солдат, но сильнее усталости говорило в нем чувство, что отдыхать нельзя, что нужно торопиться.
Рано утром 10 сентября наши войска подошли к австрийцам, которые были измучены ожиданием в виду турецких войск.
Крепко обнялся Суворов с Кобургом и потащил его к себе на копну сена...
- Атаковать! Атаковать турок надо сейчас, - быстро заговорил он. - Если мы не атакуем их сию же минуту, они усилятся еще больше.
- Нельзя атаковать нам, - сказал Кобург, - турок вчетверо больше, чем нас.
- Вот потому-то и надо атаковать немедленно, сию минуту, сию секунду, - сказал Суворов. - Они не ждут нас, они не знают, что мы так близко. Помилуй Бог - теперь победа!
- Э, полноте, - проговорил Кобург, - вы не знаете, сколько здесь турок. Их очень, очень много!
- Все же их не столько, чтобы заслонить солнце, - усмехаясь, возразил Суворов.
- Ваши войска изнурены этим большим походом, позиция неприятеля сильно укреплена - я не рискую...
Суворов приводил ему доказательства, что только теперь атака и возможна, что победа над великим визирем прекратит самую войну...
Кобург не слушал его и только повторял: "Я не рискую..."
Наконец Суворов рассердился. Он вскочил с сена, на котором лежал, и воскликнул:
- Если вы не согласны со мной, что теперь самое время для атаки, то я атакую турок с одними русскими войсками, и надеюсь, что победа останется за мною!
Кобург обиделся. Ему показалось, что Суворов сомневается в его храбрости и храбрости австрийских войск.
- Хорошо! - сердито сказал он. - Мы атакуем!
Едва только солнце зашло за горы, войска тронулись к турецкому лагерю. Ночь была безлунная, но звезды мерцали на небе и чуть освещали путь. Шли тихо, сигналов не подавали, команды произносили вполголоса. Прошли 14 верст, никем не замеченные, переправились вброд через реку Рымну и стали подходить к турецкому лагерю.
Турки не ждали, что союзники посмеют на них напасть. Они не верили, что Суворов, который был так далеко от австрийцев, мог с ними соединиться. На рассвете внезапно показался турецкий лагерь. Турки, как только увидали русских, подняли по ним пальбу из своих пушек. В то же время турецкая конница села на лошадей и, сверкая кривыми саблями, ятаганами, понеслась на русскую пехоту. В передних линиях произошло замешательство, но сюда уже спешил сам Суворов. Увидев его, солдаты восстановили порядок и стали стрелять, как он учил: "редко, да метко"; а когда всадники наскакивали на пехоту, то их дружно принимали на штыки.
Отбив турецкую конницу, наши и австрийские войска подались к самому турецкому лагерю и саженях в трехстах приостановились. В промежутки между пехотными колоннами проскочила полным ходом наша конница. Казаки с мощным гиком, солдаты с криком "ура!" помчались на лошадях на турецкие укрепления, сделанные из земли.
Так как эти укрепления еще не были вполне закончены, то лошади легко перескочили через рвы, вспрыгнули на валы, и наша конница обрушилась на турок. За нею бежали пехотные солдаты. Суворов был впереди их. Он громко кричал солдатам: "Ребята, смотрите неприятелю не в глаза, а на грудь - туда придется всадить ваши штыки!"
Началась страшная резня.
Турки не выдержали и побежали.
Наступала ночь. Все поле было покрыто убитыми и ранеными. Победа была необычайная. Этот самый визирь еще в прошлом году два раза наголову разбил австрийцев. Его считали непобедимым. Он с горя бросил армию, вышел в отставку и вскоре умер.
Турки потеряли пятнадцать тысяч человек; наши войска взяли сто знамен и восемьдесят пушек, а кроме того, множество быков, баранов и повозок со всяким имуществом досталось в добычу нашим войскам. Суворов за это дело был награжден титулом графа Рымникского, получил орден св. Георгия I степени, брильянтовый эполет и весьма богатую шпагу.
Теперь слава Суворова была громадна. Она разнеслась с австрийскими солдатами далеко за пределы России. Маленький отряд русских войск дал самой большой турецкой армии сражение и разбил ее наголову.
Наступила зима, а наши войска мало подались вперед. Побеждал и наступал на турок один Суворов. Однако все небольшие крепости, лежавшие по реке Дунай, были взяты русскими, не взятой оставалась одна грозная крепость Измаил.
Взятие Суворовым неприступной крепости Измаил
Крепость Измаил считалась неприступной. Ее стены построены из прочного камня, кругом на шесть верст тянется высокий вал, от трех до четырех саженей высоты, а вокруг вала вырыт ров шесть саженей глубиной. На валу стояло больше двухсот громадных пушек. Русские войска почти два месяца осаждали Измаил, но ничего не могли поделать. Там с тридцатью пятью тысячами солдат засел Сераскир-паша - и решил лучше умереть, нежели сдаться.
То, что русские не могли взять Измаила, затягивало войну и давало туркам надежду победить.
Измаил нельзя было взять, но его взять было нужно. Главнокомандующий русскими войсками решил послать на Измаил Суворова. Он послал ему письмо, в котором написал: "Моя надежда на Бога и на вашу храбрость, поспеши, мой милостивый государь... Огляди все и распорядись, и, помолясь Богу, - предпринимайте!.."
Как только солдаты узнали, что к ним едет Суворов, они решили, что "крепость возьмут штурмом".
Но, послав Суворова к Измаилу, Потемкин не верил, что можно что-либо сделать с Измаилом, и предлагал ему или продолжать осаду, или совсем ее снять.
Суворов прибыл к Измаилу и решил взять его штурмом.
Второго декабря 1790 года к русским войскам, расположенным под Измаилом, подъехали два всадника. Один старенький на вид человек невысокого роста, в белом кафтане, обшитом зеленым, и в маленькой каске с зеленой бахромой. На одной ноге его был сапог, а на другой туфель. Видно, эта нога болела. Другой был казак, державший в правой руке узелок с платьем. Оба были на заморенных лошаденках, запыленные и усталые. Подъехав к ближним солдатам, сидевшим у котла за кашей, оба слезли; казак взял поводья у странно одетого старика и стал поодаль, а старик подошел к ужинавшим.
- Хлеб да соль, - сказал он.
- Благодарствуем, - отмечали солдаты, хотели было встать, да не зная, что за человек говорит с ними, остались сидеть. - Присаживайтесь, гостем будете, - сказали они.
- Помилуй Бог, как хорошо, - сказал старичок и, поджав больную ногу, подсел к солдатам.
Ему дали ложку, и он поел немного из одного котла с земляками, потом отошел к сену, казак постлал ему солдатскую шинель, старичок завернулся в нее с головою, и спал ли он или думал о чем, неизвестно, но только он пролежал все время молча.
Казак, подсевший после к солдатам, говорил им, что это давно ожидаемый к Измаилу Суворов, но солдаты ему не поверили и посмеялись над ним. Под утро, когда залегшие спать солдаты проснулись, они не нашли уже подле ни старичка, ни казака. Оба уехали до рассвета.
Это был действительно граф Суворов-Рымникский, назначенный командовать тридцатитысячной армией, собранной под Измаилом.
На другой день Суворов принялся по-своему обучать войска для штурма. В стороне от лагеря он приказал вырыть ров и насыпать вал такой же величины, какие были под Измаилом, собирал по ночам к нему войска и сам показывал им, как надо подставлять лестницы, упражнял солдат в лазанье по ним, учил действовать штыком, распределял солдат - кому нести лестницы, кому стрелять, кому кидаться в штыки. В то же время он послал к Сераскиру письмо, в котором было сказано:
"Сераскиру, старшинам и всему обществу.
Я с войсками сюда прибыл. 24 часа на размышление для сдачи - и воля; первые мои выстрелы - уже неволя. Штурм - смерть. Что оставляю вам на рассмотрение".
Ф. Усыпенко. Штурм Измаила
Турки, прочтя это письмо, говорили: "Скорее Дунай остановится в своем течении и небо обрушится на землю, чем сдастся Измаил".
Сераскир на другой день ответил длинным письмом, в котором просил перемирия на 10 дней, если же Суворов не согласен, готов защищаться.
Суворов ответил: "Получив вашего превосходительства ответ, на требование согласиться никак не могу, а против моего обыкновения, еще даю вам сроку сей день до будущего утра на размышление".
Ответа утром 10 декабря не последовало.
Тогда Суворов занялся подготовкой к штурму.
- Сегодня молиться, завтра учиться, послезавтра - победа либо славная смерть, - объявил он своим генералам.
В эту ночь никто не ложился. Суворов то и дело обходил лагерь, подходил к группам солдат, которые сидели у костров.
- Какой полк? - бодро спрашивал он.
- Апшеронский, ваше сиятельство, - отвечали солдаты, вставая.
- А, помню, помню, - говорил Суворов, - в Турции, кажись, не первый раз воюем. Славные люди, храбрые солдаты! Тогда они делали чудеса, а сегодня превзойдут сами себя
- Постараемся, - гудели солдаты, а Суворов, в треугольной шляпе и шинели, шел дальше.
- Какой полк? - слышался в ночной темноте снова его голос.
Солдаты отвечали.
- Ну, что, братцы, возьмем завтра крепость, а?
- Постараемся...
- Нет, какова крепость-то, братцы, а? Стены ее высоки, рвы глубоки, а все-таки нам нужно взять ее. Матушка-царица приказала, и мы должны ее слушаться.
- С тобою, наверное, возьмем, - дружно отвечали солдаты.
А он шел дальше. Каждому нашел он что сказать, каждого ободрил и вдохнул уверенность, что крепость будет взята.
Накануне, 10 декабря, весь день с обеих сторон палили пушки, а в полках читали следующий приказ Суворова: "Храбрые воины! Приведите себе в сей день на память все наши победы и докажите, что ничто не может противиться силе оружия российского. Нам предлежит не сражение, которое бы в воле нашей состояло отложить, но непременное взятие места знаменитого, которое решит судьбу кампании и которое почитают гордые турки неприступным. Два раза осаждала Измаил русская армия и два раза отступала; нам остается в третий раз или победить, или умереть со славою".
В 3 часа пополуночи, 11 декабря 1790 года, по первой ракете войска оставили лагерь и направились к крепости. Густой туман закрывал все предметы. В нескольких шагах ничего не было видно. Слышался только равномерный шорох ног войск, подвигавшихся к крепостным стенам.
Но вот турки, которые с таким же напряжением ожидали штурма, заметили русские войска, и гром 250 пушек с крепости и 500 кораблей, стоявших подле Измаила на Дунае, сразу нарушил торжественную тишину. Казалось, что небо запылало. Посыпались светящиеся снаряды, засвистали пули - крепость ожила. Но наши колонны будто и не видали турецких батарей. Каждый делал свое дело. Одни спускались в ров, другие устанавливали лестницы, третьи, с ружьями наперевес, лезли на городские стены. На первых же турки бросились со всех сторон. Они рубили саблями, кололи кинжалами и старались сбросить русских с вала в ров.
Труднее всех было казакам. Они бросились на штурм с одними только пиками и кололи ими турок. Турки окружили их и многих успели перебить. Увидав, что большая часть их офицеров перебита, казаки на секунду приостановились. Но тут выбежал вперед их командир Платов и крикнул: "С нами Бог и Екатерина! Братцы, за мной!" Казаки удвоили свое усердие и ринулись на турок.
Светало. На каждой улице крепости шел бой. Русские ввезли артиллерию и громили картечью по улицам. Повсюду лежали трупы.
Остатки турецких войск пытались отбить крепость обратно, но русские уже утвердились в ней. Там и там пылал пожар. Солдаты вбегали в дома, но обгоревшие полы проваливались, и они падали в погреба. Пощады не было никому. Даже офицеры не могли остановить кровопролития. К четырем часам пополудни стало ясно, что крепость покорена окончательно. Теперь шел лишь грабеж и убийства.
Турки потеряли 26 тысяч убитых, 9 тысяч взято в плен, 265 пушек, 3 тысячи пудов пороха, 20 тысяч ядер и до 400 знамен было забрано в крепости. Эти знамена и сейчас можно видеть в Петропавловском соборе, и на многих из них сохранились следы окровавленных рук.
Не было победы славнее этой. Солдаты три дня грабили город, все вдруг разбогатели...
Один Суворов ничего не взял. К нему приходили полковники и генералы, приносили ему дорогие ковры, золотые кувшины и блюда и уговаривали взять.
- На что мне это, - говорил Суворов, - я и без того буду превыше заслуг награжден моею всемилостивейшею государыней.
Наконец ему отыскали чудного арабского коня. Его поседлали драгоценным седлом, надели на голову шишак из страусовых перьев и привели к дому Суворова.
Суворов вышел в своем стареньком плаще и сказал:
- Не нужно мне вашего коня. Донской конь привез меня сюда, донской конь пусть и увезет.
- Но теперь трудно ему будет везти ваши победы.
- Донской конь всегда выносил меня и мое счастье, - возразил Суворов и не принял коня.
Неизвестный художник. Г.А. Потемкин-Таврический
Он поехал к главнокомандующему Потемкину, и там они бросились друг другу в объятия.
- Чем могу я наградить ваши заслуги, граф Александр Васильевич? - спросил Потемкин.
- Ничем, князь, - отвечал Суворов с раздражением, - я не купец и не торговаться сюда приехал: кроме Бога и государыни, никто меня наградить не может.
Потемкин очень обиделся на Суворова и не представил его к высокой награде.
Войскам были даны медали. Суворов тоже получил медаль в память штурма Измаила, но чином генерала-фельдмаршала пожалован не был, а он рассчитывал на это...
Так кончилась для Суворова вторая турецкая война.
Дети Суворова
В часы битв, под огнем неприятеля, среди опасностей Суворов постоянно думал об одном дорогом ему маленьком человеке. Человеком этим была его дочь, его маленькая Суворочка, как он ее называл, - Наташа Суворова, 9 лет от роду она была отдана отцом в Смольный монастырь.
И как же боготворил ее, как любил ее Суворов, всю жизнь проведший с грубыми солдатами. После каждой битвы он писал своей маленькой Суворочке ласковые письма. Так, после Кинбурнской победы Суворов написал дочери:
"Будь благочестива, благонравна, почитай свою матушку, Софью Ивановну (начальницу института), или она тебе выдерет уши да посадит за сухарик с водицей... У нас драки были сильнее, нежели вы деретесь за волосы; а как вправду потанцевали - в боку пушечная картечь, в левой руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку отстрелили. Как же весело на Черном море!
Везде поют лебеди, утки, кулики, по полям жаворонки, синички, лисички, а в воде стерляди, осетры - пропасть!.."
Дочка росла, переходила из класса в класс, и каждый ее успех трогал и радовал ее знаменитого отца. Лежа на копне сена, в палатке или какой-нибудь избе, он по несколько раз перечитывал дорогие строки, выведенные детской рукой.
И тогда по его загорелому, обветренному лицу текли крупные слезы, а кто бы поверил, что он мог плакать! Он садился тут же и спешил написать своей девочке ответ.
"Милая моя Суворочка, - писал он, - письмо твое получил, ты меня так утешила, что я, по обычаю моему, от утех и заплакал. Кто-то, мой друг, учит тебя такому красному слогу. Как бы я тебя, матушка, посмотрел теперь в белом платье (в институте при переходе в старший класс надевали белые платья)! Как-то ты растешь! Поклонись от меня подругам. Божие благословение с тобою!"
Но девочка, а потом и девушка, графиня Наталья Александровна Суворова-Рымникская, не могла понять, как любит ее отец. Она воспитывалась в монастыре, людей не видала, отец ее навещал всего несколько раз, и тогда она видела сухого подвижного человека с лицом, изрытым морщинами, одетого в мундир, увешанный орденами. Она и не подозревала, что под этим мундиром бьется сердце, которое целиком принадлежит ей. Она не знала, что писать своему важному отцу, а потому писала редко, проверяла свои письма, боясь сделать ошибки и огорчить отца: а этого-то и не нужно было Суворову. Ему еще дороже были бы письма, написанные детским языком, простым и незамысловатым. Как смеялся и радовался он, когда внизу, под письмом, сочиненным и придуманным, находил фразу, вырвавшуюся из сердца девушки: "Папа, пришли мне пастилы, или бергамотов, или апельсинов..." Старик сейчас же исполнял просьбу своей баловницы, посылал, чего она просила, и приписывал ей: "Не ешь много. Берегись, Наташа, брюхо заболит..."
Но Суворочка выросла, окончила институт, стала выезжать, появились женихи и вскоре, с благословения отца, она вышла замуж за графа Николая Александровича Зубова. Пусто стало на сердце у Суворова, и он стал внимательнее следить за своим сыном Аркадием, который в это время занимался военными науками.
Как дочь его, так и сын постоянно жил вдали от отца, по чужим домам. Суворов всегда был занят или на войне, или за какими-нибудь боевыми приготовлениями. Когда он приехал в 1791 году в Петербург после штурма Измаила героем, он думал, что тут отдохнет немного, навещая дочь, но не пришлось ему отдыхать. Много было людей, которые завидовали ему, которые боялись, что слава Суворова слишком будет велика в глазах народа. Им удалось устроить так, что Суворова послали наблюдать за постройкой крепостей в Финляндии.
Давно ли верхом, вдвоем с казаком, ездил Суворов по Турции, испытывая все тяжести походной жизни, и вот снова он должен садиться в таратайку или санки и суровою финляндскою весною носиться с места на место. Но Суворов не тяготился такою деятельностью. Всюду старался он наблюдать самолично, всюду поспевать. Однажды он долгое время не мог попасть на одну из строящихся крепостей. Когда наконец он туда приехал, то нашел, что многие работы, которые он приказал там произвести, не исполнены. Он начал было выговаривать полковнику и инженеру, которым работа была поручена, но вдруг замолчал, схватил прутик и стал себя бить по сапогам, приговаривая: "Не ленитесь, не ленитесь, ездите чаще, ходите больше!.."
Из Финляндии для таких же крепостных работ его перевели на Черное море. Суворов уже начинал беспокоиться, что его забудут в крепостях, ему хотелось скорее на войну. Его, однако, не забыли, как только началась серьезная война - о нем вспомнили и его вызвали командовать войсками.
В Польше начинались новые мятежи и беспорядки, и русские, австрийские и немецкие войска шли на Польшу, чтобы разделить ее...
Суворов учит солдат побеждать
В августе 1794 года в Варшаве, столице Польского королевства, поднялся бунт. Поляки вместо своего короля выбрали себе начальником Костюшко, ночью напали на русские войска и перерезали до 3000 человек солдат. Против бунтовщиков пошли русские, немецкие и австрийские войска, которые и вступили в Польшу с разных сторон.
Поляки собрали очень большие силы и во многих местах построили себе укрепления.
Немцы боялись нападать на них, и помощь от немецких войск была невелика, австрийцев же было очень мало. Вся надежда была на русских. Главным русским отрядом командовал Суворов. У него под начальством было около восьми тысяч человек. Но Суворов этим не смущался. Он прибыл в середине августа в Польшу и сейчас же принялся за дело. Главным, по его мнению, была быстрота. Он раздал солдатам свои поучения, которые назывались "наукой побеждать", и приказал эту "науку побеждать" прочитывать по несколько раз в день. Написана она была коротенькими фразами и так просто, что всякий солдат ее легко запоминал.
Суворов был человек необыкновенный. Недаром ему воздвигнут в Петербурге памятник, площадь названа его именем, а теперь, к столетию со дня его смерти, строится в память его Суворовский музей, а церковь, в которой он молился, привезена на память в Петербург. Слава его заключалась не в одних победах, а в том, что он всегда побеждал. Говорят, победить - это счастье, а Суворов говорил: победить - это наука. И наука его заключалась в том, чтобы каждого солдата заставить поверить в то, что он победит непременно. А когда человек во что-нибудь верит - он непременно это сделает. Еще потому Суворов был велик, что он понимал гораздо больше, чем те люди, которые жили в одно с ним время. Мы читаем его "науку побеждать" и говорим, что она и теперь годится и теперь хороша.
Вот эту-то "науку побеждать" и читали солдаты перед походом на поляков. Соберутся в кружок, выищется между ними какой-нибудь грамотей, водит пальцем по строкам и читает:
- "Саблю на шею! Отскокни шаг, ударь опять! Коли другого, коли третьего! Богатырь заколет полдюжины, а я видал и больше".
- Неужели, дедушка, и больше полдюжины калывали? - робко спрашивает молодой солдат старого капрала.
- Куды ж! - отвечает тот. - Под Измаилом что было - страсть. И не сочтешь, сколько перекололи.
- Я, дедушка, беспременно хоть полдюжины поляков поколю...
- Нишкни! Слухай дальше: "Береги пулю в дуле! Трое наскочат - первого заколи, второго застрели, третьему штыком карачун". Это ты, паря, мотай-ка на ус себе. Пуля-то пулей, а только поминай, что заряжать долгонько, больше на штык надежду имей, - пояснил прочтенное капрал.
- Это как же, дедушка, я знаю. В двенадцать приемов ведь заряжаем.
- "Фитиль на картечь, - продолжал читать дальше старик, - бросься на картечь! Летит сверх головы! Пушки твои, люди твои! Вали на месте! Гони, коли! Остальным давай пощаду! Грех напрасно убивать! Они такие же люди! Умирай за дом Богородицы! За Матушку-Царицу, за Пресветлейший дом. Церковь Бога молит. Кто остался жив, тому честь и слава!.." Вот это, брат, так запомни. Картечь, друг мой, летит вверх, чем ближе ты к ней - тем безопасней, потому через голову хватить. Запомни, как они, значить, фитиль к пушке поднесут, а ты вали смело на пушку, тут уже она твоя, тебя не тронет. Боже помилуй, если сдаются, бить. За что? Вот слушай-ка дальше, что граф нам пишет: "Обывателя не обижай, он нас поит и кормит. Солдат не разбойник". Да, братец, мотай это крепко себе на ус: не разбойник солдат, а защитник Престола и Отечества. Он надежда Государева... Никогда никого не обидь. Корки хлеба, яйца не возьми... Напротив, сам подсоби мужичку, коли по квартирам станешь. Помни- мы его защищаем, а он за нас работает - хлебушка нам дает.
"Солдату надлежит быть здорову, храбру, тверду, решиму, справедливу, благочестиву, молись Богу! От него победа! Чудо богатыри! Бог нас водит, он нам генерал. Ученье - свет, неученье - тьма! Дело мастера боится. И крестьянин не умеет сохою владеть - хлеб не родится! За ученого трех неученых дают. Нам мало трех! Давай нам шесть! Давай нам десять на одного! Всех побьем, повалим, в полон возьмем! Последнюю кампанию неприятель потерял счетных семьдесят пять тысяч, только что не сто; а мы и одной полной тысячи не потеряли! Вот, братцы, воинское обучение! Господа офицеры! Какой восторг!"
Да, брат, учись. Это Суворов, брат, не зря сказал - за ученого и десять мало... Вот теперь, погляди-ка, на походе сказал: "Патронов не мочить" - ты и уши развесил, а мы, старики, поняли - значит, через реку вброд пойдем, и подвязали патронные сумки повыше... Вот, брат, штука-то!
- А почему, дедушка, - спросил молодой солдат, - нам приказывают подъем делать по петушиному крику и сам Суворов петухом поет? Смешно смотреть, дедушка, генерал, при мундире, и вдруг петухом...
- Смешно. Дурак ты, посмотрю я на тебя. Тут, брат, кругом много ненадежных людей. Узнают, когда мы выступаем, да и ахнут на нас из засады. Вот о часе-то выступления писать в приказе и не годится. По сигналу вставать - неловко, кабы горнист зря не сболтнул. Вот он и надумал. Вставать по петушиному крику. Мы и ждем, да и не знаем, может, в полуночи закричит, а то и до полудня проспим покойно...
- Вот оно что, дедушка. Нет, видно, и правда один-то ты ученый всех нас десятерых неученых стоишь.
Так на привалах подучались солдаты, беседуя сами с собой. А днем шли. Шли скоро, чтобы не дать полякам укрепиться. Поляки пытались остановить несколько раз войска, но Суворов всякий раз успевал разогнать их и быстро продвигался к Варшаве.
Суворов берет штурмом Прагу
Поляки сильно укрепили предместье Варшавы Прагу и порешили лучше умереть, но Прагу не сдавать. Суворов не скрывал от солдат, что дело будет серьезное. Бывало, ведет он в солдатские ряды - и сейчас чуть не весь полк обступит его и жадно слушает каждое его слово.
- Нам, братцы, давно пора на Прагу. Помилуй Бог, пора. Поляки копаются, как кроты в земле.
- Будет приказ, ваше сиятельство, взять - так будет взято, - говорили в рядах.
- Кто сердит, да не силен, тот, ваше сиятельство, козлу брат; другого Измаила не выстроят, а и тому не поздоровилось!
- Смотрите же не плошайте! Орлы! Чудо-богатыри. Бог вас водит, - говорил Суворов, трогал рысью и ехал к другому полку.
И вот подошли к Праге.
Суворов назначил штурм в ночь с 23 на 24 октября 1794 года. Эта ночь сильно напомнила солдатам другую ночь, ночь на берегу Дуная, у Измаила.
Солдаты, как и тогда, были разделены на рабочих, стрелков и людей для штыкового удара. Им был прочтен следующий приказ:
"Полки строятся поротно. Стрелки впереди, с ними рабочие. У рабочих ружья через плечо. Идти в тишине, ни слова не говорить, подойдя же к укреплению, быстро кидаться вперед, приставлять к валу лестницы, а стрелкам бить неприятеля по головам. Лезть шибко, пара за парой, товарищу оборонять товарища: коли коротка лестница - штык в вал, и лезь по нему, другой, третий. Без нужды не стрелять, а бить и гнать штыком; работать быстро, храбро, по-русски. От начальников не отставать. В дома не забегать, просящих пощады - щадить, безоружных не убивать, с бабами не воевать, малолетков не трогать. Кого убьют - Царствие Небесное: живым - слава, слава, слава!.." Настала ночь, тихая, но темная, мглистая. Было сыро и холодно. Повсюду зажгли огни. Солдаты надевали чистое белье и молились перед ротными и полковыми образами. В три часа ночи в полной тишине тронулись наши полки. В пять часов утра взвилась ракета, и штурм начался. Поляки не ждали штурма в эту ночь, но защищались отчаянно. Однако и русские, возбужденные словами Суворова, действовали храбро и решительно. Хорошо обученные солдаты ловко подставляли лестницы, повсюду гремели выстрелы и непрерывное русское "ура!"
Пощады не было никому. Суворов опасался, чтобы рассвирепевшие солдаты, занявшие Прагу, не перебежали по мосту в Варшаву и не стали ее грабить. Он приказал разрушить этот мост.
К полудню все было кончено, и только пушки еще громыхали между Прагой и Варшавой.
Удачный штурм Праги навел ужас на поляков.
Они поняли, что с Суворовым все возможно, и не решились оборонять Варшаву, в которой еще было около двадцати тысяч войска. К Суворову приехали переговорщики. Он обласкал их, обещал, что в Варшаве никому не будет сделано никакого вреда, и просил только, чтобы все оружие было выдано.
Переговорщики уехали. Несколько дней мятежники, бывшие в Варшаве, противились ее сдаче, но жители не хотели больше воевать, и 29 октября Варшава наконец сдалась.
Суворов вступил в нее 1 ноября с музыкой, барабанным боем и распущенными знаменами. На конце моста, у въезда в город, его встретили представители города и поднесли ему хлеб-соль и ключи от города на бархатной подушке. Суворов взял ключи, поцеловал их и горячо поблагодарил Бога, что Варшава взята без кровопролития. Потом он слез с лошади и тепло обнялся с представителями города и другими лицами, встретившими его...
Так, в два с небольшим месяца Суворов закончил эту войну, которая могла бы при обыкновенной тогда медлительности в военных делах протянуться многие годы.
Императрица за его подвиги в Польше произвела его в высший военный чин - в фельдмаршалы.
Суворов искореняет отступление и "немогузнаек"
Новый фельдмаршал, утихомирив Польшу, приехал в Петербург. Ему был оказан весьма почетный прием, а для жительства отведен Таврический дворец. Императрица Екатерина II приняла его очень милостиво и любезно с ним беседовала, часто призывая его к себе во дворец на обеды.
Но Суворов, проживший все время среди солдат, привыкший говорить все, что придет ему в голову, не мог ужиться в Петербурге. Он опять начинал скучать и всячески намекал императрице, что ему хочется в армию - учить и готовить солдат к войне.
Так, однажды, на большом балу во дворце, императрица сама подошла к Суворову и спросила его, чем подчевать ей дорогого гостя?
- Поднеси мне, матушка, водочки - отвечал Суворов.
- Но что подумают мои фрейлины, - сказала императрица, - когда услышат, что от фельдмаршала пахнет водкой?
- Они почувствуют, что говорят с солдатом, - отвечал находчиво Суворов. Императрица сама подала фельдмаршалу тминной водки, но намек его поняла, и через несколько дней послала его осмотреть укрепления Финляндии.
Суворов был очень рад этому назначению. Эти укрепления он сам строил всего три года назад и теперь рад был взглянуть на них своим хозяйским глазом. Вернувшись из Финляндии, он получил приказание командовать войсками, собранными возле города Тульчина для обучения.
И это дело нравилось Суворову. Здесь он закончил свою "науку побеждать", здесь он занимался и с офицерами, тщательно стараясь отучить их от незнания каких-либо предметов и от обучения войск отступать. "В русских войсках отступления нет", - говорил он.
В Тульчине, объезжая войска, он был встречен на одном посту молодым конным офицером. Суворов любил огорошивать молодежь неожиданными вопросами и ловить их на ответе "не могу знать".
В.Л. Боровиковский. Портрет Павла I
- Что такое отступление? - спросил он у офицера.
- Не могу знать, - ответил тот и, когда Суворов сердито обернулся к нему, чтобы выбранить его за "немогузнайство", добавил: - В нашем полку я не слыхал такого слова.
- Славный полк, хороший полк, - проговорил тихо Суворов. - В первый раз "немогузнайка" доставил мне удовольствие...
Так, заботясь о воспитании и обучении войск и свято помня, что за ученого и десятерых неученых отдать мало, прожил Суворов больше года.
6 ноября 1796 года скончалась императрица Екатерина II, и на престол вступил император Павел Петрович.
Настали тяжелые дни для Суворова. Его оклеветали в глазах молодого императора, и неожиданно он получил приказ сдать войска и переселиться в свое имение, в село Кончанское Новгородской губернии.
Это было тяжелым ударом для старика фельдмаршала. Вины за собою он не видел. Он учил солдат так, как считал нужным и полезным, он и заботился о них, берег их здоровье, их силы... За что он был смещен - он не знал.
Но он не роптал. Набожный, твердо уповающий на милосердие Божие, он тихо удалился в свой старый дом и там предался молитве.
Суворов у себя в деревне
Село Кончанское лежит в самой глуши Новгородской губернии. Кругом тянутся дремучие леса и болота. Суворов никогда там раньше не жил. Дом обветшал. Сад был запущен, и грустная стояла в конце его маленькая деревянная церковь во имя св. Александра Невского. И печи в этом доме были в неисправности, так что зимой дом был совершенно нежилой.
Суворов приехал в свое имение отставным фельдмаршалом. Грустью звучало для него это название, и тяжело дались ему эти годы кончанского сидения. Суворов всегда находился в движении.
С пятнадцатилетнего возраста и до шестидесяти лет он ездил непрестанно по России, то воевал с турками, то усмирял поляков, то покорял татар, то строил крепости, то обучал солдат. Его больное израненное тело никогда не знало покоя, а потому ему и хворать было некогда.
Здесь, в Кончанском, в полной тишине и уединении давнишние болезни стали одолевать его. Враги его преследовали. Все смотрели на него как на загнанного, ничего не значащего, но еще богатого человека и торопились выманить у него денег. На него подавали иски, требовали денег за старые провинности и разоряли отставного героя.
Только в начале весны 1797 года к нему приехали дочь его с сыном, и Кончанское оживилось. Суворов обласкал свою Суворочку теперь графиню Зубову, и хорошо и счастливо прожил с нею два месяца. Но наступила осень, полили дожди, настали холода, и в тесном кончанском доме нельзя было оставаться жить. Суворочка уехала, старик фельдмаршал перебрался в небольшой домик на краю деревни, у церкви, и остался один-одинешенек.
Грустно и тяжело ему было в эти минуты. Но теперь на помощь ему явилась могучая вера в Бога.
Церковь стала его утешением. В маленьком своем кончанском храме Суворов перед Господом Богом сложил невзгоды и скуку своей одинокой жизни и в вере и молитве нашел успокоение. Он сам обучал детей своих слуг и крестьян церковному пению, сам читал на клиросе и пел вместе со своим хором.
В маленьком храме села Кончанское Суворов пред лицом Божиим вспоминал минувшую трудовую и боевую свою жизнь и в чтении псалмов и пении облегчал свою душу.
И Бог успокоил его. Обида прошла. Отставное положение забылось. Шум военной славы заменила отрада молитвы.
Государь потребовал Суворова в Петербург. Он хотел дать ему место в армии. Суворов неохотно покинул Кончанское, которое успел полюбить за тихие радости молитвы. Ему тяжело было в Петербурге. Войска были не те, не то было обучение, не суворовское, и это огорчало старика. Он был стар для того, чтобы начать учиться снова и по-новому, и потому, когда государь предложил ему служить снова, Суворов отказался.
Он вернулся в свое Кончанское, уставши, как от тяжелого похода. И опять молитва успокоила его. Он задумал поступить в монастырь. Он чувствовал, что смерть сторожит его, и хотел кончить жизнь монахом. Он просил на это разрешения у государя. Но ответа на его письмо не последовало. Суворов был еще нужен для славы России.
6 февраля 1799 года, в глубокий снег, прискакал к нему в Кончанское флигель-адъютант Толбухин и привез Суворову письмо от государя.
"Сейчас получил я, граф Александр Васильевич, - писал Суворову государь, - известие о настоятельном желании Венского двора, чтобы Вы предводительствовали армиями его в Италии, куда и мои корпусы Розенберга и Германа идут. Итак, посему и при теперешних европейских обстоятельствах долгом почитаю не от своего только лица, но от лица и других предложить Вам взять дело и команду на себя и прибыть сюда для отъезда в Вену..."
При этом известии старая боевая кровь Суворова закипела. Болезни пропали. Он отслужил в своей церкви молебен и 7 февраля спешно выехал в Петербург.
Государь принял Суворова очень ласково. 9 февраля он был снова зачислен на службу фельдмаршалом, и государь сам возложил на него орден св. Иоанна Иерусалимского.
Суворов просил разрешения государя кое-что изменить в войсках на старый лад.
- Веди войну как умеешь, - сказал ему государь.
В полках живы были еще офицеры и солдаты, воевавшие с Суворовым, и они радовались и ликовали, что ими снова будет командовать Суворов.
Суворов на почтовых помчался к армии. Первая остановка его была в Митаве. Немцы, населявшие этот город, распустили слух, что от Суворова осталась одна дряхлая развалина, что он и ходить без посторонней помощи не может и что армия, командовать которой он назначен, погибнет с таким полководцем.
Суворов узнал про эти слухи и решил показать митавцам, какая он развалина.
Самые почетные лица города в лучшем своем платье собрались в зале Митавского дворца, в котором остановился Суворов.
Дверь в покои, занятые Суворовым, приоткрылась, и в них показался Суворов босой и в одной рубашке.
- Суворов сейчас выйдет, - сказал он и затворил за собою дверь.
В зале поднялся шум, никто не мог понять, что это значит.
Но не прошло и минуты, как эта же дверь открылась, и в нее прошел Суворов, одетый в полную парадную форму, при всех своих орденах, в высоких сапогах, и, приветливо улыбаясь, стал обходить собравшихся.
Все поняли, что человек, который на такой туалет тратит полминуты, не может быть дряхлой развалиной...
И слух утих благодаря остроумной выходке Суворова.
Из Митавы Суворов снова помчался к армии. Война требовала его присутствия.
Суворов бьет французов в Италии
Французские войска занимали в то время большую часть итальянского государства, принадлежавшего тогда австрийцам. Австрийцы несколько раз пытались выгнать французов из Италии, но это им не удавалось, и они всякий раз были биты. Французы воевали почти по-суворовски. Их солдаты не имели обозов, ходили налегке, любили атаковать и в атаке наступали весьма храбро. Их побуждал к этому голод, потому что запасов с собою они не носили. Воевать с ними было гораздо труднее, чем с турками и поляками. До сих пор никто их не мог победить, и австрийцы считали, что хорошо будет, если удастся не пустить французов дальше, а о наступлении на земли, занятые врагом, и не мечтали.
Когда Суворов проезжал через Вену, главный город австрийцев, ему так и было указано. В Вене наперед написали, когда и как воевать и что делать, и приказали Суворову исполнять все как написано. Суворов посмотрел на этот план и сказал, что, когда он приедет в Италию - видно будет, что делать, и спешно поехал вперед.
До Италии было очень далеко. И теперь-то с самыми скорыми поездами до нее трое суток надо ехать, а тогда добирались несколько месяцев.
Наконец Суворов прибыл к армии в город Верону и в первый же день, когда ему представлялись генералы, он сказал старшему из них: "Пожалуй-ка мне два полчка пехоты да два полчка казаков".
Те, кто знал Суворова, сейчас же поняли, что завтра же начнется наступление и что эти четыре полка назначаются в передовой отряд.
И действительно, дело зашевелилось по-новому, по-суворовски, так, как австрийцы и не привыкли. 4 апреля Суворов приехал,
5-го по всем австрийским полкам были разосланы русские офицеры, чтобы вдолбить австрийцам суворовскую "науку побеждать",
8 апреля армия выступила в поход, 9 апреля уже была одержана маленькая победа, а 16-го французские войска были наголову разбиты при Адде, и рано утром 18-го победоносные русские и австрийские войска, в первый день Светлого Христова Воскресенья, вступили в главный город этой части Италии - Милан.
Здесь Суворову была устроена торжественная встреча, по случаю его приезда давались спектакли, а по всему городу горела иллюминация.
Но Суворов не медлил долго. Он помнил, что прибыл в Италию не праздновать, а выгонять французов, и, не мешкая, двинулся дальше.
После целого ряда мелких дел и изгнания французских полков из небольших городов и деревень Суворов прослышал, что французы забили серьезную тревогу и большие силы их под начальством храброго генерала Макдональда собрались на реке Треббии и теснят австрийцев.
Это было в начале июня. Жара стояла страшная, томительная. Солдаты спешили на выручку, делая по 45 и более верст в сутки. Но и французы не мешкали. 6 июня они прогнали австрийцев за реку Тидоне и отняли у них восемь пушек. Австрийцы отступали в полном беспорядке. Было далеко за полдень, жара достигла высшей степени. Ни ветерка, ни капли дождя или воды, чтобы облегчить измученное тело, чтобы освежить истомленные зноем войска. И в эту минуту вдали показалось высокое облако пыли. Это был Суворов с четырьмя казачьими полками. В то время, когда утомленные солдаты падали в забытьи целыми рядами, иные тут же умирали от утомления, шестидесятидевятилетний фельдмаршал был бодр и свеж. Он взял у донского генерала Денисова четыре полка своих любимых казаков, которых он считал незаменимыми впереди войск, и кинулся Маршал Макдональд с ними на полки Домбровского.
Эти полки состояли из поляков, ненавидевших Суворова еще за Прагу. Они решили умереть, но не сдать русским ни одного шага. Казаки, несмотря на крайнюю усталость от похода по страшной жаре, налетели на французов, опрокинули Домбровского и заставили его солдат на минуту призадуматься.
Суворову только этого и нужно было.
- Голова хвоста не ждет! - крикнул он и приказал подбегавшим к месту боя русским полкам сейчас же вступать в бой, не ожидая отставших.
Забили барабаны. Русские вызвали вперед песенников и кинулись в штыки на французов. Суворов, верхом на казачьей лошади, разъезжал впереди всех и постоянно поговаривал: "Вперед, вперед, коли!" - но французы держались стойко. Все поля были изрезаны канавами и окружены заборами, солдатам очень трудно было наступать. Между тем солнце садилось, а бой не утихал. В 9 часов вечера Макдональд отступил от русских и решил отдохнуть 7 июня, а 8-го начать новый бой. Но Суворов думал иначе. Как ни были утомлены его солдаты, он приказал на другой день снова
наступать на французов, и бой закипел с 10 часов утра. Этот бой был еще упорнее, чем накануне. Из 3000 поляков, бывших у Домбровского, осталось в живых едва 300 человек. Жара была так сильна, что легко раненные умирали от зноя и жажды, не в состоянии будучи доползти до какого-либо ручья или речки. Солдаты дрались до полной темноты, и все-таки им не удалось сломить упорство Макдональда. Суворов нашел себе достойного противника. Он приказал продолжать бой снова 8-го числа. Этот день был самый ужасный. В одном месте пять русских батальонов дрались против пятнадцати французских и наконец, будучи не в силах противиться, стали сдавать и отступать. Было очевидно, что русских слишком мало и что они не могут сломить сплошные стены французских солдат.
Измученный трехдневным боем, зноем и жаждой Суворов лежал в это время вдали от боя, под тенью громадного камня. Он был в одной рубашке и исподних брюках, под головою у него был китель. В это время к нему прискакал генерал Розенберг и стал докладывать, что войска не в силах более сражаться и что надо отступать. Следом за Розенбергом к Суворову подъехал и Багратион и доложил о том же.
Суворов приподнялся. Его худое, слабое, старческое тело было измождено, но глаза сверкали необыкновенною решимостью.
- Попробуйте сдвинуть этот камень, - сказал Суворов, указывая на громаду, лежавшую у него в головах. - Не можете? Ну, так и отступление невозможно. Извольте держаться крепко и ни шагу назад...
Розенберг поехал к полкам передать приказание фельдмаршала. Багратион же доложил:
- Ваше сиятельство, половина солдат убита, наши ружья не стреляют, так много накопилось в стволах пороховой грязи.
- Не хорошо, князь Петр, - строго сказал Суворов и приказал подать лошадь...
Казак подбежал к нему с конем.
Неизвестный художник. П.И. Багратион
Суворов, как был в рубашке, вскочил в седло и, придерживая китель, надетый на одну руку за рукав, поскакал к полкам.
Он застал батальоны Розенберга в полном отступлении.
Он вскочил в самую середину отступающего батальона и веселым голосом, в котором не было ни тени тревоги, закричал:
- Заманивайте, ребята, заманивайте... Шибче... Бегом...
И сам поехал с ними.
Солдаты, услыхав голос любимого главнокомандующего, ободрились и подняли головы. Тогда Суворов скомандовал им: "Стой!" и, приказав артиллерии стрелять по французам из пушек, повел их снова в атаку - солдаты пошли вперед. Усталость пропала. А Суворов уже скакал дальше к полкам Багратиона. Едва солдаты увидали своего любимца, как оживились - ружья застреляли, и атака возобновилась со страшной силой.
Несмотря на зной, на свои шестьдесят девять лет, Суворов уже не оставлял боя. От русских он прискакал к австрийцам и их ободрил веселым, зажигательным криком "Вперед".
В 6 часов вечера французы были сломлены. Но отступать они начали лишь на другой день, 9 июня. И они, и русские так устали за эти три дня боя, что заночевали на тех же местах.
На заре казаки донесли, что французы отступили.
Велико было ликование союзников, австрийцев и русских, после этой небывалой победы.
Она разнеслась по всей Италии, и как никогда имя Суворова было страшно туркам и полякам, так теперь боялись его французы. Итальянцы ожили. Они изгоняли французские полки, стоявшие в их городах и крепостях, и сдавались союзникам. Почти вся Италия была свободна от французов, самая важная ее крепость - Мантуя - и та наконец сдалась пред именем Суворова.
Государь Павел Петрович был весьма доволен действиями Суворова и 9 августа 1799 года пожаловал ему титул князя Италийского.
Суворов побеждает французов у Нови
После сражения при Треббии и сдачи Мантуи Суворов не бросал своего дела и обучал солдат. Он знал, что французы собрали новую большую армию у городка Нови, что туда приехал молодой, но уже прославившийся своими победами генерал Жубер, - и решил разбить еще раз французов, чтобы покончить с ними в Италии.
В начале августа Суворов с войсками был уже у Нови. Городок Нови, занятый французами, лежит на склоне очень крутых гор. Горы эти обсажены виноградниками и перекопаны глубокими рвами, выложенными камнем. Место это считалось неприступным. Суворов предложил австрийским войскам атаковать французов у Нови, но они отказались, говоря, что это немыслимо. Но Суворов любил делать невозможное и отдал приказ об атаке.
День был знойный. Сначала солдаты бодро стали карабкаться по неприступным кручам, но, встреченные сильным огнем французов, отступили, построились и снова, как на параде, пошли на неприятеля.
Идти было трудно. Впереди были крутые стены городка, с которых французские пушки без промаха палили по русским. Солдаты не могли выдержать ужасного огня, дрогнули и повернули назад.
Доложили Суворову. Он вскочил на лошадь и прискакал к отступающим солдатам.
- Молодцы, ребята! - кричал он им. - Заманивай их, заманивай, спасибо, ребята, что догадались! - И потом останавливал батальон и говорил: - Теперь пора назад, ребята, и хорошенько их!
Полки кидались на врага, но, отбитые, поворачивали снова и, опустив головы, печальные, отходили назад на глазах у Суворова.
Один Бог ведает, что делалось в эти минуты на душе у старика фельдмаршала.
Он соскакивал на глазах у солдат с лошади и катался по земле, говоря:
"Ройте мне могилу, я не переживу этого дня..."
Но ничто не могло удержать и остановить бегущих солдат. Тогда Суворов первый раз в своей жизни дал отбой, и сражение прекратилось. Войскам приказано было отдыхать.
Было послано за подкреплениями.
Они прибыли в 3 часа дня, и сейчас же Суворов приказал начать новые атаки. Эти атаки были ужасны. Как ни стойки были французы, как ни хорошо укрывали их каменные стены, они стали отступать. Войска Суворова напали еще решительнее, и французы бежали.
Император Павел награждает Суворова
Был уже вечер. Жубер, уверенный в победе, был убит в самом начале боя, и французами командовал генерал Моро. Он пытался остановить бегство, но не мог. Французские войска были рассеяны, и покорение Италии закончено...
Союзники взяли в плен 4600 французов, 4 знамени и 39 пушек.
Император Павел, получив донесение о победах русских войск, приказал женам убитых офицеров сохранить жалованье их мужей по смерть, а детям до совершеннолетия; относительно же наград живым - то всем были щедро розданы ордена. Суворова нечем было наградить - он все имел. И император приказал, чтобы все войска даже в присутствии государя отдавали Суворову такую же честь, как государю, т. е. преклоняли перед ним знамена.
"Достойному - достойное, - писал государь Суворову, - прощайте, князь, живите, побеждайте французов..."
Но побеждать французов так, как он побеждал их при Адде, Треббии и Нови, Суворову больше не пришлось. Казалось, теперь, после этих побед, Суворову надо было идти вперед, вторгнуться во Францию и войти в Париж, но Суворов не двигался с места.
Он воевал в союзе с австрийцами. А австрийцы, несмотря на победы его, были им недовольны. Он слишком быстро побеждал, не слушался австрийского императора, не исполнял глупых приказов, присылавшихся ему из Вены. Его победы были велики, и вся Италия понимала, что освобождением своим она обязана русским и Суворову, но не австрийцам. Австрийцы делали неприятности Суворову. Суворов страдал, но молчал. Наконец они изменили союзу и покинули 30 000 войска, под начальством генерала Римского-Корсакова, - одного в Швейцарии, отделенной от Италии, где был Суворов, громадными, проходимыми только одиночными людьми Альпийскими горами.
Эта измена рассердила императора Павла. Он посылал Суворова и русские войска не для того, чтобы помогать австрийцам завоевывать Италию, а для того, чтобы освободить ее от нашествия французов. Он послал приказ Суворову соединиться с войсками Римского-Корсакова и действовать в Швейцарии одному, куда и как он заблагорассудит. Суворову предстоял тяжелый и опасный путь через Альпийские горы.
Поход Суворова через Альпы
Альпийские горы тянулись длинной линией поперек пути Суворова. Это не были горы, к которым привык глаз русского солдата, горы, покрытые мхом, травой и лесом, во всей своей дикой красоте громоздились одна на другую громадные скалы, подымались так высоко, что тучи ходили под ними, и вечный снег лежал наверху.
Узкие тропинки вились между скал, выгадывая каждый уступ, каждый карниз. По тропинкам этим бродили альпийские охотники да пастухи. И те имели особые башмаки с железными шипами на подошве и альпийские палки. Суворов не знал дорог и обратился за помощью к австрийцам, которые не раз воевали в этих горах. Ему посоветовали идти на Сен-Готард.
Все обозы и тяжелые пушки были отправлены кружным далеким путем. Надо было спешить. Для перевозки легких пушек, патронов и солдатских сухарей должны были быть заготовлены австрийцами особые вьючные животные - мулы, которые отлично умеют ходить по горам, но австрийцы обманули Суворова, и фельдмаршал не нашел для своей армии ни одного мула. Тогда спешили казаков и погрузили пушки, патроны и сухари на казачьих лошадей.
Наступила холодная, дождливая осень. Солдаты не имели теплой одежды и весьма страдали от непогоды. Но они шли вперед на горы без ропота. Да и как могли они роптать, когда впереди их, то пропуская их мимо, шутя и ободряя, то снова обгоняя с теми же шутками, на простой казачьей лошадке ехал Суворов. На голове его была круглая шляпа, а на плечах висел тонкий и ветхий плащ, прослывший у солдат под именем "родительского".
Если солдатам было холодно, то Суворову было еще холоднее, а питался он еще хуже, чем солдаты. Но доброе настроение духа его не покидало, и его бодрость незаметно передавалась войскам, и войска становились способны на необыкновенные подвиги.
Французы по всему этому пути имели ряд пикетов, небольших отрядов, поставленных в труднопроходимых местах, и нашим войскам приходилось с боем добывать себе эту узкую тропинку. Шли все-таки скоро и на третий день пути достигли вершины Сен-Готарда. Отсюда путь предстоял еще более трудный. Дорога обратилась в узенькую тропинку, которая лепилась по краю карниза на большой высоте. Громадные скалы нависли над этой тропинкой, образуя арку, за аркой путь совсем прекращался, скала обрывалась, и на соседнюю скалу был в давнишние времена перекинут каменный мост в две арки. Внизу, под страшной кручей, волнуясь, пенясь и шумя, течет река Рейсс. Этот мост перекинут так отчаянно смело, что название ему было дано "Чертов мост".
На Чертовом мосту и решили французы уничтожить русскую армию. Здесь была выставлена одна пушка и пехотный отряд. Больше и не нужно было, потому что русские могли наступать не больше как по два человека.
Идти прямо на эту пушку было бы безумием. Французы расстреляли бы весь отряд. Нужно было предпринять обход. И вот майор Тревогин и 300 егерей почти на четвереньках сползают вниз, в реку, и, цепляясь за малейшие выступы, лезут в тыл французам, другие триста человек взбираются наверх и оттуда грозят французам сзади.
А.Е. Коцебу. Переход войск Суворова через Сен-Готард 13 сентября 1799 года. 1850-е
Когда по крутизне, которую французы полагали недоступной, поползли наши егеря, французы бежали, но, убегая, разрушили малую береговую арку моста. Русские бросились их преследовать. Несколько досок, связанных офицерскими шарфами, составили зыбкую переправу. По ним, под выстрелами французов, перебежали несколько человек и кинулись преследовать французов, другие разобрали бывший тут сарай и устроили временный мост.
Суворов продолжал свой путь.
Облака были под ногами у солдат. Впереди сверкали вечные снега и томительная неизвестность будущего.
16 сентября дошли до того места, где дорога кончилась. По этим кручам двигались лишь иногда альпийские охотники, гоняясь за дикими козами. Мелкие камни, скользкие края скал - вот что было путем для суворовских солдат. Ни у кого не было сапог. Ноги завертывали во что попало и так шли, упорно продвигаясь вперед. Лошади подбились и не шли, а ползли. Каждый неловкий шаг грозил падением. Не раз раздавался глухой шум - то оступилась лошадь и полетела в пропасть, увлекая за собою проводника-казака. Вот они, обгоняя друг друга, со страшной высоты летят вниз, ударились о скалу и с глухим шумом упали на дно - оба без движения.
Солдаты не ели несколько дней. Патронов было всего по несколько штук на человека, и в будущем вся надежда была на штыки.
Временами шел дождь, увеличивая тоску от непривычных суровых гор. Казалось, что пришли на край света, что дальше нет и не может быть пути. И вдруг, в ту самую минуту, как сомнение закрадется в сердце солдата, сзади раздавался топот казачьей лошади и появлялся старик в "родительском" плаще.
- Что с девицей сталось, что с красной случилось? - напевал он солдатам.
И куда девалась их грусть. Доставали солдаты из-за пазухи самодельные кларнеты, и веселая русская песня заливалась, смолкала и снова гремела в горных высях над облаками.
17 сентября Суворов вступил с остатками своей армии в Швейцарию и здесь узнал ужасную новость.
Отряд Римского-Корсакова, на помощь которому он так спешил, не жалея ни себя, ни солдат, был за два дня до его прихода разбит французским генералом Массеной. Австрийцы покинули русских, и 30 тысяч человек, бывших у Римского-Корсакова, не могли держаться против 78 тысяч Массены...
Суворов с 14 тысячами солдат, без пушек, без патронов, солдат оборванных и голодных, оказался один против Массены.
А.И. Шарлемань. Фельдмаршал А.В. Суворов на вершине Сен-Готарда 13 сентября 1799 года. 1855 г.
Суворов спасает русскую армию в Швейцарии
То, что было сделано, превосходило человеческие силы, теперь надо было с этими 14-ю тысячами пробиться сквозь французов и спасти честь России, спасти свой отряд.
Даже Суворов задумался. Ему предстояло сделать невозможное. Он собрал своих генералов на совете. Подробно объяснил им то ужасное положение, в котором очутились они из-за поражения Римского-Корсакова, указал, что сухарей у людей мало, зарядов и патронов нет, отступать назад в горы - стыдно и тяжело... Смолк на секунду Суворов, закрыв лицо руками. И когда открыл, его глаза сверкали, как у юноши, все лицо было преображено каким-то необычным восторгом. В голосе звучали волнение и горесть.
- Помощи ждать неоткуда, - сказал он, - надежда только на Бога да на величайшее самоотвержение войск, вами предводимых; только в этом и спасение. Спасите честь России и ее государя, спасите его сына!
И, обливаясь слезами, он кинулся к ногам великого князя Константина Павловича, совершившего весь поход с Суворовым.
Генералы вскочили на ноги и бросились поднимать старого фельдмаршала. И все в один голос поклялись, что какие бы беды и несчастия ни обрушились на них - они или спасут армию, или лягут со славой.
Решено было идти вперед и пробиться сквозь французов. В первом же столкновении босые и голодные русские солдаты, не имея патронов, штыками сбросили французов с кручи и пробили путь вперед. Но это "вперед" было опять в горы. Тропинка снова стала так тесна, что, чтобы слезть с лошади, нужно было спускаться с ее крупа и идти, держась за хвост. К вечеру выпал глубокий снег, и идти стало еще труднее.
Заночевали где попало, без костров, без горячей пищи. Солдаты дрожали в одних мундирах. Мерз и Суворов в холщовом кителе и рваном "родительском" плаще. А на другой день опять штыками пришлось отбрасывать французов, которые напали на наши войска сзади. Дрались без выстрелов - берегли патроны и, несмотря ни на что, помнили завет Суворова - не отступали.
Наконец 1 октября Суворов пробился из Швейцарии - армия была спасена. Здесь после 17-дневных трудов и лишений солдаты первый раз имели горячий обед... И только поели солдаты - сейчас оживились и с веселыми шутками и песнями принялись чистить сапоги себе и офицерам...
Г. Физингер. Андре Массена
Про этот путь Суворова сами швейцарцы рассказывают как про чудо. На швейцарских картах черной линией проложена его дорога и написано - "Путь Суворова в 1799 году". Появление его с солдатами в заоблачных высях казалось таким необыкновенным явлением, что и в наши дни среди швейцарских пастухов существует легенда о чудесном старике, проведшем войска там, где летали только орлы да бегали горные козы. И теперь еще суеверный швейцарец в лунную ночь видит призрак старика с огненным взглядом, который бродит по скалам у Чертова моста и глядит на пролитую русскую кровь...
Суворов спас честь России неимоверными трудами и отчаянною храбростью. Император произвел его за швейцарский поход в генералиссимусы, масса орденов была выдана в полки, все унтер-офицеры произведены в офицеры, солдатам выдано по 2 рубля на человека.
Союз с Австрией, так вероломно поступившей с нашими войсками, был расторгнут. Суворову с армией приказано возвращаться в Россию.
Смерть Суворова
Больной и измученный ехал Суворов в Россию. Он и в Кончанском был нездоров, а трудности швейцарского похода окончательно сломили его. Весною 1800 года он въехал в Россию. В первый день Пасхи он был в Риге. Здесь через силу надел он фельдмаршальский мундир, отстоял в церкви заутреню и разговлялся у губернатора. Но после этого болезнь его усилилась - он едва мог
ехать. В Стрельне его встретили многие из Петербурга; дамы сыпали в карету цветы, подносили детей для благословения.
В 10 часов вечера 20 апреля в закрытой карете приехал Суворов в Петербург и остановился в доме племянника своего Хвостова, на Крюковом канале между Екатерининским каналом и Фонтанкой.
Здесь две недели сильный дух его боролся с телом. Он то приходил в себя, говорил несколько слов, то терял сознание и лежал так много часов. Доктора предсказывали ему смерть через несколько минут.
К. Гампельн. Смерть А.В. Суворова. 1822 г.
Наконец 6 мая страдания его достигли высшей степени. Он пожелал причаститься. На минуту мысли его приобрели глубокую ясность, и старый полководец задумчиво произнес:
- Долго гонялся за славой - все мечта. Упокой души у престола Всевышнего.
И он стал горячо молиться.
Потом наступил бред. В бреду проносились перед ним сражения. Он говорил отрывистые слова. Грезил новым походом в Италию.
Родные и знакомые окружали его.
Бред затих. Сухое, прерывистое, неровное дыхание показывало, что жизнь еще теплится в "российской армии Победоносце".
Но вот и оно прекратилось. В два часа пополудни 6 мая 1800 года Суворова не стало...
Его тело набальзамировали и 12 мая торжественно хоронили в Александро-Невской Лавре. Император шел за гробом. Он был задумчив. Весь день ничто не могло его рассеять, и время от времени он повторять одно слово: "Жаль"...
Войск было мало. За колесницей следовало лишь три пехотных полка.
Никто не говорил речей. Суворову они были неуместны. Но все плакали, слушая, как пели придворные певчие 90-й псалом Давида, будто нарочно написанный для Суворова...
"Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небесного водворится".
И разве не жил Суворов, веруя в Бога, молясь Ему и постоянно нося Бога в сердце своем, и вот он у Бога - а тело его лежит еще в соборе.
"Ренет Господеви: заступник мой ecu и прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко той избавит тя от сени ловни и от словесе мятежна. Плещма своими осенит тя и под крыле его надеешися".
И вспоминалось народу, сколько раз нападали на него турки, готовясь захватить его в плен, готовились забрать его поляки, сколько завистников было у него, и Бог спасал Суворова.
"Падет от страны твоея тысяща и тьма одесную тебе; к тебе же не приближится..."
Сколько десятков тысяч турок было под Измаилом, сколько поляков в Праге, какие силы стерегли его при выходе из Альпийских гор, и никто не взял Суворова в плен и не убил его.
"Яко ангелом своим зоповестъ о тебе, сохранити тя во всех путех твоих. Но руках возьмут тядо не когда преткнеиии о камень ногу твою".
Лопались кругом Суворова гранаты, летали пули и картечи, кипел рукопашный бой, а он остался жив и цел. По ледяной круче полз под ним казачий конь и не споткнулся и не упал в пропасть и привез Суворова целым и невредимым.
"Но оспидо и василиска наступиши и попереши льва и змия".
Победил Суворов французов и турок, раздавил мятежи в Польше и пугачевскую смуту.
"Яко но мя упова, и избавлю и: покрыю и, яко позно имя мое. Воззовет ко мни, и услышу его: с ним семь в скорби, изму его и прославлю его: долготою дней исполню его, и явлю ему спасение мое".
Когда был Суворов в опале, в селе Кончанском, горячо молился он в своем маленьком храме, и Господь услышал его, взял и прославил его. И долго прожил Суворов, и Бог наконец взял его к себе и показал спасение свое.
Этот псалом был сильнее всякого слова. Он показал народу, какая сила была между подвигами Суворова, его победами и его сильной любовью и страстной верой в Бога. И все плакали, провожая в могилу тело генералиссимуса Суворова.
Его похоронили в нижней Благовещенской церкви, возле левого клироса.
На плите его до последнего времени была завещанная им краткая надпись:
"Здесь лежит Суворов".
Заключение
На Суворовской площади, на берегу Невы, между дворцов стоит памятник Суворову. Он изображен в образе римского воина. Он подражал и считал своим учителем знаменитого римского полководца Юлия Цезаря. Вся фигура воина дышит мощью и отвагой. Он опирается на щит, на котором выбит двуглавый орел. Памятник этот поставлен в 1801 году.
Его любимая Кончанская церковь, в которой Суворов читал псалтирь и пел на клиросе с детьми, перевезена теперь на Преображенский плац, где в столице России будет свидетельствовать о той великой вере в Бога, которая подвигла Суворова на те подвиги, которые он совершил во славу родины.
Там же, на пожертвования со всей России, воздвигнется Суворовский музей, который будет лучшей памятью этого великого человека.
На месте Чертова моста воздвигнут изящный мостик с перилами, а в отвесной скале, по которой карабкались наши солдаты, вделан громадный мраморный восьмиконечный крест - роскошный памятник швейцарского похода...
Но дороже всех этих памятников, этих мраморов и бронз, дороже всех музеев Суворову - та память, которую он навсегда оставил по себе в войсках. Сто лет прошло с того дня, как он умер, а мы все говорим "суворовские переходы", "суворовский шаг", "суворовские чудо-богатыри". Пройдет и еще сто лет, много лет пройдет и после этих ста лет - памятники обветшают и рушатся, а предание о человеке, который верил в Бога и свою веру умел вдохнуть в солдат, так что они веровали, как он, и делали чудеса, останется в народе.
Неизвестный художник.
Вид памятника А.В. Суворову в Петербурге на Марсовом поле
И русский народ всегда будет любить Суворова, потому что Суворов был русский, думал, говорил, учил и действовал по-русски.
Он требовал, чтобы "всякий воин понимал свой маневр", т. е. чтобы у солдата была голова на плечах, чтобы он думал и соображал, как надо воевать. Он нам заповедал, что за ученого и десятерых неученых мало.
И пока мир царит в России - будем учиться!
Будем учиться, чтобы все знать, как Суворов. Будем учиться, чтобы не быть "немогузнайками", которых Суворов так не любил.
Пока мир царит в России - будем любить Бога, будем исполнять заповеди его, будем обожать свою родину и государя, как обожал их Суворов, не сделаемся лживками, лукавками, краснословками, кроткомолвками, двуличками и бестолковками - от них, говаривал Суворов, много, много беды.
Будем беречь свое здоровье. "Солдат дорог, - говорил Суворов, - береги здоровье". А для того будем помнить его наставление "чистота - опрятность".
Главное, будем честны и благородны. Суворов часто говорил: "Обывателя не обижай; он нас поит и кормит. Солдат не разбойник".
А приведет Господь Бог воевать! Тогда по-суворовски двинем на врага. Нога ногу подкрепляет, рука руку усиляет - пойдем все дружно, как один. Запомним лишь три военных суворовских искусства: первое - глазомер: как в лагерь стать, как атаковать, гнать и бить, второе - быстрота и третье - натиск.
Пусть жизнь Суворова, его храбрость в бою, решимость в минуту неудачи, кротость и вера в милосердие Божие в часы неприятностей послужат нам примером и в нашей жизни.
День генералиссимуса Суворова
М.И. Пыляев
Русский чудо-богатырь Суворов остался загадкой для потомства. Быстрый, решительный, предприимчивый не только в военных действиях, но и в своих поступках, разнообразный до бесконечности, как разнообразны были окружавшие его обстоятельства, великий вождь и в то же время странный старик, который то шалит, как ребенок, то обнимает мыслью целый мир, решает в своем уме самые сложные вопросы, касавшиеся счастья миллионов людей или судьбы государства. Человек, обладавший всеми способами и средствами по своему званию, но не пользовавшийся ими; презиравший роскошь, спавший на соломе, довольствовавшийся солдатским сухарем, боровшийся со своими страстями, обуздывавший их и оставшийся победителем в этой борьбе. Истинные свои замыслы он всегда прикрывал фарсами и лаконичными остротами. Деяния Суворова принадлежат истории, мы их не коснемся, но возьмем одну его частную жизнь, которую почерпнем из рассказов его приближенных и слуг.
Всего слуг у него было пятеро: старшим из них был его камердинер Прохор Дубасов, более известный под именем Прошка. Этот верный слуга фельдмаршала пережил своего барина и умер в 1823 году, восьмидесяти лет. В уважение заслуг его господина в день открытия памятника Суворову на Царицыном лугу он был пожалован императором Александром I в классный чин с пенсией в 1200 рублей в год. Помощником этого камердинера, или подкамердинером, был сержант Иван Сергеев. Он находился при Суворове шестнадцать лет безотлучно, а поступил к нему в 1784 году из Козловского мушкетерского полка. Впоследствии он находился при сыне героя Аркадии Александровиче до самой его смерти, постигшей сына в той же реке, которая доставила отцу славное имя Рымникского. Третьим подкамердинером, или, вернее, денщиком Суворова был сержант Илья Сидоров. Прислуживал генералиссимусу еще фельдшер, который временами пускал ему кровь. В те годы кровопускание считалось единственным средством от многих болезней, и к нему часто прибегали. Пятым приближенным слугой Суворова был повар Матька. Вся эта прислуга спала возле спальни Суворова и на первый его призыв к нему являлась.
День Суворова начинался с первыми петухами: в первом часу он приказывал будить себя. В военное время он пробуждался еще ранее. Нередко и в мирное время он проводил учения в ночное время. "Ночной бой, - говорил Суворов, - выгоден тому, кто отважен и смел, ибо тут число войска не видно и мало значит, да и от стрельбы мало толку. Ночной поход также служит на пользу тому, кто любит являться перед неприятелем внезапно". Суворов приказывал себя будить, не слушая никаких отговорок: "Если не послушаю, тащи меня за ногу!" Спал Суворов на сене, уложенном так высоко, как парадная постель. На сено стелилась толстая парусиновая
простыня, на нее тонкая полотняная, в головах две пуховые подушки, которые всюду за ним возили. Третья простыня служила ему вместо одеяла. В холодное время он поверх простыни накрывался своим синим плащом. Ложился в постель Суворов без рубашки. Встав с постели, нагишом, он начинал бегать взад и вперед по спальне, а в лагере по своей палатке. Нередко в летнее время он бегал в таком виде в саду, где и маршировал в такт. Все это продолжалось около часа. Во время таких "эволюций" он держал в руках тетрадки и твердил татарские, турецкие и карельские слова и разговоры. Для практики в последнем языке он при себе держал нескольких карелов из собственных своих новгородских вотчин. После такого урока он умывался: ему, по обыкновению, приносили в спальню два ведра самой холодной воды и большой медный таз.
В продолжение получаса он выплескивал из ведер воду себе на лицо, говоря, что это помогает глазам. После этого камердинер должен был оставшуюся воду тихонько лить ему на плечи, так чтобы вода стекала ручейком и катилась по локтям. Мытье заканчивалось во втором часу ночи. Обтирался Суворов перед камином. В это время входил в спальню его повар Матька с чаем. Только он один имел право наливать Суворову чай и даже в его присутствии кипятить воду. Налив половину чашки, он подавал ему отведать: если чай был крепок, разбавлял водой. Суворов любил черный чай лучшего качества и еще приказывал его просеивать сквозь сито. Чай он выписывал из Москвы через своего управляющего, которому наказывал, чтобы "прислал наилучшего, какой только обретаться может... По цене купи как бы тебе дорог ни показался, выбери его через знатоков да перешли мне очень сохранно, чтобы постороннего духа он отнюдь не набрался, а соблюдал бы свой дух весьма чистый".
В скоромные дни он пил по три чашки со сливками, без хлеба и сухарей, в постные - без сливок. Строго соблюдал все посты, не исключая среды и пятницы. А во время Страстной недели Суворов ничего не ел, а только пил один черный чай без хлеба.
Когда подавался чай, Суворов требовал белой бумаги для записи своих выученных уроков. Писал он всегда тушью, а не чернилами.
Письма писал на толстой бумаге, иногда на небольших клочках, самым мельчайшим почерком. Слог его был краток и мужественен и выбор выражений так меток, что он никогда написанного не поправлял. Запечатывал он их самым дорогим сургучом и огромной печатью с знаменами, пушками и саблями с надписью: "Virtute et veritate", т. е. "доблесть и верность" - девиз Суворова. После чая он спрашивал повара, что тот будет готовить и что будет у него для гостей. Повар отвечал. "А для меня что?" - спрашивал Суворов. В постный день повар отвечал: уха, а в скоромный - щи. Вторым блюдом было жаркое. Сладкого Суворов никогда не ел, соусов тоже. Большой званый обед для гостей у него был из семи блюд, а иногда и более. Если кто желал угостить обедом Суворова, то приглашал к себе его повара - другой стряпни он не ел. Суворов очень любил, когда у него обедали и говорили много за столом, но не терпел тех, кто много ел. Раз один приезжий иностранец обедал у Суворова и удивил его и всех присутствующих своим аппетитом. Всякое блюдо быстро исчезало. Суворов смотрел с изумлением. На другой день он не мог позабыть этого посещения и сказал: "Ну, спасибо гостю, он первый изволил отдать справедливость искусству моего повара, ел, как будто у него нет желудка. Он не подходит под указ Петра Первого об отпуске прожорам двух пайков: для него мало и четырех".
А.В. Суворов
Суворов неохотно тратил деньги на парадные обеды. Потемкин много раз напрашивался к нему на обед. Суворов всячески отшучивался, но наконец вынужден был пригласить его с многочисленной свитой. Суворов призывает к себе Матоне, метрдотеля, служившего у Потемкина, заказывает ему роскошный обед и просит не щадить денег на яства, а для себя приказывает своему повару изготовить два постных блюда. Обед вышел роскошнейшим и удивил даже самого Потемкина, привыкшего к роскоши. По выражению
Суворова, за столом "река виноградных слез несла на себе пряности обеих Индий". Но сам он, под предлогом нездоровья, кроме двух блюд, ничего не ел. На другой день, когда Матоне представил ему счет, простиравшийся за тысячу рублей, то Суворов отказался оплатить его, только написал на нем: "Я ничего не ел" и отправил Потемкину, который тотчас заплатил, сказав: "Дорого стоит мне этот Суворов!"
Но возвратимся опять к утру Суворова. После чая он, все еще неодетый, садился на софу и начинал петь по нотам духовные концерты Бортнянского и Сарти. Такое пение продолжалось целый час. Он очень любил петь. Голос у него был бас. У Суворова в московском доме, близ церкви Вознесения у Никитских ворот, жили даже крепостные певчие и музыканты. Он держал их там для усовершенствования в музыке и пении и приказывал ходить учиться к другим, славившимся тогда в Москве, например, к голицынским. На время пребывания Суворова в деревне певчие эти переводились из Москвы в имение.
После пения Суворов спешил одеваться: туалет свой он совершал не более пяти минут и в конце еще раз умывал лицо холодной водой. Затем он приказывал камердинеру Прошке позвать своего адъютанта полковника Данила Давыдовича Мандрыкина с делами.
Ранее еще семи часов Суворов отправлялся на развод. К разводу Суворов выходил в мундире того полка, какой был тогда в карауле. После развода, если не было докладов и дел, он призывал инженерного полковника Фалькони для чтения иностранных газет. Суворов выписывал до двенадцати заграничных газет: шесть французских и шесть немецких и, кроме того, "Московские" и "Петербургские ведомости". Из оставшихся после Суворова расходных книг видно, что он на газеты тратил в год около трехсот рублей.
По окончании чтения газет Суворов спрашивал, подано ли кушанье. Садился он за стол в 8 часов утра, а когда у него был парадный обед, то часом позднее. Перед обедом он пил рюмку тминной сладкой водки, а когда страдал желудком, то выпивал рюмку пеннику с толченым перцем. Закусывал водку всегда редькой. Прибор за столом у него был самый простой: оловянная ложка, нож и вилка с белыми костяными черенками. На серебре он не ел, говоря: "В серебре есть яд". Суворов никогда не садился на хозяйское место, а всегда сбоку, по правую сторону стола, на самом углу. Перед обедом, идя к столу, он громко читал "Отче наш". Кушанья не ставили на стол, а носили прямо из кухни, с огня, горячие, в блюдах, обнося каждого гостя и начиная со старших. Суворову подносили не всякое блюдо, а только то, которое он кушал. Суворов соблюдал величайшую умеренность в пище, так как часто страдал расстройством же: лудка. Камердинер Прошка всегда стоял позади стула и не допускал ему съесть лишнее, прямо отнимая тарелку, не убеждаясь никакими просьбами, потому что знал, что в случае нездоровья Суворова он же будет в ответе и подвергнется строгому взысканию: "Зачем давал лишнее есть?" И если в такой момент разгневанный барин спрашивал, по чьему приказанию он это делает, отвечал: "По приказанию фельдмаршала Суворова". "Ему должно повиноваться", - говорил Суворов. Часто Прошка обходился весьма дерзко со своим барином. Король Сардинский Карл Эммануил прислал Прошке две медали на зеленых лентах с изображением на одной стороне императора Павла I, на другой - своего портрета с латинской надписью: "За сбережение здоровья Суворова". Прошка всегда носил их на груди.
В продолжение обеда Суворов пил немного венгерского или малагу, а в торжественные дни - шампанское. Суворов никогда не завтракал и не ужинал. Лакомств и плодов он не любил. Изредка только вместо ужина подавали ему нарезанный ломтиками лимон, обсыпанный сахаром, да иногда ложечки три варенья, которые он запивал сладким вином.
Во время походов Суворов никогда не обедал один: стол его накрывался на пятнадцать-двадцать персон для генералов и прочих чинов, составлявших его свиту. За столом Суворов имел предрассудки: не терпел, чтобы брали соль ножом из солонки, двигали ее с места на место или ему подавали - каждый должен был отсыпать себе на скатерть соли сколько ему угодно и тому подобное...
После стола всегда крестился три раза. Вообще он молился очень усердно и всегда с земными поклонами, утром и вечером, по четверти часа и более. Во время Великого поста в его комнатах всякий день отправлялась Божественная служба. Во время Божественной службы у себя дома, как и в деревне, он всегда служил дьячком, зная церковную службу лучше многих причетников. На Святой неделе, отслушав заутреню и раннюю обедню в церкви, он становился в одном ряду с духовенством и христосовался со всеми, кто бы ни был в церкви. Во все это время его камердинеры стояли сзади с лукошками крашеных яиц, и Суворов каждому подавал яйцо, но сам ни от кого не брал. Во всю Святую неделю пасха и кулич не сходили с его стола и предлагались каждому из гостей.
Троицын день он праздновал по старинному русскому обычаю: обедал всегда с гостями в роще под березками, украшенными разноцветными лентами, при пении певчих или песенников и с музыкой. После обеда сам играл в хороводах с девушками и солдатами. В походах во время Святок, если это случалось в городах, всегда праздновал их шумно, приглашая множество гостей, забавлялся игрой в фанты и в другие игры и особенно ему нравилась игра "жив, жив курилка". На Масленице он очень любил гречневые блины и катание с гор. А также на этой неделе давал балы, иногда раза три в неделю. Сам он на них присутствовал до обыкновенного своего часа сна, и когда тот наступал, он потихоньку уходил от гостей в спальню, давая гостям веселиться до утра. Именины и день своего рождения никогда не праздновал, но всегда с большим почтением праздновал торжественные царские дни. В эти дни он бывал в церкви во всех орденах и во всем параде и после обедни приглашал гостей, а иногда давал бал.
В обыкновенные дни после обеда Суворов умывался, выпивал стакан английского пива с натертой лимонной коркой и с сахаром - этот напиток тогда ввела в употребление Дашкова, - затем раздевался догола и ложился в постель спать часа на три. Встав после сна, он одевался очень быстро. Одежда его, кроме белья, состояла из нижнего канифасного платья с гульфиками. Садясь на стул, он надевал наколенники и белый канифасный китель с рукавами. Это был его домашний наряд. И в конце надевал на шею Аннинский или Александровский орден. Зимой в самый сильный мороз не носил он мехового платья, даже теплых фуфаек или перчаток, хотя бы целый день должен был стоять на морозе. Плаща и сюртука не надевал даже в самый сильный дождь. В самые суровые морозы, под Очаковом, Суворов в лагере был в одном супервесте с каской на голове, а в царские дни - в мундире и шляпе и всегда без перчаток. Императрица Екатерина II пожаловала ему дорогую соболью шубу польского покроя, крытую разрезным зеленым бархатом с золотыми петлицами и кистями. Но Суворов никогда не надевал ее. Только из повиновения раза два надевал, когда выходил из кареты, в которой с большим уважением возил ее. Зимой Суворов любил, чтобы в комнатах его было так тепло, как в бане. Дома он разгуливал по комнатам без всякого платья. В Варшаве и
Херсоне его квартиры были с садом, по которому он и бегал всегда в одном белье и в сапогах. Квартиры его состояли, как правило, из трех комнат: первая комната была его спальней и кабинетом, вторая шла за столовую, гостиную и залу, а третья предназначалась для слуг.
Неизвестный художник.
Генерал-фельдмаршал Суворов
В спальне его всегда до рассвета горели две восковые свечи, а в камердинерской, возле спальни, всю ночь горела в тазу одна сальная.
Суворов часто спал лежа навзничь и часто кричал во сне. Во время таких припадков прислуга должна была будить его.
Суворов очень любил мазаться помадой и прыскаться духами.
Особенно он любил одеколон, которым ежедневно смачивал узелок своего платка. Табака он никогда не курил, но очень часто любил нюхать рульный табак. Табакерку в будничные дни он имел золотую, а в праздники - осыпанную бриллиантами (таких у него было несколько - все подарки царственных особ).
Он очень не любил, чтобы нюхали его табак. Исключение было только для большого друга - князя Г.С. Волконского. Не терпел, чтобы в доме его были зеркала, и если в отведенной ему квартире оставались такие, то их закрывали простынями. "Помилуй Бог, - говорил он, - не хочу видеть другого Суворова". Если же случалось ему увидеть незакрытое зеркало, то тотчас отвернется и во всю прыть проскачет мимо, чтобы не увидеть себя. Однажды в Херсоне, по усиленной просьбе дам, позволил он поставить в дальней, задней комнате маленькое зеркало, которое прозвал "для дам-кокеток", и сам в эту комнату не входил. Да и дамы после такого его отзыва не решались туда идти.
Во время пребывания Суворова в Таврическом дворце по приказу императрицы самое пристальное внимание было оказано причудам фельдмаршала: уж не говоря о том, что все зеркала были завешены и дорогая мебель вынесена, но и комнаты были приспособлены так, как у него в доме. Так, для спальной назначили комнату, где есть камин, для кабинета же особой комнаты не дали. В спальне фельдмаршала настелили сена, которое покрыли простыней и одеялом, в голову положили две большие подушки. У окна поставили стол для письма, два кресла и маленький столик, на котором его повар Матька разливал чай.
Кушанья для Суворова под надзором последнего готовили в пяти горшочках. В скоромные дни были: варенная с пряностями духовая говядина, щи из свежей или квашеной капусты, иногда калмыцкое блюдо - бешбармак, пельмени, каша из разных круп и жаркое из дичи или телятины. В постные дни: белые грибы, различно приготовленные, пироги с грибами, иногда фаршированная щука. Готовилась она так: снимут с щуки кожу, не отрезая головы, и, очистив мясо от костей, растирают его с разными пряностями, фаршируют им щучью кожу и, сварив, подают с хреном...
Суворов любил и просто отварную щуку.
Суворов не меньше зеркал не терпел своих портретов. Кажется, курфюрст Саксонский первый упросил списать с него портрет для Дрезденской галереи. Прислал к нему известного живописца Миллера. Суворов очаровал художника своими разговорами. "Ваша кисть, - сказал он, - изобразит черты лица моего: они видимы, но внутренний человек во мне скрыт. Я должен сказать вам, что я лил кровь ручьями. Трепещу, но люблю моего ближнего. В жизнь мою никого не сделал я несчастным, не подписал ни одного смертного приговора, не раздавил моею рукой ни одного насекомого, бывал мал, бывал велик!" При этих словах он вскочил на стул, спрыгнул со стула и прибавил: "В приливе и отливе счастья, уповая на Бога, бывал я неподвижен так, как теперь". Он сел на стул. "Вдохновитесь гением и начинайте", - сказал он Миллеру.
Суворов при себе никогда не носил ни часов, ни денег. Так же и в его доме никогда не было часов. Он говорил, что солдату они не нужны и что солдат без часов должен знать время. Когда надо было идти в поход, никогда в приказах не назначал часа, но всегда приказывал быть готовым с первыми петухами. Для этого он научился петь петухом и, когда время наставало, выходил и выкрикивал "ку-ка-ре-ку", и солдаты выступали в поход.
Также не держал Суворов при себе никаких животных, но, увидев во дворе собаку или кошку, любил их приласкать: собаке кричал: "гам-гам", а кошке "мяу-мяу". Живя в деревне с Покрова или в Великий пост, в одной из своих комнат устраивал род садка: пол горницы приказывал устилать песком, наставит там елок и сосен, поставит ящики с кормом и напустит туда скворцов и всякой мелкой птицы. Так до Святой недели и жили птицы у него, как в саду. А в Великий праздник, когда станет потеплее, велит их выпустить на волю. "Они, - скажет, - промахнулись: рано прилетели, и на снегу им было взять нечего... Вот теперь до тепла пускай у меня поживут на елках".
В своем новгородском имении Суворов был еще неприхотливее: точно так же рано вставал, ходил в церковь, по праздникам звонил в колокола, играл с ребятишками в бабки. На Масляной неделе строил ледяную горку, на Святой - качели. Катался по льду на коньках. Любил угощать всех вином, но сам не пил и не любил пьяных: даже зимой приказывал поливать водой у колодца таких крестьян, которые шибко пьянствовали. Простота его доходила до того, что он вместо лодки переправлялся по реке в чану, протянув канат с берега на берег. Суворов говорил, что военным надо на всем уметь переплывать реки - и на бревне, и на доске.
Суворов ежедневно ходил по десяти и более верст, и когда уставал, то бросался на траву и, валяясь несколько минут на траве, держал ноги кверху, приговаривая: "Это хорошо, чтобы кровь стекла!" То же приказывал делать и солдатам. Докторов, как мы выше уже говорили, он сильно недолюбливал, и когда его подчиненные просились в больницу, то он говорил им: "В богадельню эту не ходите. Первый день будет тебе постель мягкая и кушанье хорошее, а на третий день тут и гроб! Доктора тебя уморят. А лучше, если нездоров, выпей чарочку винца с перчиком, побегай, попрыгай, поваляйся - и здоров будешь".
А. Самсонов. Суворовский бросок
Когда Суворов захворал смертельно и когда сыпь и пузыри покрыли все его тело, то он слег в постель и велел отыскать аптеку блаженной памяти Екатерины: "Она мне надобна только на память".
Простота и воздержанность Суворова сроднили его с недугами, научили переносить их легко и без ропота. Суровая жизнь была хорошей боевой школой. Школа Суворова пряталась и под его причудами, только не сразу можно было добраться до смысла причуд.
Граф Серюг говорил в своих записках, что "Суворов прикрывал блестящие достоинства странностями, желая избавить себя от преследования сильных завистников".
Рассказы о Суворове
Как-то Суворов, находясь на Кубанской линии, решил ее объехать. Слух об этом разнесся, и каждый начальник на своем месте ожидал его прибытия. Но Суворов не любил пышности, парадности, не любил, чтобы его ждали: являлся всегда неожиданно, внезапно. Ночью сел он в простые сани и приехал на первую станцию. Стоявший там капитан, старый служивый, никогда не видал Суворова и принял его как товарища, повел в свою комнату, поднес ему рюмку водки и посадил с собою ужинать. Суворов сказал, что "послан от Суворова заготовлять ему лошадей". Капитан шутил, судил обо всех генералах, хвалил Суворова. Суворов уехал, простившись с ним как с добрым приятелем. Утром получил капитан следующую записку: "Суворов проехал, благодарит капитана N. за ужин и просит о продолжении дружбы".
Во время своего пребывания в Финляндии в 1791 году для укрепления пограничной линии со Швецией граф Суворов беспрестанно занимал войска маневрами. Он приучал солдат к переходам, к нападению и обороне, а офицеров к искусному расположению войск, к военным хитростям и осторожности. Такие учения имели всегда великие последствия. Однажды на маневре случилось следующее: одна колонна была неверно подведена под скрытную батарею и поставлена между двух огней. Между тем резервная колонна стояла спокойно и не шла к ней на помощь. Граф, видя такую оплошность, прискакал к командовавшему подполковнику и закричал: "Чего вы, сударь, ждете? Колонна наша пропадает, а вы не сикурсируете". "Ваше сиятельство! - отвечал подполковник. - Я давно бы исполнил долг мой, но ожидаю повеления от генерала, командующего этой колонной". Этот генерал-майор находился тут же, в нескольких саженях. "Какого генерала? - спросил Суворов. - Он убит, давно убит! Посмотри (указывая на него), вон...и лошадь бегает! Поспешайте!" И сам поскакал прочь.
Во время славного Рымникского сражения (происходившего 11 сентября 1789 года) принц Кобургский, командовавший союзными нам австрийскими войсками, сказал Суворову: "Видите ли, какое множество турок против нас?" "То и хорошо, - отвечал Суворов. - Чем больше турок, тем больше и замешательства между ними и тем удобнее можно их перебить. Но все же их не столько, чтобы они нам солнце заслонили". Действительно, искусство восторжествовало над числом, и Суворов увенчался славою бессмертною.
Отменное уважение Суворова к достоинствам, военному искусству и храбрости генерала Голенищева-Кутузова известно во всей российской армии. Отряжая его куда-либо с частью войска, граф оставался спокоен: он был уверен, что все будет сделано, что только можно будет сделать. Некогда в приватной беседе зашел разговор о подначальных графу генералах: кто из них умнее и искуснее. Все отдавали это преимущество господину Кутузову. Суворов, вступив в этот разговор, подхватил: "Так, он умен! Очень умен!" Вполголоса: "Его сам Рибас не обманет". Покойный Рибас был также искусный и храбрый генерал, но муж тонкий и весьма хитрый.
Суворов был однажды на балу во дворце. Императрица по обыкновению изволила говорить с ним очень милостиво. Наконец он попросил водки. Императрица рассмеялась и в шутку спросила: не стыдно ли ему, что при прекрасных дамах от него будет пахнуть водкой? "Государыня! - отвечал Суворов. - Тогда они догадаются, что я солдат".
После взятия Милана граф Суворов въезжал в город следующим образом: он приказал своему письмоводителю и другу действительному статскому советнику Фуксу с другим генералом ехать впереди, а сам поехал за ними верхом в одной рубашке, по обыкновению положа шинель свою на шею лошади. "Я у вас буду ординарцем!" - сказал им Суворов. Народ наполнил все улицы и кричал: "Виват, Суворов!"
Но, не думая, что странно одетый старик мог быть великим полководцем, обращал свои восклицания к едущим впереди. Фукс вынужден был снять шляпу и кланяться на обе стороны. На другой день граф Суворов выразил в приказе похвалу Фуксу за то, что тот хорошо умеет раскланиваться.
После взятия Милана Суворову устроили триумф. Он был очень тронут и, взволнованный радостным чувством, умиленно воскликнул: "Бог помог! Слава Богу! Рад... Рад. Молитесь Богу больше".
Когда граф Суворов отправлялся из Вены к вверенной ему армии, Военный Совет требовал у него плана войны, которому он будет следовать. Суворов пообещал показать план. Он велел купить стопу белой бумаги, сел в дорожную кибитку и поехал в Военный Совет. Входит. Все ожидают плана. Он бросает на стол стопу белой бумаги и говорит: "Вот мои планы!" Затем выбегает вон, садится в кибитку и уезжает поражать врагов на вершинах альпийских, прославляя имя русское. Так Суворов доказал, что его гений есть самый лучший и надежный план!
Прибыв в Италию, граф сам объезжал рундом. Как-то он наехал на французский объезд. В происшедшей стычке объезд был весь изрублен, кроме двух французов, оставленных живыми. Граф приказал их отпустить и выпроводить, сказав им на французском языке: "Поезжайте, скажите своим, что Суворов прибыл. Вот он! Вот он! Не забудьте же, скажите".
В ту же войну найдена была у австрийского майора Тура переписка с французами, и когда он был приведен к графу, то Суворов, взглянув на него, сказал: "Я не виноват, не виноват! Сам пропал!" - и, не отсылая в Вену для суда, приказал расстрелять предателя из двенадцати ружей.
Как-то взят был в плен молодой, красивый, щеголевато одетый человек, который назывался свойственником нынешнему французскому императору. Граф Суворов, взглянув на него, сказал: "Хорош! Прекрасный молодец, однако... Поди к себе домой и не ходи сюда, не то русские зарежут. С Богом! Да не ворочайся, зарежут. Помни же: ступай, не оглядывайся".
Однажды, в весьма холодную ночь, граф Суворов с Фуксом ехали верхом. Фукс зашел в крестьянскую избу обогреться. Граф поехал дальше. Отъехав несколько, увидел он солдата, стоявшего на часах, и спросил: "Знаешь ли ты, сколько на небе звезд?" "Знаю, - отвечал солдат, - сейчас доложу вашему сиятельству". Потом начал очень тихо считать, глядя на звезды: раз... два... три... и т. д. Когда Суворов был в движении, то холод был ему не так чувствителен, но он очень озяб, стоя на одном месте. Наконец, не вытерпев, спросил про звание солдата, пустился в избу и, едва успев войти, закричал Фуксу: "Скорее такого-то в унтер-офицеры - он богатырь!"
Когда государь император Павел I благоволил надеть на графа большой крест св. Иоанна Иерусалимского, то Суворов сказал: "Господи! Спаси царя!" На это государь возразил: "Тебе спасать царей". "С тобой, государь, возможно", - произнес Суворов.
Когда Суворов перед отъездом в Италию появился в первый раз при дворе, то называл всех окружавших государя красавцами и заметил, что они все похорошели. Один из этих людей спросил у Суворова: для чего он всем одно говорит? Суворов ответил: "Вы красавцы, а я кокетка, смеюсь и не боюсь".
Перед отъездом в Вену граф Александр Васильевич во дворце на балу разговаривал с князем Ауерспергом, бывшим при эрцгерцоге Иосифе, и говорил ему следующее: "Оборонительная война не хороша, наступательная лучше. Французы на ногах, а вы на боку. Они бьют, а вы заряжаете. Взведи курок, прикладывайся, пали, а они rinfreski (по-итальянски: прохладительное. Так Суворов в шутку назвал штыки). Пропорция три против одного. Идите за мной, я вам докажу". После чего повел он князя Ауерсперга самыми скорыми шагами по комнатам, оставил его одного, а сам возвратился в зал.
Граф Федор Васильевич Ростопчин рассказывал, что граф Суворов накануне отъезда в Вену разговаривал с ним наедине о войне и о тогдашнем положении Европы. Граф Александр Васильевич начал сначала вычитать ошибки цесарских начальников, потом сообщил свои виды и намерения.
"Слова текли как река. Мысли все были человека чрезвычайного. Подобное от него красноречие, - рассказывал граф Федор Васильевич, - я слышал в первый раз. Но посреди этой реки, когда я весь был превращен в слух и внимание, Суворов сам вдруг из Цицерона и Юлия Цезаря обратился в птицу и запел громко петухом. Не укротив первого движения, я вскочил и спросил у Суворова с огорчением: как это возможно? А он взял меня за руку и, рассмеявшись, сказал: "Поживи с моё, закричишь и курицей".
Желая узнать мнение его, продолжает граф Ростопчин, о знаменитых воинах и о военных книгах, перечислял я всех известных полководцев и писателей. Но при каждом имени он крестился. Наконец сказал мне на ухо: "Юлий Цезарь, Ганнибал, Бонапарте, "Домашний лечебник", "Пригожая повариха", - и... заговорил о химии.
Он находил, что было только три самых смелых человека: Курций, князь Яков Федорович Долгорукий и староста Антон. Первый потому, что для спасения Рима бросился в пропасть, второй для блага России говорил правду Петру Великому и третий - что один ходил на медведя.
Граф Суворов спросил у генерала Милорадовича: "Знаешь ли ты трех сестер?" "Знаю", - отвечал генерал. "Так! - подхватил Суворов. - Ты русский, ты знаешь трех сестер: Веру, Любовь и Надежду. С ними слава и победа, с ними Бог". И потом, обратясь к войску, продолжал: "Штыки, быстрота, внезапность - суть вожди россиян. Неприятель думает, что ты за сто, за двести верст, а ты, удвоив, утроив шаг богатырский, нагрянь на него быстро, внезапно. Неприятель поет, гуляет, ждет тебя с чистого поля. А ты из-за гор крутых, из-за лесов дремучих налети на него как снег на голову, рази, стесни, опрокинь, бей, гони, не давай опомниться. Кто испуган, тот побежден наполовину, у страха глаза больше, один за десятерых покажется. Будь прозорлив, осторожен, имей цель определенную. Возьми себе образец героя древних времен, наблюдай его, иди за ним вслед, поравняйся, обгони, слава тебе! Я выбрал Цезаря. Альпийские горы за нами - Бог пред нами. Ура! Орлы русские облетели орлов римских!"
Страстно любя славу, он желал, чтобы каждый его подчиненный пылал к ней равным жаром и строго наблюдал честь русских воинов. Как-то при разводе, будучи недоволен своим Фанагорийским полком, призвал адъютанта и сказал ему: "Поди скажи Мандрыкину, чтобы он написал прошение и подал Курису (бывший письмоводитель Суворова), пусть переведет меня в другой полк. Не хочу с ними служить, они "немогузнайки". Весь полк приведен был в чрезвычайное уныние этими словами. В следующий раз развод был исправный. Суворов по обыкновению своему, начиная благодарность от полковника до рядового, закончил свою речь таким образом: "Я вам друг, вы мои друзья". Потом приказал адъютанту сказать Курису, чтобы он оставил его в том же полку, и продолжил: "Они добрые солдаты, они исправились. Они русские". На лицах всех солдат было заметно сердечное восхищение.
Суворов не любил "немогузнаек". Так называл он тех, которые отвечали ему: не знаю. Он требовал, чтобы ему отвечали решительно. А чтобы отвечать решительно, должно знать точно то, о чем спрашивается. Таким образом приучил Суворов безделками по наружности к прозорливости, быстроте и точности.
Русские никогда не забудут разительного наставления Суворова: "Шаг назад - смерть! Вперед два, три и десять шагов позволю". Даже и при многочисленном строе, когда случалось какому-нибудь рядовому вперед выдаваться, то никто не смел подвигать его назад, но целая тысяча и более по нему равнялась. По скромности, свойственной герою, Суворов никому не разглашал о своей тактике, но явно показал ее в делах.
Некогда вышел спор с союзными войсками о пушках, взятых у неприятеля. Союзники требовали, чтобы им отдали половину. Суворов решил это таким образом: "Отдать им все пушки, все отдать. Где им взять? А мы себе еще добудем".
После победы над Крупчицами неприятель ушел к Бресту Литовскому, чтобы там дождаться русских. Суворову доложили, что, наверное, нужно сушить сухари. Суворов ответил: "Ненадобно!" И, дав войску небольшой отдых, вышел на неприятеля, отнял у него пушки и сказал генералу, предсказывавшему о сушении сухарей: "Если бы мы остались сушить сухари, то пушек бы не отняли, а неприятель бы ушел".
Неизвестный художник. Суворов Василий Иванович (1705-1775), отец полководца
К. Штейбен.
А.В. Суворов. 1815 г.
Г. Шварц. Строевые учения русской армии в Гатчине при Павле I
К.И. Кеппен.
Спасение А.В. Суворова гренадером Степаном Новиковым в сражении при Кинбурне 1 октября 1787 года. 1855 г.
К. Шютц. Разгром турецкой армии у реки Рымник 11 сентября 1789 г.
Е.И. Данилевский, В.М. Сибирский. Штурм Измаила 11 декабря 1790 года. 1972 г.
1. Н.А. Шабунин. А.В. Суворов беседует с крестьянами в селе Кончанске. 1901 г.
2. А.И. Шарлемань. Торжественная встреча А.В. Суворова в Милане 18 апреля 1799 года. 1858 г.
3. С.П. Викторов. А.В. Суворов получает извещение о назначении его главнокомандующим союзными войсками. 1947 г.
А.Е. Коцебу. Сражение при Нови
А.Н. Попов. Переход Суворова через Альпы. 1903 г.
В.И. Суриков. Переход Суворова через Альпы в 1799 году. 1899 г.
Герб князя Италийского, пожалованный Суворову за победы в Северной Италии в 1799 году
Рядовой 16-го егерского полка
Инженерный офицер
Барабанщик гренадерской роты Новгородского мушкетерского полка
Полковые барабанщики
1. Обер-офицер и гренадеры Староингерманландского полка
2. Генерал Каргопольского и офицер Северского драгунского полков
3. Гренадер Московского мушкетерского полка
Неизвестный художник.
Суворова Наталья Александровна (1775-1844). Фрагмент
Г. Кюгельхен. А.А. Суворов
Д.Г. Левицкий. Портрет Александра Васильевича Суворова. 1786 г.
Неизвестный художник. Генерал-фельдмаршал Суворов
Н.А. Шабунин. А.В. Суворов
Неизвестный художник. А.В. Суворов
Всем служившим под начальством князя Италийского известно, что он любил в своих офицерах решимость и расторопность в ответах. Заминающихся, приходящих в смятение и не дающих ему скорого ответа - хотя бы и некстати, - нес живостью, называл он "немогузнайками". С этим намерением он нередко испытывал всех своих офицеров. Укрепляя границу со шведами, прогуливался он (всегда не случайно), и увидел офицера, надзиравшего за некоторой частью работ. Офицер мерил шагами место, на котором следовало производить работу следующего дня. Суворов подошел к нему и вдруг спросил: "Знаешь ли, сколько верст до Луны?" - "Знаю, ваше сиятельство!" - "А сколько же?" "Два солдатских перехода", - отвечал офицер без запинки. Суворов тотчас поворотился и пошел от него прочь. Сделав несколько шагов, остановился, посмотрел на офицера, еще отошел на несколько шагов, опять остановился и, поклонясь офицеру в пояс, сказал: "Прощайте, ваше благородие!.. Прошу почаще ко мне обедать".
Всем известно, что покойный князь Италийский издавна приучил тело свое к "сношению всех воздушных перемен": он мог спать не только (как обыкновенно было) на соломе или сене, но и на голой земле, подложив под голову седло. В жестокие морозы обливался водою со льдом и зимой, кроме дороги, шубы не надевал. В бытность его в Санкт-Петербурге блаженной памяти императрица Екатерина II изволила заметить, что он разъезжает без шубы, и для того прислала ему шубу, стоившую великой цены, приказав с посланным сказать, чтобы "непременно шубу сию носил". "Как! - сказал Суворов. - Солдату шубы по штату не положено". И когда присланный подтвердил, что на это есть непременное соизволение ея величества, Суворов сказал: "Матушка меня балует! Быть так!" После чего принял шубу с благодарением, но никогда ее на себя не надевал, только когда ездил во дворец. Но и тогда сажал с собой слугу, который эту шубу держал на руках и при выходе Суворова из кареты надевал на него. В этом наряде он доходил до передних комнат.
Суворов в подчиненных своих офицерах не любил излишеств и щегольства, несогласного с порядком воинского убранства. Не терпел он также одобрительных и препоручительных писем о ком бы то ни было. Он требовал, чтобы офицера одобряли служба и поведение. Когда он препровождал с корпусом войск за Кубань татар, не пожелавших остаться в Крыму на прежних местах, прибыл к нему в корпус подполковник N. Он привез с собой несколько одобрительных писем от самых ближних к нему особ и явился к Суворову в щегольском наряде, облитый духами и в башмаках. Суворов, прочитав письма, принял его очень ласково. "Очень рад! - сказал он. - Вы знакомы со всеми моими ближними. Хорошо! Помилуй Бог, хорошо! Мы сами постараемся сблизиться". И немедленно предложил ему прогуляться с собою верхом. N, обрадованный таким приветствием своего главного начальника, просил о позволении переодеться. "Не надобно, не надобно! - сказал Суворов. - В службе не до переодевания, должно быть каждый час готовым". N вынужден был сесть на казачью лошадь и ехать доброй рысью вслед за своим начальником. Но между тем N очень ошибся, считая, что поездка эта составит небольшую прогулку. Они проездили двое суток по форпостам и редутам, так что у N от плохого казачьего седла не только не осталось чулок на икрах, но и ноги были все содраны. Таким образом ему было дано почувствовать, что придворный наряд для служащего в поле офицера не годится.
После одного форсированного марша в Италии солдаты, не имевшие притом и провианта в рюкзаках, на отдыхе сели на берегу речки, вынули ложки и начали хлебать оными воду. Неожиданно к ним пришел Суворов и сказал: "Здорово, ребята! Что вы делаете?" - "Хлебаем итальянский суп, ваше сиятельство!" "Помилуй Бог! Как хорошо!" - сказал он. Солдаты хотели из почтения встать, но он не велел им этого делать, сел между ними, взял у одного солдата ложку и сам начал хлебать из речки воду, приговаривая: "Славный суп!.. Помилуй Бог, славный!.. Ваш фельдмаршал теперь сыт. Но молчок, ребята! Французишки близко, один переход: у них много напечено и наварено, все будет наше!" Сказав это, встал и отошел. Таким-то образом великий муж умел ободрить своих подчиненных к перенесению нужд и трудов и снискать к себе их доверие.
Известно, что Суворов был не только великим полководцем, но и политиком, однако старался скрыть свои великие знания в политике. Желал, чтобы ошибались и не видели того, кем он являлся на самом деле. От этого и получилось, что его долго считали хоть и хорошим "партизаном", но странным чудаком. Таким изобразил его, возвратясь из армии ко двору, князь Потемкин самой императрице Екатерине II. Однако премудрая монархиня, зная о воинских успехах Суворова, желала сама его узнать поближе. И как только Суворов появился в Санкт-Петербурге, государыня пригласила его в кабинет и вошла с ним в подробный и самый трудный разговор. Она удивилась ответам, суждениям, сведениям, доводам и заключениям этого великого мужа. Он больше знал, больше провидел и доказывал в науках, чем профессор, а в политике - чем дипломат, упражнявшийся в ней целый век. При первом свидании государыня сказала Потемкину: "Ах, князь! Как вы ошиблись: как худо вы знаете Суворова!" - "Возможно ли, государыня! Я не смею, но кажется..." - "Конечно, вам кажется, когда вы не старались его узнать, когда рассматривали его поверхностно. Но я доставлю вам случай выйти из этого заблуждения".
Через некоторое время императрица призвала Суворова в свой кабинет, а князю Потемкину приказала стать в примыкающем к оному коридоре, в таком месте, где он весь разговор явственно мог слышать. Монархиня завела разговор с обыкновенной своей мудростью и требовала его советов в рассуждении тогдашних политических отношений Европы. Реки красноречия, основательные истины и тончайшая политика проистекли тогда из уст Суворова. Князь Потемкин, долго и с изумлением слушая, не вытерпел. "Ах, Александр Васильевич, - сказал он, входя в кабинет, - служа так долго с вами, я до сего времени не знал вас". Суворов заговорил вздор и немедленно ушел вон. Однако с того времени Потемкин возымел к Суворову отменное уважение.
Один храбрый и весьма достойный офицер нажил нескромностью своею много врагов в армии. Однажды Суворов призвал его к себе в кабинет и выразил ему сердечное сожаление, что он имеет одного сильного злодея, который ему много вредит.
Офицер начал спрашивать, не такой ли NN?
- Нет, - отвечал Суворов.
- Не такой ли граф Б.?
Суворов отвечал отрицательно. Наконец, как бы опасаясь, чтобы никто не подслушал, Суворов запер дверь на ключ и сказал ему тихонько: "Высунь язык!" И когда офицер это исполнил, Суворов таинственно ему сказал: "Вот твой враг!"
Однажды Суворов, разговаривая о самом себе, спросил всех, у него бывших: "Хотите ли меня знать? Я вам себя раскрою - меня хвалили цари, любили солдаты, друзья мне удивлялись, ненавистники меня поносили, при дворе надо мною смеялись. Я бывал при дворе, но не придворным, а Эзопом, Лафонтеном: шутками и звериным языком говорил правду, подобно шуту Балакиреву, который был при Петре Великом и благодетельствовал России, кривлялся я и корчился. Я пел петухом, пробуждал сонливых, угомонял буйных врагов отечества. Если бы я был Цезарь, то старался бы иметь всю благородную гордость его души, но всегда чуждался бы его пороков!"
Кто-то заметил при Суворове про одного русского вельможу, что он не умеет писать по-русски.
- Стыдно, - сказал Суворов, - но пусть он пишет по-французски, лишь бы думал по-русски.
При торжественном вступлении наших войск в Варшаву Суворов отдал такой приказ: "У генерала N взять позлащенную его карету, в которой въедет Суворов в город. Хозяину сидеть насупротив, смотреть вправо и молчать, ибо Суворов будет в размышлении". Надобно заметить, что хозяин кареты был большой говорун и отличался тщеславием, так что в походах его сопровождала карета.
Суворов любил все русское. "Горжусь, что я россиянин!" - нередко повторял он. Не нравилось ему, если кто тщательно старался подражать французам. Подобного франта он обыкновенно спрашивал: "Давно ли изволили получать письмо из Парижа от родных?"
Еще в бытность Суворова в Финляндии один возвратившийся из путешествия штаб-офицер привез из Парижа башмаки с красными каблуками и явился в них на бал. Суворов не отходил от него и любовался башмаками, сказав ему: "Пожалуй, пришли мне башмаки для образца вместе с вновь изданным в Париже военным сочинением Гюберта".
Чем, однако, этот штаб-офицер запастись не подумал и вынужден был, чтобы избежать насмешек Суворова, удалиться с бала.
Однажды какой-то иностранный генерал за обедом у Суворова без умолку восхвалял его, так что надоел и ему, и присутствующим. Подали прежалкий подгоревший пирог, от которого все отказались, только Суворов взял себе кусок. "Знаете ли, господа, - сказал он, - что ремесло льстеца не так легко. Лесть походит на этот пирог: надобно умеючи испечь, всем нужным начинить в меру, не пересолить и не перепечь. Люблю моего Мишку-повара: он худой льстец".
Когда императрица Екатерина II была в Херсоне, то ее сопровождал Суворов. Здесь неожиданно подошел к нему какой-то австрийский офицер без всяких знаков различия. Это был император Иосиф. Суворов говорил с ним, притворяясь, будто вовсе не знает, с кем говорит, и с улыбкою отвечал на вопрос его: "Знаете ли вы меня?" "Не смею сказать, что знаю, - и прибавил шепотом, - говорят, будто вы император Римский!" "Я доверчивее вас, - отвечал Иосиф, - и верю, что говорю с русским фельдмаршалом - как мне сказали".
Когда в Полтаве императрица Екатерина II, довольная маневрами войск, спросила Суворова: "Чем мне наградить вас?" - он ответил: "Ничего не надобно, матушка, давай тем, кто просит. Ведь у тебя таких попрошаек, чай, много?" Императрица настояла. "Если так, матушка, спаси и помилуй: прикажи отдать за квартиру моему хозяину, покою не дает, а заплатить нечем!" "А разве много?" - спросила Екатерина. "Много, матушка, - три рубля с полтиной!" - важно произнес Суворов. Впоследствии он, рассказывая об уплате за него долгов императрицею, прибавлял: "Промотался! Хорошо, что матушка за меня платила, а то бы беда..."
Встретившись в Киеве в 1787 году с французским полковником Ламетом, Суворов подошел к нему, уставил на него глаза и спросил отрывисто: "Кто вы? Какого звания? Как ваше имя?" Ламет так же поспешно ответил ему: "Француз, полковник, Александр Ламет". "Хорошо!" - сказал Суворов. Немного оскорбленный допросом Ламет так же быстро переспросил: "Кто вы? Какого звания? Как ваше имя?" "Русский, генерал, Суворов". "Хорошо!" - заключил Ламет. Затем они оба расхохотались и расстались приятелями.
Как-то Суворов был во дворце. К нему подошел один из не очень искусных генералов, который считал себя знатоком военного дела, и спросил: "Александр Васильевич, о вас говорят, что вы не знаете тактики". "Так - отвечал Суворов, - я не знаю тактики, но тактика меня знает. А вы не знаете ни тактики, ни практики".
Князь Н.В. Репнин отправил к Суворову с поздравлением своего любимца, майора. Суворов принял его чрезвычайно вежливо, но всячески старался уловить в немогузнайстве, да никак не мог. На вопросы: "сколько на небе звезд? сколько в реке рыб?" майор сыпал - "миллионы". Наконец Суворов спросил его: "Какая разница между князем Николаем Васильевичем и мною?" Несмотря на затруднительный ответ, майор ответил: "Разница та, что князь Николай Васильевич Репнин желал бы произвести меня в полковники, но не может, а вашему сиятельству стоит лишь захотеть". Это Суворову понравилось, и он поздравил майора с этим чином.
В польскую кампанию военные чиновники проиграли значительную сумму казенных денег. Когда Суворов о том узнал, то шумел, бросался из угла в угол, кричал: "Караул! Караул! Воры!" Потом надел мундир, пошел на гауптвахту и, отдавая караульному офицеру свою шпагу, сказал: "Суворов арестован за похищение казенного интереса". Потом написал в Петербург, чтобы все его имение продать и деньги внести в казну, потому что он виноват и должен отвечать за мальчиков, за которыми худо смотрел. Но Екатерина велела тотчас все пополнить и написала Суворову: "Казна в сохранности". И он опять возложил на себя шпагу.
Как-то граф Кутайсов, бывший брадобрей императора Павла, шел по коридору Зимнего дворца с Суворовым, который, увидя истопника, остановился и стал кланяться ему в пояс. "Что вы делаете, князь, - спросил Кутайсов, - это истопник". "Помилуй Бог, - сказал Суворов, - ты граф, а я князь. При милости царской не узнаешь, что это будет за вельможа, так надобно его задобрить".
Один генерал как-то заметил, что надлежало бы уменьшить число музыкантов и умножить ими ряды.
"Нет, - отвечал Суворов, - музыка нужна и полезна, и надобно, чтобы она была самая громкая. Она веселит сердце воина, равняет шаг, с ней мы танцуем и на самом сражении. Старик с большею бодростью бросается на смерть. Молокосос, стирая со рта молоко маменьки, бежит за ним. Музыка удваивает, утраивает армию. С крестом в руке священника, с распущенными знаменами и с громогласной музыкой взял я Измаил!"
Суворов, как мы знаем, несмотря на то, что любил простоту в одежде, являлся всегда во всех своих орденах. Раз так он был в церкви. По окончании службы одна великосветская барыня, желая над ним подшутить, заметила: "Ах, Александр Васильевич! Вы так слабы, а на вашей груди столько навешано... Я думаю, что вам тяжело". "Помилуй Бог, тяжело! Ох, как тяжело, вашим мужьям не сносить!" - заметил полководец.
Однажды к Суворову пришел важный гость. Суворов выбежал к нему навстречу, кланялся ему чуть не в ноги и бегал по комнате, крича: "Куда мне посадить такого великого и знатного человека! Прошка! стул, другой, третий". И при помощи Прошки Суворов ставил стулья один на другой и просил садиться выше. "Туда, туда, батюшка, а уже свалишься - не моя вина".
Однажды к Суворову во время его приезда в Петербург (после опалы) приехал в мундирах и орденах какой-то выслужившийся царедворец. Суворов спросил его имя, получив ответ, покачал головой и произнес: "Не слыхивал, не слыхивал... Да за что вас так пожаловали?" - спросил он весьма важно. Смущенный царедворец не смел произнести слова "заслуга", бормотал что-то о "милости и угождении". "Прошка, - закричал Суворов своему камердинеру, - поди сюда, дурак, поди, учись мне угождать. Я тебя пожалую: видишь, как награждают тех, кто угождать умеет".
Еще с юного возраста Суворов любил выражаться коротко и ясно. В бытность свою рядовым солдатом он писал отцу: "Я здоров, служу и учусь. Суворов".
Суворов терпеть не мог такие бумаги, в которых беспрестанно встречались ненавистные ему слова "предполагается", "может быть", "кажется" и пр. Однажды, получив такую бумагу, Суворов не мог дождаться, чтоб секретарь кончил чтение ее, вырвал ее и, бросив, сказал: "Знаешь ли, что это значит? Это школьники с учителем своим делают и повторяют опыты над гальванизмом. Все им "кажется", все они "предполагают", все для них "может быть". А гальванизма не знают и никогда не узнают. Нет, я не намерен такими гипотезами жертвовать жизнью храброй армии!" Затем, выбежав в другую комнату, он велел одному офицеру прочитать десять заповедей, который и исполнил это, не запинаясь. "Видишь ли, - сказал Суворов, обратясь к секретарю, - как премудры, кратки, ясны небесные Божия веления!"
Неизвестно по каким причинам Суворов не был однажды внесен в список действующих генералов. Это его весьма огорчило. Он приехал в Петербург, явился к императрице, бросился к ее ногам и лежал неподвижно. Императрица подает руку, чтобы его поднять. Он тотчас вспрыгнул, поцеловал ее десницу и воскликнул: "Кто теперь против меня? Сама монархиня меня восстанавливает!"
В тот же день было катание по Царскосельскому пруду на яликах. Суворов имел счастье быть гребцом Екатерины. Когда подъехал к берегу, то сделал из ялика такой отважный скачок, что государыня испугалась. Он просил у нее извинения, что, считаясь инвалидом, возил ее величество "неисправно". "Нет! - отвечала императрица. - Кто делает такие прыжки, тот не инвалид". И в тот же день Суворов был внесен в военный список генералов и получил начальство.
Однажды в простой солдатской куртке Суворов бежал по лагерю.
"Эй, старик, постой! - закричал ему вслед сержант, присланный от генерала Дерфельдена с бумагами. - Скажи, где пристал главнокомандующий?"
"А черт его знает", - отвечал Суворов.
"Как! - вскричал сержант. - Я привез к нему от генерала бумаги".
"Не отдавай, - закричал Суворов, - он теперь или мертвецки пьян, или горланит петухом".
Тут сержант, замахнувшись на него палкой, сказал: "Моли Бога, старичишка, за свою старость: не хочу рук марать. Ты, видно, не русский, что так ругаешь нашего отца и благодетеля!"
Суворов давай Бог ноги. Через час он пришел домой. Сержант уж был там. Увидев Суворова, он хотел броситься к его ногам, но главнокомандующий обнял его и сказал: "Ты доказал любовь к начальнику на деле: хотел поколотить меня за меня же". И из своих рук попотчевал его водкою.
Один генерал любил ходить в пучке, что было противно тогдашней форме. Суворов боялся, чтобы он не подвергся за это неприятностям, но, уважая его лета и службу, не имел духа ему запретить. Однажды в присутствии этого генерала Суворов сказал своему секретарю Фуксу: "Узнай под рукою, не кроется ли в пучке или под пучком что-нибудь важное?" Разными подобными шутками Суворов довел до того, что генерал начал носить косу.
Тючков (генерал-поручик и начальник Инженерного департамента при императрице Екатерине И) поздравлял Суворова с победами, но между прочим заметил, что он не присылает по своей обязанности карт и планов сражений в его департамент. Суворов признался, что виноват, тотчас вынес большую карту Европы, свернутую в трубку, положил ее на плечо, как ружье, отдал ею честь к ноге и положил к стопам Тючкова.
По невольной запальчивости Суворов сделал строгий выговор одному генералу, но вдруг, смягчив голос, продолжал: "Я говорил вам как раздраженный начальник, а теперь буду говорить как друг и отец. Я знаю все: вероломство и измена предали вас в руки неприятелей. Бог взыщет с них!.. Если можно, не вспоминайте о прошедшем".
Один полковник, рассуждая о предстоявших военных предприятиях, осмелился предложить фельдмаршалу план отдельных операций своего полка. "Воюй, полковник. Твой успех будет эпизодом в истории. Но план главнокомандующего есть история его жизни и славы всего его войска".
Один генерал любил говорить о газетах и постоянно повторял: "В газетах пишут...", "По последним газетам..." и т. д. Суворов на это выразился: "Жалок тот полководец, который по газетам ведет войну. Есть и другие вещи, которые знать ему надобно и о которых там не печатают".
Суворов получил от одного генерала просительное письмо об определении его в армию, написанное прекрасным, отличным слогом, так что этого нельзя было не заметить. "Да, хорошо написано, - сказал Суворов, - но мне нужны воины, а не дипломаты. Мой Багратион так не напишет, зато имеет присутствие духа, расторопность, отважность и счастье. Ум его образован более опытами, нежели теорией. В беседе его не увидишь, но он исполняет все мои приказы с точностью и успехом. Вот для меня и довольно".
В присутствии Суворова читали книгу, в которой было сказано, что один персидский шах, человек кроткого нрава, велел повесить двух своих журналистов за то, что они поместили напечатать в своих листках две неправды. "Как! - воскликнул Суворов. - Только за две лжи? Если бы такой шах явился у нас, исчезли бы все господа европейские журналисты! Не сносить бы головы ни одному из них!"
Случился у Суворова спор о летах двух генералов. Одному было действительно пятьдесят лет, а другому сорок. Но Суворов начал уверять, что сорокалетний старее пятидесятилетнего. "Последний, - говорил он, - большую часть жизни своей проспал, а первый работал на службе денно и нощно. Итог выходит, что сорокалетний чуть ли не вдвое старее пятидесятилетнего". "По этому расчету, - сказал маркиз Шателер, - вашему сиятельству давно уже минуло за сто лет". "Ах нет! - отвечал Суворов, - раскройте историю, и вы увидите меня там мальчишкой". "Истинно великие хотят всегда казаться малыми, но громкая труба молвы заглушает их скромность", - возразил Шателер. Суворов зажмурился, заткнул уши и убежал.
Некто вздумал назвать Суворова поэтом. "Нет! Извини, - возразил он, - у поэта вдохновение, а я складываю только вирши".
Костров посвятил Суворову свой перевод Оссиана. Граф во всех походах имел его с собой и говорил: "Оссиан, мой спутник, меня воспламеняет. Я вижу Фингала, в тумане, на высокой скале сидящего, слышу слова его: "Оскар, одолевай силу в оружии, щади слабую руку". Честь и слава певцам! Они мужают нас и делают творцами общих благ".
Однажды в большой праздник пришел Кулибин к Потемкину и встретил там Суворова. Как только завидел Суворов Кулибина из другого конца залы, быстро подошел к нему, остановился в нескольких шагах, отвесил низкий поклон и сказал: "Вашей милости". Потом, подступив к Кулибину еще на шаг, поклонился еще ниже и сказал: "Вашей чести". Наконец, подойдя совсем близко к Кулибину, поклонился в пояс и прибавил: "Вашей премудрости мое почтение". Затем, взяв Кулибина за руку, он спросил его о здоровье и, обратясь ко всему собранию, проговорил: "Помилуй Бог, много ума! Он изобретет нам ковер-самолет!"
Однажды у Суворова были Дерфельден, австрийский генерал Карачай и еще некоторые служившие с ним во время Турецкой войны. Суворов начал с Карачаем говорить по-турецки. Тот отвечал ему с большим трудом, извиняясь, что позабыл. Наконец после многих разговоров Суворов спросил: "Зачем не взяли мы тогда Константинополь?" Карачай отвечал на это, смеясь, что это было бы не так-то легко. "Нет, - возразил Суворов, - безделица! Несколько переходов при унынии турок, и мы в Константинополе, а флот наш в Дарданеллах". Тут остановили его Карачай и Дерфельден, утверждая о трудностях пройти их. На это Суворов отвечал: "Пустяки, наш Ельфинстон в 1770 году с одним кораблем вошел туда, не удостоив их и выстрела: посмеялся этой неприступности музыкою на корабле и возвратился, не потеряв ни одного человека. Знаю, что после барон Тот укрепил Дарданеллы. Но турецкая беспечность давно привела их в первобытное бездействие. Прочитайте описание Дарданелл Еттона, бывшего долгое время английским резидентом при Оттоманской Порте, и вы разуверитесь. Наш флот там был бы, но миролюбивая политика, остановившая его паруса и руль, велела ветрам дуть назад".
Секретарь Суворова Фукс принес для подписи приказ, в котором был прописан весь его титул. Суворов все это вымарал и написал своей рукой: "Суворов приказал". "Не правда ли, так лучше?" - спросил он после этого у Фукса. "Да, - отвечал последний, - довольно сказать "Цезарь приказал", а еще лучше "он приказал", потому что кто не знает этого "он", которому все повинуется". Суворов с улыбкой взглянул на Фукса и сказал: "Вижу, что ты двенадцать лет служил при Безбородке".
Говорили об одном военачальнике, бездействие которого походило на трусость. Вот что возразил на это Суворов: "Нет, он храбр, но бережет себя, хочет дожить до моих лет".
Суворов по мере успехов Наполеона переменял ему разные имена и жаловал из "молокососов" в "мальчики", а потом уже называл "молодым человеком" и так далее. Часто, пересчитывая Бонапартовы победы, он восклицал с жаром: "Мне, старику, становится уже завидно!"
Один офицер ничего не пил, кроме воды, но был пренесносный, пустой болтун. Суворов прозвал его "водопьяновым" и сказал: "Он пьет одну воду, но без хмелю колобродит пуще пьяного. Зато есть у меня приятель К., который в духе ржаных и виноградных соков поет Гомером и воспел Велизария". Этим именем называл он иногда себя.
На совет доктора съездить на теплые воды Суворов отвечал: "Помилуй Бог! Что тебе вздумалось? Туда посылай здоровых богачей, прихрамывающих игроков, интриганов и всякую сволочь. Там пусть они купаются в грязи, а я истинно болен. Мне нужна молитва, в деревне изба, баня, кашица и квас".
С дамами Суворов был забавно учтив. Он следовал наставлению лорда Честерфильда своему сыну: хвалить прелести каждой дамы неустанно. И Суворов, беседуя с ними, уменьшал всегда их года. Когда в Милане одна тридцатилетняя герцогиня представила ему свою двенадцатилетнюю дочь, Суворов притворился, будто не верит. "Помилуйте, сударыня, - сказал он, - вы еще молоденькая прелестная девушка". Но когда узнал от нее, что она с мужем в разводе, воскликнул: "Я никогда еще не видал на свете чудовища, пожалуйста, покажите мне его".
Во время своего пребывания в Херсоне Суворов познакомился на вечеринке с сестрой нашего знаменитого адмирала Круза. Суворов узнал, что ее муж, капитан первого ранга Вальронд, разжалован в матросы. Тронутый несчастным положением этой благовоспитанной дамы Суворов в день отъезда своего в армию, садясь в кибитку, сказал ей: "Молись Богу. Он услышит молитву твою!" И по взятии Варшавы написал в Петербург: "Знаю, что матушка-царица меня наградит, но величайшая для меня награда - помилование Вальронда". И просьба Суворова была уважена.
Вскоре по приезде своем с театра войны в Петербург Потемкин приготовил великолепный пир в Таврическом дворце и удивил столицу его роскошью. Но покорителя Измаила - Суворова - там не было. За три дня до этого Екатерина призвала его к себе, говорила с ним и как будто невзначай сказала: "Я пошлю вас, Александр Васильевич, в Финляндию". Суворов понял, бросился к ее ногам, поклонился ей в землю, а возвратясь домой, сел в почтовую тележку и уже из Выборга написал императрице: "Жду повелений твоих, матушка!"
Едучи на чухонской телеге по узким финским дорогам, Суворов не успел увернуться, и встретившийся с ним курьер ударил его плетью. Ехавший вместе с Суворовым его адъютант Курис хотел было закричать, что это главнокомандующий, но Суворов, зажав ему рот, сказал: "Тише! Тише! Помилуй Бог, курьер - дело великое!" По прибытии в Выборг Курис узнает, что курьер этот был поваром генерал-поручика Германа, отправившийся с курьерской подорожной за провизией в Петербург. Курис доносит об этом графу, на что Суворов отвечал: "Ну что же? Мы оба потеряли право на сатисфакцию, потому что оба ехали инкогнито".
В 1791 году главная квартира Суворова находилась в Фридрихсгаме, а сам он жил в лучшем во всем городе доме г-жи Грин, вдовы тамошнего штаб-лекаря. Главнокомандующий занимал верхний этаж, хозяйка помещалась внизу. Она была женщина умная, ловкая, пользовалась общим уважением в городе, хорошо говорила по-русски и вполне умела угодить своему знаменитому жильцу. Суворов любил ее, приходил к ней в свободные минуты от своих занятий на чашку чаю, любил говорить с нею по-шведски и обыкновенно называл ее маменькой. У г-жи Грин были дочь и племянница, обе молодые девушки и обе невесты: одна сговорена была за доктора Л., родом итальянца, другая за голшинского уроженца У., бывшего в Фридрихсгаме учителем. Г-жа Грин желала, чтобы обе свадьбы совершились в одно время, и наконец назначила день. В доме начались приготовления. За день до свадьбы штаб-лекарша пришла к своему жильцу. Суворов был очень весел, бегал по комнате и, увидев свою маменьку, сам подал ей стул. Хозяйка сказала ему о наступающем дне свадьбы дочери и племянницы и просила графа осчастливить ее - быть посаженным отцом у ее дочери. Суворов согласился и сверх того вызвался быть посаженным отцом и у племянницы, говоря, что любит обеих невест и желает познакомиться с их будущими мужьями. Г-жа Грин благодарила графа за честь. "Незачто, незачто! - закричал он. - Я вас люблю, маменька. Прямо по-солдатски говорю, люблю. Я солдат, прямик, не двуличка, где мысли, тут и язык! Смотрите же, маменька, - прибавил он, прищуриваясь и грозя пальцем, - чтобы не быть у вас за ужином голодным. Я русский солдатик, люблю щи да кашку!" "Позвольте мне, граф, - сказала хозяйка, - посоветоваться с вашим поваром". "Да, посоветуйтесь. Мой Мишка славный повар, помилуй Бог, такой мастер, на свете другого нет".
Ободренная ласковым приемом графа г-жа Грин откровенно призналась, что беспокоится о тесноте квартиры. Суворов предложил ей свою половину. "Но я буду в отчаянии, если обеспокою вас!" - сказала штаб-лекарша. "Помилуй Бог! - вскричал Суворов. - Обеспокоить солдата, русского солдата! Разве он неженка какой? Дайте мне чердачок либо чуланчик да охапочку сенца - и усну, захраплю, разве вот кто разбудит!" Тут он хлопнул руками и запел петухом.
В тот же день граф перебрался в одну небольшую комнатку и предоставил свою квартиру в распоряжение хозяйки.
Свадебный обряд, по желанию госпожи Грин, должен был совершиться у нее на дому. Комнаты уставили мебелью, но во всей квартире не было ни одного зеркала из уважения к Суворову, который терпеть не мог зеркал.
Наступил вечер. Дом осветили. Начали съезжаться гости, приехали и женихи. Доктор Л., человек лет тридцати, скромно одетый, имел характер хитрый, вкрадчивый, настоящий итальянский. Г-н У. был моложе его несколькими годами, веселого и ветреного характера и большой щеголь. Он одет был со всею изысканностью тогдашней моды: во французском фраке, нарочно выписанном из Петербурга. Белый туго накрахмаленный галстук высоко подпирал его голову, причесанную по последней, только что явившейся тогда, моде а la Brutus, со множеством кудрей, завитых и взбитых кверху. Духи и помада разливали благоухание на несколько шагов.
Все было готово. Ждали посаженного отца. Наконец явился Суворов, в мундире, в орденах. Г-жа Грин подвела к нему женихов. Граф подал им руки, но при первом взгляде на учителя сделал гримасу, и на лице его показалась насмешливая улыбка.
Пастор начал обряд. Сначала венчали дочь г-жи Грин, потом племянницу. Во время обряда Суворов морщился, посматривая на учителя, нахмуривал брови, прищуриваясь глядя на его прическу, выставлял нос, нюхал и поплевывал в сторону. Видно было, что модный фрак, духи и в особенности огромная прическа молодого щеголя произвели на него очень неприятное впечатление. Сначала он молчал, потом начал шептать: "Щеголь! Помилуй Бог, щеголь!
Голова с походный котел! Прыгунчик! Пахучка!"
Он вынул платок и зажал нос. По окончании обряда Суворов поздравил молодых. Доктор сумел ему понравиться. Граф обходился с ним очень благосклонно, почти подружески, с участием расспрашивал о его делах и называл запросто Карлом Карлычем. Но лишь только подходил бедный учитель к Суворову, он затыкал платком нос, посматривая с насмешкою на его прическу.
Заиграла музыка. Граф открыл бал полонезом с дочерью хозяйки, потом с другой молодою. По какому-то странному ослеплению У. не замечал дурного впечатления, произведенного им на своего посаженного отца, танцевал, веселился, перебегал с одного конца комнаты на другой и вполне выказывал всю беззаботность своего характера. По окончании одного танца, отводя на место даму, он был так неосторожен, что наступил Суворову на ногу в то время, когда тот проходил по комнате. Суворов сморщился, сделал гримасу и, схватив рукою за конец ступни, заголосил: "Ай! Ай! Ай! Ходить не могу. Господи помилуй! Хромаю, калекой стал!" Гости встревожились. Испуганная хозяйка не знала что делать, бедный У. походил на статую, молодая жена его готова была плакать. Наконец г-жа Грин приказала подать кресло, и, обращаясь к Суворову, умоляла его сеть. Суворов не слушал и продолжал говорить скоро: "Ох, кургузый щеголь! Без ноги сделал! Голова с хохлом, с пребольшим хохлом! Ой, помилуй Бог! Калекой стал! Ох, краснословка! Вежливка! Пахучка!" Хозяйка совершенно растерялась. Все гости с недоумением и страхом смотрели на эту странную сцену. Вдруг Суворов подошел к г-же Грин. "Маменька! - сказал он. - Маменька! Где та щетка, которою перед свадьбой обметали у вас потолки, круглая такая, вот как голова этого щеголя". Он показал на неподвижного У. "На дворе, граф", - прошептала штаб-лекарша. "Покажите мне ее!" Нужно было повиноваться. Принесли щетку на длинной палке.
Суворов поднял голову. "Славная щетка!" - сказал он, посматривая искоса на бедного учителя, который в отчаянии пробирался к стене, точно парикмахерский болван. "Брутова голова! Важно причесана, помилуй Бог, как гладко, только что стены обметать! Бруты, Цезари, патриоты на козьих ножках, двулички-экивоки! Языком города берут, ногами пыль пускают... А головы - пуф! Щетка! Ей-богу, щетка!" Тут он повернулся на одной ноге и заговорил с хозяйкой о московских блинах и о том, как должно приготовлять их. Мало-помалу все успокоились, начали говорить, шутить, смеяться, и скоро все, кроме несчастного У., забыли приключение со щеткой. Только несчастный фридрихсгамский щеголь не мог возвратить своей прежней веселости и не только не смел подойти к Суворову, но избегал даже его взгляда.
За ужином Суворов сел между двумя новобрачными дамами и выпил за их здоровье стакан вина. Перед ним поставили два горшка со щами и кашею. На другой день он прислал хозяйской дочери богатый серебряный сервиз. Бедный щеголь не получил ничего.
В том же 1791 году, находясь в Финляндии и заботясь о возобновлении укреплений на шведской границе, Суворов спешил в Нейшлот, который в то время по своему положению почитался одной из важнейших пограничных крепостей во всей северной части русской Финляндии. Его ждали туда со дня на день. Наконец в один день явился курьер с известием, что граф выехал уже из Фридрихсгама, где была его главная квартира, и завтра будет в Нейшлоте.
Настало долгожданное утро. День был весенний, светлый и теплый. С рассветом в городе начались приготовления к приему дорогого гостя. Небольшой деревянный домик, в котором помещались нейшлотские присутственные места, был убран цветными коврами и флагами. На пристани перед крепостью стоял уже большой десятивесельный катер, покрытый красным сукном. В зале городского дома собрались бургомистр, комендант крепости, офицеры, чиновники и почетные жители. Улица была полна народа. Все посматривали на михельскую дорогу, куда отправлен был верхом крестьянин с приказом дать знать, как только покажется граф. Суворова знали во всей старой Финляндии еще с 1773 года, когда он по поручению императрицы обозревал этот край. Нейшлотский бургомистр был в то время при какой-то депутации и видел его не один раз, а комендант крепости, подполковник М., служил прежде под начальством графа в каком-то походе.
Прошло часа три в ожидании знаменитого гостя.
Между тем небольшая двухвесельная лодка подошла к пристани. В ней сидят два финна в простых крестьянских балахонах и широкополых шляпах, опущенных, по обыкновению, на самые глаза. Один усердно работал веслами, другой управлял рулем. Лодку не пустили на пристань, и она должна была подойти к берегу несколько подальше. Старик, сидевший у руля, вышел на берег и начал пробираться к городскому дому. В это время на другом конце улицы у михельского въезда показался крестьянин на бойкой шведской лошади. Он скакал во весь опор и махал рукою. Все пришло в движение. Бургомистр, комендант, депутаты вышли из зала и расположились поперек улицы с хлебом и солью. Все глаза обратились на михельскую дорогу в нетерпеливом ожидании. Старик с трудом пробрался между толпами к дверям городского дома. У входа его остановил полицейский солдат.
- Куда, куда ты? - закричал он по-чухонски.
- К господину бургомистру, - сказал старик.
- Нельзя.
- Я по делу.
- Какие теперь дела... ступай прочь!
- Бургомистра по закону всякий может видеть, - продолжал старик с обыкновенной финской настойчивостью.
- Сегодня нельзя.
- Отчего же?
- Ждут царского большого генерала... убирайся.
Старик смиренно выбрался из толпы.
В это время народ взволновался: вдали показалась коляска. Городские власти и депутаты выровнялись, народ начал снимать шляпы. Коляска подъехала, и из нее вышли трое военных. Бургомистр и комендант двинулись навстречу, но с удивлением заметили, что Суворова между ними не было. Поздравив прибывших с благополучным приездом, комендант осведомился о фельдмаршале.
- А разве граф не приехал? - спросил один из генералов.
- Никак нет! - отвечал озадаченный комендант.
- Он выехал водою прежде нас и, верно, сейчас будет.
Городские власти встревожились. Депутация вместе с прибывшими генералами отправилась к пристани. Посадили в лодку гребцов и послали ее на озеро, в ту сторону, откуда надобно было ждать графа. Толпы народа хлынули на возвышение, с которого открывается вид на юго-западную часть Саймы. Прошло с полчаса. Нетерпеливое ожидание выражалось на всех лицах.
Вдруг за проливом из стен крепости пронесся стройный гул сотен голосов и одним громовым криком пролетел по тихой поверхности озера.
- Не проехал ли граф прямо в крепость? - спросил один из приехавших генералов.
- У нас везде часовые, - отвечал комендант.
Несмотря на это, в крепость тотчас же послали офицера узнать, что там делается. Между тем все с нетерпением посматривали то на озеро, то на крепостные стены. Вдруг гром пушечного выстрела потряс все сердца, гул отгрянул по окрестным горам, и густое облако дыма взвилось над одною из крепостных башен. За ним грянул другой, третий выстрел. Народ бросился к крепостному проливу.
- Фельдмаршал в крепости! - сказали в один голос генералы.
В эту минуту от крепостной пристани показалась лодка с посланным офицером. Через минуту он был уже на берегу.
- Граф Суворов, - сказал он, подходя к коменданту, - осмотрел крепость и просит к себе вас и всех желающих ему представиться.
Все остолбенели. Комендант, бургомистр, приезжие генералы, депутаты и городские чиновники поспешно сели в катер и лодки и переправились в крепость. Гарнизон выстроен был под ружьем на крепостном плацу, канониры стояли при орудиях, а Суворов со священником и двумя старшими офицерами был на юго-западной башне. Унтер-офицер прибежал оттуда и объявил, что граф просит всех наверх. Тут узнали, что Суворов уж с час находится в крепости, что он приехал в крестьянской лодке с одним гребцом, в чухонском кафтане, строго приказав молчать о своем приезде, пошел прямо в церковь, приложился к кресту, осмотрел гарнизон, арсенал, лазарет, казармы и приказал сделать три выстрела из пушек. Озадаченные такой неожиданной развязкою нейшлотские сановники поспешно поднимались по узким каменным лестницам на высокую угловую башню. В самом верхнем ярусе они остановились на площадке, едва переводя дух от усталости, и увидели бодрого худощавого старика в широкополой шляпе и сером чухонском балахоне, под которым виднелся мундир Преображенского полка с широкой георгиевской лентой через плечо. Это был Суворов. Приставив к левому глазу сложенные один на другой кулаки, он обозревал в эту импровизированную трубу окрестности замка и, не замечая, по-видимому, присутствия нейшлотских чинов, говорил вслух:
- Знатная крепость! Помилуй Бог, хороша: рвы глубоки, валы высоки, через стены и лягушке не перепрыгнуть!.. Сильна, очень сильна! С одним взводом не возьмешь!.. Был бы хлеб да вода, сиди да отсиживайся! Пули не долетят, ядра отскочат!.. Неприятель посидит, зубов не поточит... Фашинник не поможет, лестницы не нужны... Помилуй Бог, хорошая крепость!
Вдруг он опустил руки, быстро повернулся на одной ноге и с важным видом остановился перед нейшлотскими властями, которые не успели еще отдохнуть от восхождения своего на вершину высокой башни. Комендант выступил вперед и подал рапорт. Не развертывая его, Суворов быстро спросил:
- Сколько гарнизона?
- Семьсот двадцать человек, - отвечал комендант, знакомый с лаконизмом своего бывшего начальника.
- Больные есть?
- Шестеро.
- А здоровые здоровы?
- Все до одного.
- Муки много? Крысы не голодны?
- Разжирели все.
- Хорошо! Помилуй Бог, хорошо! А я успел у вас помолиться, и крепость посмотрел, и солдатиков поучил. Все хорошо, аминь! Пора обедать... Есть чухонская похлебка?
Бургомистр объяснил фельдмаршалу, что обед приготовлен в городском доме. Суворов быстро повернулся и скорыми шагами пошел с башни. Все отправились за ним почти бегом. Он еще раз обошел ряды солдат и, оборотясь к коменданту, приказал выдать им по чарке водки. Заметно было, что Суворов в хорошем расположении духа и всем доволен. Наконец он напомнил еще раз, что пора обедать, и сел в катер.
Между тем бургомистр уехал вперед и сделал все нужные распоряжения, так что обед в городском доме был уже совершенно готов, и водка стояла на особом столике. Знаменитый гость не хотел сесть в приготовленную для него коляску: от пристани до самого городского дома шел пешком, в своем сером балахоне, и на приветствие народа приподнимал беспрестанно обеими руками свою широкополую шляпу. Костюм его возбудил в городе общее удовольствие.
При входе в городской дом он спросил полицейского солдата, который не хотел пустить его к бургомистру. Солдата отыскали. Он был в отчаянии. Суворов весело мигнул ему и сказал по-чухонски:
- Можно видеть господина бурмистра? Я по делу!
Солдат молчал, с трепетом ожидая решение своей участи.
- У, какой строгий! - сказал Суворов, обращаясь к свите. - Помилуй Бог, строгий! Не пустил чухонца, да и только!.. А можно видеть господина бургомистра?
Бедняга молчал по-прежнему. Суворов опять подмигнул ему, вынул из кармана серебряный рубль и отдал солдату.
Занимаясь устройством крепостей, однажды Суворов поручил одному полковнику надзирать за работами на новых укреплениях.
За недосугом или за леностью полковник передал это поручение младшему по рангу. Приехав осматривать работу и найдя неисправности, Суворов выговаривал полковнику, который в свое оправдание обвинял подчиненного. "Ни он и ни вы не виноваты", - отвечал Суворов. При сих словах потребовал он прут и начал сечь свои сапоги, приговаривая: "Не ленитесь, не ленитесь! Вы во всем виноваты. Если б вы сами ходили по работам, то этого бы не случилось".
Помощником Суворова при постройке крепостей в Финляндии был инженер генерал-майор Прево-де-Люмиан. А известно, что Суворов если полюбит кого, то непременно называл по имени и отчеству. Так и этот иностранец получил от Суворова наименование Ивана Ивановича, хотя ни он сам и никто из его предков имени Ивана не имели. Это прозвище так усвоилось генералу Прево-де-Люмиану, что он до самой кончины своей всем известен был и иначе не назывался как Иваном Ивановичем.
Встретив однажды жида, Суворов остановился и сказал своим спутникам: "Вот и с еврейским пятисотным полком сражался я под Прагою и положил всех на месте, кроме осторожного их полковника Гиршко, который весьма благоразумно оставался в Варшаве и оттуда командовал. Жив ли он? - спросил Суворов, обратясь к жиду, но, не дождавшись ответа, поскакал, присовокупив: - Напрасный вопрос. Я знаю, что он животолюбив".
Герцог де Полиньяк приходит в Варшаве к Суворову и велит тотчас о себе доложить. Занятый делами и желая дать ему почувствовать такую нетерпеливость, Суворов не выходит более часа из своего кабинета. Вдруг выбегает с криком, нагнувшись, придерживая свой живот: "О, проклятая колика! Она на час задержала вас, как мне это больно".
В продолжение разговора Полиньяк плюнул в платок. Тут отскочил от него граф, начал опять кричать, харкать, плевать на пол. Прошка тотчас подал чистый платок герцогу, а заплеванный взял в мытье. Подполковник Тищенко начал окуривать его курилицею со всех сторон. Равнодушная при этой церемонии неподвижность Полиньяка столь понравилась графу, что они после сблизились.
После взятия Измаила Суворову подвели редкую лошадь, которой не было цены, и просили принять ее в память знаменитой эпохи, но он отказался, сказав: "Нет, мне она не нужна. Я прискакал сюда на донском коне, с одним казаком. На нем и с ним ускачу обратно".
Тогда один из генералов заметил ему, что теперь он поскачет с тяжестью новых лавров. На это Суворов отвечал: "Донец всегда выносил меня и мое счастье".
За взятие Суворовым города Туртукая без ведома и воли главного начальника отдан был он фельдмаршалом Румянцевым под суд. Вот как выразился об этом событии сам Суворов:
"Рим меня бы казнил. Военная коллегия поднесла доклад, в котором секретарь коллегии не выпустил ни одного закона на мою погибель. Но милосердие Великой меня спасает. Екатерина пишет: "Победителя судить не должно". Я опять в армии на служение моей спасительнице".
Генерал К. представил Суворову семилетнего своего сына, крестника Суворова, мальчика избалованного, резвого, который начал прыгать и скакать по стульям. Отец начал его унимать, а Александр Васильевич уговаривать отца: "Оставь его, пусть шалит и резвится. Это меня тешит. Скоро, скоро поблекнет этот золотой без золота возраст, при первом звуке слова "этикет". Тогда прощай невинная простота и веселость младенчества".
Во время разговора про одного хитрого и пронырливого иностранного министра Суворов выразился: "Ну, так что же? Я его не боюсь. О хамелеоне знают, что он принимает все цвета, кроме белого".
За обедом шел разговор о трудностях узнавать людей.
"Да, правда, - сказал Суворов, - только Петру Великому предоставлена была великая тайна выбирать людей: взглянул на солдата Румянцева - и он офицер, посол, вельможа. А тот за это отблагодарил Россию сыном своим, Задунайским. Вот мои мысли о людях: вывеска дураков - гордость; людей посредственного ума - подлость; а человека истинных достоинств - возвышенность чувств, прикрытая скромностью".
Многие очень ошибались, думая, что, отвечая Суворову хоть и нелепо, но скоро, тем угождали ему. Правда, Суворов замолчит, но оценит пустослова.
При присоединении к нашей армии 3500 сардинских войск Суворов хотя и знал точное число, но, несмотря на то, он подходил к каждому из присутствовавших с вопросом о числе их. Всякий отвечал наобум. Один - 5000, другой - 200, а некто - 20 000.
"Ах, помилуй Бог, как ты щедр!" - вскрикнул Суворов и отскочил от него.
Но один генерал объявил истинное число. Тотчас шепнул Суворов своему адъютанту, чтобы пригласил этого генерала к обеденному столу. За завтраком потчевал его из своих рук редькою, что у него почиталось особенным отличием.
Суворов часто говаривал, что не дурно иногда спросить у служивых, с кем они хотят воевать. Они знают и не ошибаются в своих начальниках. Так, однажды надо было отрядить для нападения на неприятеля два батальона. Он подослал спросить, за кашицею, солдат одного полка, с кем бы они хотели поработать? Все в один голос назвали фамилию полковника, несмотря на то, что, по-видимому, в том полку были гораздо достойнейшие. Суворов тотчас исполнил их желание, и дело увенчалось успехом.
Отъезжающий в Рим английский путешественник был у Суворова и спросил его, не сделает ли он ему каких-нибудь туда поручений? Суворов отвечал: "Зачем вы туда едете? Вы, по пословице, в Риме будете, а папы не увидите. Он в руках разбойников. Но поезжайте. Рим останется Римом и без похищенных статуй Аполлона и Лаокоона. Пока Тибр его орошает, память величия его не исчезнет. Кланяйтесь от Скифа Капитолию и теням великих бессмертных. Скажите им, что он плачет, не видя их потомков, а только лишь выродков".
Отдавая английскому курьеру письмо к адмиралу Нельсону, Суворов сказал: "Кланяйтесь другу моему, Нильскому герою, сказавшему накануне Абукирского сражения: "Завтра я - или лорд, или ангел".
В Дерите явился к Суворову какой-то его старый сослуживец. Суворов обрадовался, разговорился с ним и вдруг спросил: "Какие будут станции от Дерпта до Риги?" Не зная названия их, но зная, что немогузнайство рассердит старика, сослуживец важно отвечал:
- Первая Туртукай, вторая Кинбурн, третья Измаил.
- Помилуй Бог! - важно сказал Суворов. - Видно, названия переменили. А за Ригой что?
- Там первая Милан, вторая Турин, третья Париж.
- Ох, да как же ты географию знаешь хорошо! - сказал Суворов и потрепал по плечу старого знакомого.
У Суворова за обедом рассказывали о Шерере, что по прибытии его в итальянскую армию главнокомандующим на первом смотре армии в Мантуе поднимал он сам головы солдат, оправлял шляпы и заметил тотчас недостающую на мундире пуговицу. Суворов на это сказал: "Ну, теперь я его знаю. Такой экзерцирмейстер не увидит, когда его неприятель окружит и разобьет".
Узнав, что французский главнокомандующий Шерер сдал свое начальство генералу Моро и удалился в Париж, Суворов сказал: "И здесь вижу я перст провидения. Мало славы было бы разбить шарлатана. Лавры, которые похитим у Моро, будут лучше цвести и зеленеть".
Мелас выразил сомнение, когда Суворов изъяснил ему свой новый план.
- Знаю, что вы генерал vorwärts (вперед), - сказал он Суворову.
- Полно, папа Мелас, - сказал Суворов, - правда, что "вперед" - мое любимое правило, но я и назад оглядываюсь.
Мелас спорил не долго. Вникнув во все распоряжения Суворова, он с восторгом воскликнул:
- Где и когда успели вы все это обдумать?
- В деревне. Мне там было много досуга, зато здесь думать некогда, а надобно делать, - отвечал Суворов.
Почти все письма Суворова содержат в себе черты характеристические. В 1796 году писал он к российскому послу в Вене, графу Андрею Кирилловичу Разумовскому, о тогдашней войне австрийцев с французами. Рассуждения свои заключал он следующими словами: "Хоть бы один день посмотреть на военные действия дал бы здешний праздный год".
В Павии приглашали Суворова посетить университетскую библиотеку, но он отговорился недосугами и, обратясь к секретарю своему Фуксу, сказал: "Сходи посмотреть этот макулатурный магазин. Сколько миллионов гусей должны были поставлять свои перья? Какой чернильный океан должен был разлиться, чтобы белое сделать черным? Но скажи им, что Суворов в Варшаве не был Омаром в Александрии, что Суворов не сжег библиотеки, но поднес плод оружия отечеству".
У Суворова собралось много знатных французских эмигрантов, которые взапуски говорили о своих пожертвованиях в пользу несчастного короля. Суворов прослезился при воспоминании о добродетельном государе, падшем от злодейской руки своих подданных, и сказал: "Жаль, что во Франции не было дворянства. Этот щит престола защитил в Стрелецкий бунт нашего помазанника Божия".
После этого все эмигранты замолчали.
Суворову доложили о приходе портного для снятия с него мерки мундира Сардинского генералиссимуса. Он тотчас спросил: "Какой он нации? Если француз, то я буду говорить как с игольным артистом. Если немец, то как с кандидатом, магистром или доктором мундирологического факультета. Если итальянец, то как с маэстро или виртуозо на ножницах".
Когда же было объявлено, что итальянец, то Суворов сказал: "Тем лучше. Я не видал итальянца, хорошо одетого: он сошьет мне просторный мундир, и мне будет в нем раздолье".
В Пиаченце один маркиз, хозяин дома, в котором жил Суворов, был истинный чудак. В шитом золотом кафтане розового цвета, с громким хохотом, не говорил, а кричал он беспрестанно о погоде и повертывался, чтобы показать свой камергерский ключ. Суворов едва от него избавился, причем сказал: "Ради Бога, спасите меня от этого гостя, который хуже татарина. Он измучил меня своими метеорологическими разговорами. Сто раз показывал мне ключ, который ничего не отпирает и не запирает, и верно, не из благородного металла, но только прикрытый золотом, как и сам он шитым своим кафтаном".
Когда в Линдаве поздравляли Суворова с переходом через Альпийские горы, он отвечал: "Бог помог нам одолеть их и пройти сквозь громовые тучи. Но поможет ли нам отвести громовые удары, устремленные на престолы?.. Его святая воля!"
В Италии в театре дана была пьеса, в которой представлялись разные военные эволюции. Оно превзошло всякое ожидание. Стройность, размеренные шаги, точность в движениях - все восхитило зрителей. Суворов, говоря об этом представлении, сделал свои замечания: "Нет, пьеса мне не нравится. Нравственной цели не вижу. Вся пьеса из лоскутков, как платье арлекина. Но солдаты дрались храбро. Зачем не показали они такого проворства против французов?"
Когда под Нови сказали Суворову, что одним отрядом французских войск командует польский генерал Домбровский, Суворов сказал: "Ах! Как я рад. Это знакомый. В польскую войну этот мальчик-красавчик попался в плен. Я его тотчас отпустил к маменьке, сказав: беги скорее домой и кланяйся мамаше, а не то русские тотчас убьют. Как бы я хотел возобновить с ним знакомство!"
Когда Суворову донесли, что один из достойных офицеров помешался, он начал спорить. Но когда выяснилось, что он говорит совсем о другом офицере, то Суворов сказал: "Ну, теперь вижу, что ошибся. А готов был спорить до завтра. И вот причина: тот, о котором я думал, не имеет у себя того, что этот потерял. Жаль! Но время ли теперь сходить с ума, когда и вся война - хаос".
"Что, разобьем ли мы французов, старик?" - спросил Суворов старого гренадера австрийского. "Мы бивали неприятеля с Лаудоном, а с вами еще лучше бить будем!" - отвечал гренадер.
Граф Сент-Андре, почтенный сардинский генерал, преданный Суворову, сказал ему однажды в разговоре: "Ваше сиятельство имеете врагов, но не соперников".
Суворов приготовился к сражению с турками. Распределив все, он хотел начать действие, но австрийский генерал, который был там, спросил у Суворова, где он назначает место отступления в случае неудачи? "На месте сражения!" - отвечал герой.
Один иностранный генерал, желая дать почувствовать Суворову, что с французами вести войну - не то что с турками или поляками, сказал Суворову:
- Ваше сиятельство теперь на поприще гораздо знаменитейшем, нежели когда-либо. Ибо народ французский не равняется ни с турками, ни с поляками.
- Без сомнения, - отвечал Суворов, - народ этот превознесся и над англичанами, которые хотят владеть всеми морями. А французы, с помощью своих Монгольфьеров и Бланшаров, - даже воздухом вселенной.
Одному иностранцу, слишком приверженному идеям французской революции, Суворов сказал: "Покажи мне хоть одного француза, которого бы революция сделала более счастливым? При споре о том, какой образ правления лучше, надобно помнить, что руль нужен, но важнее рука, которая им управляет".
Во время разговора о вступлении в Рим французского генерала Бертье и о грабежах и злодеяниях там французов-республиканцев Суворов, вздохнув из глубины сердца, произнес: "Если бы я вступил в эту столицу мира, то строго запретил бы касаться памятников, святотатствовать. К ним должно благоговеть. Они - торжество древности, а нашего века - отчаяние. Но я велел бы срыть до основания ту башню, которая, как мне сказывали, стоит близ садов Мецената, где Вергилий и Гораций песнями своими обессмертили покровителя своего. С этой башни чудовище Нерон тешился воз-женным им пламенем Рима и воспевал на арфе пожар Трои. Память такого исчадия ада должна изгладиться навеки".
После Новийского сражения секретарь Суворова Фукс пришел к нему для получения приказания, чтобы писать реляцию.
Суворов с восторгом воскликнул:
"Конец, и слава Богу!
Ты будь моей трубою".
Перед Турином некоторые генералы в рассуждении о взятии города осмелились представить Суворову различные затруднения. Он рассердился и воскликнул: "Пустое! Аннибал, пройдя Испанию, переправясь через Рону, поразив галлов. Перейдя Альпы, взял в три дня Турин. Он будет моим учителем. Хочу быть преемником его гения".
В Аугсбурге поставлена была к дому, где жил Суворов, в караул рота. Он тотчас велел отпустить ее, сказав: "И в мирное, и в военное время охраняюсь я любовью моих сограждан. Два казака - вот моя прислуга и стража".
После взятия австрийским генералом Кеймом Турина Суворов возносил его похвалами и пил за его здоровье. Один из генералов знатнейшей древней австрийской фамилии сказал: "Знаете ли, что Кейм из самого низкого сословия и из простых солдат дослужился до генерала?" "Да, - возразил Суворов, - его не осеняет огромное родословное древо. Но я почел бы себе особенной честью иметь его после этого подвига своим, по крайней мере хоть кузеном".
Суворов любил, чтобы каждого начальника подчиненные называли по-русски, по имени и отчеству. Присланного от адмирала Ушакова иностранного офицера с известием о взятии Корфу спросил он:
- Здоров ли друг мой Федор Федорович?
Немец стал в тупик, не знал, о ком спрашивают. Ему шепнули, что об Ушакове. Он, как будто очнувшись, сказал:
- Ах! Да, господин адмирал фон Ушаков здоров.
- Возьми к себе свое "фон". Раздавай кому хочешь, а победителя турецкого флота на Черном море, потрясшего Дарданеллы и покорившего Корфу, называй Федор Федорович Ушаков! - вскричал Суворов с гневом.
Суворов, проказничая, был всегда серьезен и никогда не улыбался, как будто бы все это в порядке вещей.
На одном балу в Праге он пустился в танцы. Люди вправо, а он влево: такую затеял кутерьму, суматоху, штурм, что все скакали, прыгали и сами не знали куда. По окончании танцев подбежал он к секретарю своему Фуксу и с важностью сказал:
- Видишь ли ты, как я восстановил порядок: забыли курс, направление, шоссе.
- Как же, видел, - отвечал Фукс, - как вы восстановили шоссе.
На обратном пути из Швейцарии в Россию, на Святках в Праге, провел Суворов время очень весело. Он завел у себя на банкетах святочные игры, фанты, жмурки, жгуты, пляски и прочее. Мило было смотреть, как престарелый седой военачальник бегал, плясал, мешался в толпе своих подчиненных и с какой точностью исполнял то, что ему назначалось делать, когда его фант был вынут. Все знатнейшие богемские дамы, австрийский генерал Бельгард, английский посланник при венском дворе лорд Минто и множество иностранцев путались в наших простонародных играх. Но это была последняя песнь лебедя на водах Меандра: в Кракове ожидали его немощи и телесные, и душевные, ускорившие кончину знаменитой его жизни.
По прибытии в армию генерал-лейтенанта Ребиндера, назначенного комендантом в Мальту, Суворов встретил его следующими словами:
- Здравствуй, друг Ребиндер. Ты поплывешь на тот остров, где некогда Каллипсо хотела хитрого Улисса уловить в свои сети. За тебя я также не боюсь: у тебя не устоит и железная клетка (Ребиндер был необыкновенный силач). Ты, наш Голиаф, будешь стоять с храбрыми своими рыцарями на той неприступной Средиземного моря скале, которая несколько веков издевалась над турецким колоссом и была щитом христианству. Но прежде оставайся с нами, сперва побьем здесь безбожников.
Есть народное предание. Записано оно в середине XIX столетия у крестьян Боровицкого уезда Новгородской губернии. Там, в тиши села Kончанского, коротал Суворов томительные дни вынужденного досуга.
В глухом темном лесу, рассказывают крестьяне, среди мхов и болот лежит огромная каменная глыба. Подступ к ней прегражден по точинами и ржавыми окнами. Вход в нее скрыт за уремою, под болотом. Гробовая тишина царит вокруг. Зверь лесной не заходит сюда. Лишь ворон каркает порою да орел парит над таинственным камнем. А внутри пещеры, склонив седую голову на выступ камня, спит мертвым сном богатырь - Суворов. И будет спать он до тех пор, покуда не покроется русская земля кровью бранному коню по щиколотку. Тогда пробудится от сна могучий воин и освободит свою Родину от злой напасти.
В этом предании выразилось твердое убеждение в том, что Суворов не может умереть. Он будет жить в своих заветах, бессмертных в памяти народа.
А народ, хранящий заветы Суворова, побежден быть не может.
К. Пигарев
Переписка А. В. Суворова с разными особами
25 ноября 1772 г.
Крейцбург
Животное, говорю я, нам подобное, привыкает к трудам, пусть даже заботам сопряженным, и, лишившись их, почитает себя бессмысленной тварью: продолжительный отдых его усыпляет. Как сладостно мне воспоминать прошедшие труды! Служа августейшей моей Государыне, я стремился только к благу Отечества моего, не причиняя особенного вреда народу, среди коего я находился. Неудачи других воспламеняли меня надеждою. Доброе имя есть принадлежность каждого честного человека, но я заключал доброе имя мое в славе моего Отечества, все деяния мои клонились к его благоденствию. Никогда самолюбие, часто послушное порывам скоропреходящих страстей, не управляло моими деяниями. Я забывал себя там, где надлежало мыслить о пользе общей. Жизнь моя суровая школа, но нравы невинные и природное великодушие облегчали мои труды: чувства мои были свободны, а сам я тверд.
...Теперь изнываю от праздности, привычной тем низким душам, кои живут для себя одних, ищут верховного блага в сладостной истоме и, переходя от утех к утехам, находят в конце горечь и скуку.
...Трудолюбивая душа должна всегда заниматься своим ремеслом: частое упражнение так же оживотворяет ее, как ежедневное движение укрепляет тело.
Письмо принца деЛиня, генерала австрийского, к Суворову
Любезный мой брат Александр Филиппович![2] Любезный зять Карла XII, любезный племянник рыцаря Баярда[3], потомок де Блуа-за и Монмана![4] Ты заставил меня проливать слезы чувствительности и удивления. Надеюсь с тобою же вместе проливать и кровь неверных батальонов каре, который никогда не остается пуст, ибо всегда будет наполнен твоею благоразумною храбростью. Увидишь меня подражателем тебе сколько возмогу, обнимая тебя от всего сердца, подражателем славе Императрицы нашей, нашего Князя, нашей с тобою собственной. Уповательно, что скоро будет еще чем похвалиться. Ты оправдал мою догадку, любезный сотоварищ, когда слушал слова людей, что они говорили о тебе. Кажется мне, что могу подобного ожидать и от тебя нисколько дружбы ко мне во мзду наижарчайшего моего к тебе привержения.
Ответ Суворова.
Ноябрь 1789 г.
Любезный мой дядя! Отрасль крови Юлия Цезаря, внук Александров, правнук Иисуса Навина! Никогда не прервется мое к тебе уважение, почтение и дружество: явлюсь подражателем твоих доблестей героических. С радостью, с обычайным нашим хладнокровием, при содействии силы, оросим мы плодоносные поля кровию неверных, которою покроются они так, что после ничего уже на них расти не будет. Толстый и плотный батальон-каре, развернутый фалангою, решит судьбу. Счастье поможет нам. Пожнем колонну огромную и колыхающуюся, подобно как бы ударяло во оную великое стенобойное орудие. Во вратах, в которых душа оставила тело Палеологов[5], будет наш верх. Там-то заключу я тебя в моих объятиях и прижму к сердцу, воскликнув: я говорил, что ты увидишь меня мертвым или победоносным. Слава обоих наших Юпитеров, Северного и Западного[6], и Антуанетты[7], подобной Юноне, обоих Князей наших[8] и собственная наша с тобою слава как некий гром наполнит нас мудростью и мужеством. Клеврет знаменитый, имеющий чистое сердце, чистый ум! Ты - Сюлли[9] Великого Иосифа! Марс - родитель твой. Минерва родила тебя. Обожают тебя Нимфы Цитерские. Внутренние изгибы сердца твоего устроены только для вмещения чести, славы, прочные владычицы вселенной. Ты, как осторожный Улисс, преданный Великому Иосифу, как великодушный лев - укротитель неверных. Страна Бельгийская усердствует к тебе, ты ее опора, ты будешь для нее соединителем между нею и престолом. Имя твое сопровождаться будет от столетия к столетию, самые судьбы участвовать в том станут. Провидение печется о продолжении лет твоих.
Граф А. Суворов Рымникский
Измаильским властям 7 декабря 1790 г. от Генерал Аншефа и кавалера Графа Суворова Рымникского
Превосходительному Господину Сераскиру Мегамету-паше Айдозле, командующему в Измаиле; почтенным Султанам и прочим пашам и всем чиновникам.
Приступая к осаде и штурму Измаила российскими войсками, в знатном числе состоящими, но соблюдая долг человечества, дабы отвратить кровопролитие и жестокость, при том бываемую, даю знать чрез сие Вашему Превосходительству и почтенным Султанам! И требую отдачи города без сопротивления. Тут будут показаны всевозможные способы к выгодам вашим и всех жителей! О чем и ожидаю от сего чрез двадцать четыре часа решительного от вас уведомления к восприятию мне действий. В противном же случае поздно будет пособить человечеству, когда не могут быть пощажены не только никто, но и самые женщины и невинные младенцы от раздраженного воинства, и за то никто как Вы и все чиновники пред Богом ответ дать должны.
Письмо Суворова принцу Кобургскому о взятии Измаила
Гарнизон состоял действительно из 35 000 вооруженных людей, хотя Сираскир и получил провианту на 42 000. Мы полонили: трехбунчужного пашу Мустафи, 1 султана, сына Сираскова, Капиджи-Башу, множество Бим-Башей и других чиновников. Всего 9000 вооруженных людей, из коих в тот же день 2000 умерло от ран. Около 3000 женщин и детей в руках победителей. Тут было 1400 армян, всего 4285 христиан да 135 жидов. Во время штурма погибло до 26 000 турок и татар, в числе коих Сираскир сам, 4 Паши и 6 Султанов. Нам досталось 245 пушек и мортир, все почти литые, 364 знамени, 7 бунчугов, 2 санджака, превеликое множество пороху и других военных снарядов, магазины, полные съестных припасов для людей и лошадей. Добычу, полученную нашими солдатами, ценят свыше миллиона рублей. Флотилия турецкая, стоявшая под батареями измаильскими, совершенно почти истреблена так, что мало осталось из оной судов, которые бы можно было, вычиня, употребить на Дунае.
Мы потеряли убитыми в приступе: 1 бригадира, 17 штаб-офицеров, 46 обер-офицеров да 1816 рядовых. Ранено: 3 генерал-майоров, граф Безбородко, Мекноб и Львов, около 200 штаб- и обер-офицеров, да 2445 рядовых.
Письмо Павлу Николаевичу Скрипицыну.
Октябрь - ноябрь 1793 г.
Дражайший Павел Николаевич!
Посылаю тебе копию с наставления, писанного к одному из моих друзей, родившемуся в прошедшую кампанию посреди знаменитых побед, одержанных его отцом, и названному при крещении моим именем. Упомянутый герой
• весьма смел без запальчивости;
• быстр без опрометчивости;
• деятелен без суетности;
• подчиняется без унижения;
• начальник без высокомерия;
• победитель без тщеславия;
• ласков без коварства;
• тверд без упрямства;
• скромен без притворства;
• основателен без педантства;
• приятен без легкомыслия;
• единоравен без примесей;
• расторопен без лукавства;
• проницателен без пронырства;
• искренен без панибратства;
• приветлив без околичностей;
• услужлив без корыстолюбия;
• решителен, убегает неизвестности.
Основательное рассуждение предпочитает он остроумию;
• будучи врагом зависти, ненависти и мщения, низлагает своих недругов великодушием и владычествует над друзьями своею верностью.
Он утомляет свое тело для того, чтобы укрепить его;
• стыдливость и воздержание - закон его;
• он живет, как велит религия, его добродетели суть добродетели великих людей.
Исполненный чистосердечия, гнушается он ложью;
• праводушен, рушит замыслы двуличных;
• знается он только с добрыми людьми;
• честь и честность составляют его особенные качества;
• он любезен командиру своему и всему войску, все ему преданны и исполнены к нему доверия.
В день сражения или похода размеряет он все предлежащее, берет все нужные меры и вручает себя совершенно Промыслу Вышнего.
Он никогда не отдает себя на волю случая, но напротив, покоряет себе все обстоятельства по причине прозорливости своей;
• он во всякий миг неутомим.
Июль 1793 г.
Любезный мой крестник Александр!
Как человек военный вникай прилежно в сочинения Вобана, Кугорна, Кюраса, Гюбнера. Будь знающ несколько в богословии, физике и нравственной философии. Читай прилежно Евгения, Тюренна, записки Цезаря, Фридриха И, первые тома истории Роллена и "Мечтания" Графа Сакса. Языки полезны для словесности. Учись понемногу танцам, верховой езде и фехтованию.
Военные добродетели суть отвага для солдата, храбрость для офицера, мужество для генерала, но они должны быть руководимы порядком и дисциплиной, управляемы неусыпностью и прозорливостью.
Будь чистосердечен с друзьями, умерен в нуждах и бескорыстен в поведении. Являй искреннюю ревность к службе своему Государю, люби истинную славу, отличай честолюбие от надменности и гордости, приучайся сызмальства прощать погрешности других и никогда не прощай их самому себе.
Обучай тщательно своих подчиненных и во всем подавай им пример. Упражняй непрестанно глас свой - только так станешь великим полководцем. Умей пользоваться положением места. Будь терпелив в трудах военных, не унывай от неудач. Умей предупреждать случайные обстоятельства быстротой. Различай предметы истинные, сомнительные и ложные. Остерегайся безвременной запальчивости. Храни в памяти имена великих мужей и подражай им с благоразумием в своих военных действиях. Неприятеля не презирай, каков бы он ни был. Старайся знать его оружие и способ, как оным действует и сражается; знай, в чем он силен и в чем слаб. Приучай себя к деятельности неутомимой, повелевай счастьем: один миг иногда доставляет победу. Счастье покоряй себе быстротою Цезаря, коий и средь бела дня умел своих неприятелей уловлять и окружать и нападал на них когда и где хотел. Не упускай пресекать неприятелям жизненные припасы, а своему войску учись всегда доставлять пропитания вдоволь. Да возвысит тебя Господь до геройских подвигов знаменитого Карачая!
Письмо к Т.И. Тутолмину, извещающее о победе - взятии Костюшки.
Брежецк. 4 октября 1794 г.
Милостивый Государь мой
Тимофей Иванович!
Поспешаю уведомить Ваше Превосходительство о знаменитой победе, одержанной генерал-майором Денисовым с его отделенною частью войска над главным бунтовщиком Костюшкою в 29 день сентября при замке Мушковском, на правой стороне Вислы. Неприятель, бывший в девяти тысячах, с 22 пушками, упорно сражался 7 часов; но потерпел совершенную гибель, и сам Костюшко, в тяжелых ранах, с генералами Каминским и Сираковским и всею артиллериею достался в ваши руки.
Пребываю впрочем с совершенным почтением и преданностью,
Милостивый Государь мой!
Вашего Превосходительства
Граф А. Суворов
Ответ бакалавру Е.И. Кострову на присланную от него эпистолу. Варшава. 3 апреля 1795 г.
Христос Воскрес!
Милостивый Государь мой, Ермил Иванович!
В священный мудрые водворены быв лог,
Их смертных просвещать есть особливый долг;
Когда ж оставят свет, дела их возвышают,
К их доблести других примером ободряют.
Я в жизни пользуюсь, чем ты меня даришь,
И обожаю все, что ты в меня вперишь.
К услугам общества, что мне не доставало,
То наставление твое в меня влияло:
Воспоминаю я, что были Юлий, Тит,
Тык ним меня ведешь, изящнейший пиит,
Вергилий, Гомер, о! если бы восстали,
Для превосходства бы твой важный слог избрали.
Милостивый Государь, мой!
Вашего Высокоблагородия покорнейший и преданнейший слуга
Граф А. Суворов Рымникский.
Милостивый Государь![10]
Преисполнен будучи истинной любви к Отечеству, почтения ко всему тому, что называется мужество или доблесть, уважения к громкой славе россиян, обознания к великому духу нашей Государыни, беру смелость поздравить Ваше Сиятельство и сотрудников ваших с такими знаменитыми и быстрыми победами. Ежели б я был пиит, обильный такими дарованиями, который могут что-либо прибавлять к громкости дел, и именно героев, то бы я вас избрал моим и начал бы петь таким образом:
Пошел - и где тристаты злобы?
Чему коснулся, все сразил;
Поля и грады стали гробы,
Шагнул - и царства покорил...
Но как ненадежность на мой талант удерживает меня пуститься в сие ристалище чести - ибо достойно воспеть героев надобно в их же духе, - то между тем прося Вашего Сиятельства о благосклонном принятии сего моего искреннего и патриотического поздравления в молчании, с особливым высокопочитанием и глубокою преданностью пребываю...
Ответ А.В. Суворова Варшава.
21 декабря 1794 г.
Милостивый Государь Гаврила Романович.
Простите мне, что я на сей раз, чувствуя себя утомленным, не буду вам ответствовать так, как громкий лирик; но в простоте солдатского сердца моего излию чувства души своей:
Царица, севером владея,
Предписывает всем закон;
В деснице жезл судьбы имея,
Вращает сферу без препон,
Она светилы возжигает,
Она и меркнуть им велит;
Чрез громы гнев свой возвещает,
Чрез тихость благость всем явит.
Героев Росских мощны длани
Ея веленья лишь творят;
Речет - вселенная заплатит дани,
Глагол Ея могуществен и свят!
О вы, варшавские калифы!
Какую смерть должны приять!
Пред кем дерзнули быть строптивы?
Не должно ль мстить вам и карать?
Ах, сродно ль той прибегнуть к мщенью,
Кто век свой милости творит?
Карать оставит Провиденью;
Сама как солнце возблестит,
Согрея всех лучом щедрот -
Се царь иль Бог... исполненный доброт!
Счастлив вития, могущий воспеть деяния толико мудрого, кроткого, человеколюбивого, сидящего на троне Божества! Вы, имея талант, не косните вступить в сие поприще: слава ожидает Вас. Гомеры, Мароны, Оссианы и все доселе славящиеся витии умолкнут пред вами. Песни Ваши как важностию предмета, равно и красотою искусства возгремят в наипозднейших временах, пленяя сердце... душу... разум.
Парнасский юноша на лире здесь играет:
Имянник князя муж достойно стих сплетает.
Как Майков возрастет, он усыпит сирен:
Попрет он злобы ков... прав им ты, Демосфен!
Венчаю себя милостьми Вашего Превосходительства; в триумфе моей к Вам, Милостивому Государю моему, преданности, чистейшая моя к особе Вашей дружба не исчезнет, и пребуду до гроба моего с совершеннейшим почтением,
Государь мой,
Вашего Превосходительства покорнейший слуга
Граф Александр Суворов Рымникский
Просьба Графа А.В. Суворова об увольнении его в Нилову пустынь
Всепресветлейший Державнейший Великий Монарх!
Вашего Императорского Величества всеподданнейше прошу позволить мне отбыть в Нилову Новогородскую пустынь, где я намерен окончить мои краткие дни в службе Богу. Спаситель наш один безгрешен. Неумышленности моей прости, милосердный Государь. Повергаю себя к освященнейшим стопам Вашего Императорского Величества.
Всеподданнейший богомолец
Божий раб
Граф Александр Суворов Рымникский
Письмо г- жи Синицкой к Графу А.В. Суворову о предстателъстве за ее сына, сосланного в Сибирь.
Сиятельнейший Граф,
Милостивый Государь!
Семьдесят лет живу на свете, шестнадцать взрослых детей схоронила. Семнадцатого, последнюю мою надежду, молодость и запальчивый нрав погубили: Сибирь и вечное наказание достались ему в удел. А гроб для меня еще не отворился... Государь милосерд, Граф Рымникский милостив и сострадателен: возврати мне сына и спаси отчаянную мать лейб-гренадерского полку капитана Синиц-кого.
Ответ Графа А.В. Суворова.
Милостивая Государыня!
Я молиться Богу буду, молись и ты, и оба молиться будем мы, с почтением пребуду[11].
М.Ф. Меласу
На марше подле Меллы.
11 апреля 1799 г.
До сведения моего доходят жалобы на то, что пехота промочила ноги. Виною тому погода. Переход был сделан на службе могущественному монарху. За хорошей погодой гоняются женщины, щеголи и ленивцы. Большой говорун, который жалуется на службу, будет, как эгоист, отрешен от должности. В военных действиях следует быстро сообразить - и немедленно же исполнить, чтобы неприятелю не дать времени опомниться. У кого здоровье плохо, тот пусть остается назади. Италия должна быть освобождена от ига безбожников и французов: всякий честный офицер должен жертвовать собою для этой цели. Ни в какой армии нельзя терпеть таких, которые умничают. Глазомер, быстрота, натиск! - этого будет довольно.
К.В.Кейму
Александрия.
2 июня 1799 г.
Любезный мой генерал Кейм.
Я отправляюсь в Пиаченцу; иду разбить Макдональда. Возьмите скорее цитадель Туринскую, чтобы я не пел благодарственного молебна прежде Вас.
Письма А.В. Суворова дочери Наталье
(Суворочке)
Кинбурн.
20 декабря 1787 г.
Любезная Наташа!
Ты меня порадовала письмом от 9 ноября. Больше порадуешь, когда на тебя наденут белое платье; и того больше, как будем жить вместе. Будь благочестива, благонравна, почитай свою матушку Софью Ивановну; или она тебя выдерет за уши да посадит за сухарик с водицею. Желаю тебе благополучно препроводить Святки; Христос Спаситель тебя соблюди Новой и многие годы! Я твоего прежнего письма не читал за недосугом; отослал к сестре Анне Васильевне.
У нас все были драки сильнее, нежели вы деретесь за волосы; а как вправду потанцевали, то я с балету вышел - в боку пушечная картечь, в левой руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку отстрелили: насилу часов чрез восемь отпустили с театру в камеру. Я теперь только что поворотился; выездил около пятисот верст верхом, в шесть дней, а не ночью.
Как же весело на Черном море, на лимане! Везде поют лебеди, утки, кулики; по полям жаворонки, синички, лисички, а в воде стерлядки, осетры: пропасть!
Прости, мой друг Наташа; я чаю, ты знаешь, что мне моя Матушка-Государыня пожаловала Андреевскую ленту "За веру и верность".
Целую тебя. Божье благословение с тобою.
Отец твой Александр Суворов.
Кинбурн.
16 марта 1788 г.
Милая моя Суворочка!
Письмо твое от 31 января получил. Ты меня так утешила, что я по обычаю моему от утехи заплакал. Кто-то тебя, мой друг, учит такому красному слогу, что я завидую, чтоб ты меня не перещеголяла. Милостивой Государыне Софье Ивановне мое покорнейшее почтение!
О! Ай да Суворочка, как же у нас много полевого салата, птиц, жаворонков, стерлядей, воробьев, полевых цветков! Морские волны бьют в берега, как у Вас в крепости из пушек. От нас в Очакове слышно, как собачки лают, как петухи поют.
Когда бы я, матушка, посмотрел теперь тебя в белом платье! Как-то ты растешь! Как увидимся, не забудь мне рассказать какую приятную историю о твоих великих мужах в древности.
Поклонись от меня сестрицам.
Благословение Божие тобою!
Отец твой Александр Суворов.
Кинбурн.
29 мая 1788 г.
Любезная Суворочка, здравствуй!
Кланяйся от меня всем сестрицам. У нас уж давно поспели дикие молодые зайчики, уточки, кулички. Благодарю, мой друг, за твое письмо от 6 марта; я оное сего дня получил. Не ошиблась ли ты уж в месяце? Тут же письмо получил от Елисаветы Ивановны Горехвостовой. Правда, это попозже писано, 15 марта. Кланяйся ей от меня, и обеим вам благословение Божие!
Недосуг много писать: около нас сто корабликов; иной такой большой, как Смольный. Я на них смотрю и купаюсь в Черном море с солдатами. Вода очень студена и так солона, что барашков можно солить. Когда буря, то нас выбрасывает волнами на берег. Прощай, душа моя!
Отец твой Александр Суворов.
Кинбурн.
2 июня 1788 г.
Голубушка Суворочка, целую тебя!
Ты меня еще потешила письмом от 30 апреля. На одно я вчера тебе отвечал. Коли, Бог даст, будем живы, здоровы и увидимся. Рад я с тобою говорить о старых и новых героях, лишь научи меня, чтоб им последовал. Ай-да Суворочка, здравствуй, душа моя, в белом платье. Носи на здоровье, расти велика. Милостивой Государыне Софье Ивановне нижайшее мое почтение.
Уж теперь-то, Наташа, какой же у них по ночам в Очакове вой - собачки поют волками, коровы лают, кошки блеют, козы ревут!
Я сплю на косе; она так далеко в море, в лиман ушла. Как гуляю, слышно, что они говорят: они так около нас, очень много, на таких превеликих лодках - шесты большие, к облакам, полотны на них на версту. Видно, как табак курят, песни поют заунывные. На иной лодке их больше, чем у вас во всем Смольном мух, - красненькие, зелененькие, синенькие, серенькие. Ружья у них такие большие, как камера, где ты спишь с сестрицами.
Божие благословение с тобою!
Отец твой Александр Суворов.
Кинбурн.
21 июля 1789 г.
Ма chere Soeur!
Baisez pour moi mes autres amies, et la main а[12] Софья Ивановна! В Ильин и на другой день мы были в Refectoire[13] с турками. Ай да ох! Как же мы потчевались! Играли, бросали свинцовым большим горохом да железными кеглями в твою голову величины. У нас были такие длинные булавки да ножницы кривые и прямые: рука не попадайся, тотчас отрежут, хоть голову. Ну, полно с тебя, заврались!
Кончилось иллюминациею, фейерверком. Хастатов весь исцарапан.
C Festin[14] турки ушли, ой далеко! Богу молиться по-своему, и только: больше нет ничего.
Прости, душа моя.
Христос Спаситель с тобою.
Отец твой Александр Суворов.
Берлад.
21 августа 1789 г.
Суворочка, душа моя, здравствуй!
Mes baisemains[15] а Софья Ивановна. Поцелуй за меня сестриц. У нас стрепеты поют, зайцы летят, скворцы прыгают на воздухе по возрастам: я одного поймал из гнезда, кормили изо рта, а он и ушел домой. Поспели в лесу грецкие и волоцкие орехи. Пиши ко мне изредка. Хоть мне недосуг, да я буду твои письма читать. Молись Богу, чтобы мы с тобою увиделись.
Я пишу к тебе орлиным пером: у меня один живет, ест из рук. Помнишь, после того уж я ни разу не танцевал. Прыгаем на коньках, играем такими большими кеглями железными, насилу подымешь, да свинцовым горохом: когда в глаз попадет, так и лоб прошибет.
Прислал бы к тебе полевых цветков, очень хороши, да дорогой высохнут.
Прости, голубушка сестрица.
Христос Спаситель с тобою.
Отец твой Александр Суворов.
22 сентября 1789 г.
Речка Рымник в Валахии, место сражения
Сего дня победил я Огинского... Я и принц Саксен-Кобургский соединенными силами разбили и обратили в бегство большую армию неверных в количестве от 80 до 90 000 или больше. Сражение продолжалось целый день. Наш урон не велик. Турок положено на месте 5000. Мы захватили три лагеря и все их обозы. Трофеи: от 50 до 100 штандартов и знамен, пушек и мортир 78, то есть вся их артиллерия. Поздравляю тебя, душа моя, с сею знаменитою победою.
Отец твой Александр Суворов.
P.S. Великий визирь сам начальствовал. 81 пушка со всею упряжью и амунициею, вьючного скота 20 быков. Благодарение Богу! Я здоров, лихорадка была, да во время похода отступила.
Берлад.
24 октября 1789 г.
Душа моя, сестрица Суворочка!
Целую руки Милостивой Государыне Софье Ивановне, нижайше кланяюсь любезным сестрицам. Твое письмо от 7 сентября только ныне получил и благодарствую.
У нас сей ночи был большой гром, и случаются малые землетрясения. Ох, какая ж у меня была горячка: так без памяти и упаду на траву, и по всему телу все пятна. Теперь очень здоров. Дичины, фруктов очень много, рыбы пропасть, такой у вас нет - в прудах, озерах, реках и на Дунае; диких свиней, коз, цыплят, телят, гусят, утят, яблоков, груш, винограду. Орехи грецкие и волоцкие поспели. С кофеем пьем буйволов и овечье молоко. Лебеди, тетеревы, куропатки живые такие, жирные, синички ко мне в спальню летают. Знаешь ли рой пчелиный? У меня один рой отпустил четыре роя.
Будь благочестива, благонравна и здорова.
Христа Спасителя благословение с тобою!
Отец твой ГрафА.С.Р.
Берлад.
3 ноября 1789 г.
Ай да любезная сестрица.
Ich küsse die Hände meiner gnädigster[16]Софьи Ивановны, она твоя матушка. Je salue tres respectueusement avec devotion mes tres cheres soeurs[17]. У меня козочки, гуси, утки, индейки, петухи, тетерьки, зайцы; чижик умер. Я их выпустил домой. У нас еще листки не упали и зеленая трава. Гостинцев много: наливные яблоки, дули, персики, винограду на зиму запас. Сестрицы, приезжайте ко мне, есть чем потчевать: и гривенники, и червонцы есть. Что хорошего, душа моя сестрица? Мне очень тошно; я уж от тебя и не помню, когда писем видал. Мне теперь досуг, я бы их читать стал. Знаешь, что ты мне мила; полетел бы в Смольный на тебя посмотреть, да крыльев нет. Куда, право, какая. Еще тебя ждать 16 месяцев, а там пойдешь домой. А как же долго! Нет, ужене долго. Привози сама гостинцу, я для тебя сделаю бал. Кланяйся, как увидишь, Катерине Ивановне и обеим. Adieu, та chere Comtesse[18]Суворочка. Целую тебя, душа моя. Божие благословение с тобою.
Отец твой Граф Александр Суворов Рымникский.
Берлад.
8 ноября 1789 г.
Comtesse de deux Empires[19], любезная Наташа-Суворочка! В этом ай да надобно тебе всегда благочестие, благонравие, добродетель. Скажи Софье Ивановне и сестрицам: у меня горячка в мозгу, да кто и выдержит. Слышала, сестрица душа моя, еще de та Magnanime Mere[20] рескрипт на полулисте будто Александру Македонскому. Знаки Св. Андрея тысяч в пятьдесят, да выше всего, голубушка, Первый класс Св. Георгия. Вот каков твой папенька. За доброе сердце чуть, право, от радости не умер. Божие благословение с тобою.
Отец твой Граф Александр Суворов Рымникский.
Май 1790 г.
[Начало отрезано].. Сберегай в себе природную невинность, покамест не окончится твое учение. На счет судьбы своей предай себя вполне Промыслу Всемогущего и, насколько дозволит тебе твое положение, храни неукоснительно верность Великой нашей Монархине.
Я ея солдат, я умираю за мое Отечество. Чем выше возводит меня ея милость, тем слаще мне пожертвовать собою для нея. Смелым шагом приближаюсь к могиле, совесть моя не запятнана. Мне шестьдесят лет, тело мое изувечено ранами, но Господь дарует мне жизнь для блага государства. Обязан и не замедлю явиться пред Его судилище и дать за то ответ. Вот сколько разглагольствований, несравненная моя Суворочка, я было запамятовал, что я ничтожный прах и в прах обращусь. Нет, милая моя сестрица, я больше не видал Золотухина, быть может, с письмом твоим блуждает он средь морских просторов, бурных и коварных. Деньги, данные на гостинцы, ты могла бы употребить на фортепьяны, если Софья Ивановна не будет против. Да, душа моя, тебе пойти будет домой. Тогда, коли жив буду, я тебе куплю лутче с яблоками и французские конфеты. Я больше живу, голубушка сестрица, на форпостах, коли высочайшая служба не мешает, как прошлого году, а в этом еще не играли свинцовым горохом. Прости, матушка!
Милость Спасителя нашего над тобою.
Отец твой Г. А.С.Р.
Берлад.
20 мая 1790 г.
И я, любезная сестрица Суворочка, был тоже в высокой скуке, да и такой черной, как у старцев кавалерские ребронды[21]. Ты меня своим крайним письмом от 17 апреля так утешила, что у меня и теперь из глаз течет. Ох, как же я рад, сестрица, что Софья Ивановна, слава Богу, здорова! Куда как она умна, что здорова. Поцелуй ей за меня ручки. Вот еще, душа моя, по твоему письму: ты уж умеешь рассуждать, располагать, намерять, решить, утверждать в благочестии, благонравии, добродушии и просвещении от наук: знать, тебя много Софья Ивановна много хорошо сечет. У тебя другой батюшка, мой дядюшка Петр Васильевич. Как будешь видеть, ему руку поцелуй.
Здравствуйте, мое солнце, мои звезды сестрицы. У нас в поле и в лесу дикая петрушка, пастернак, свекла, морковь, салаты, трава - зеленые спаржи и иного очень много. Великие овощи еще не поспели и фрукты. Гуси маленькие, ай да такие выросли большие! Караси белые больше скрыпки, стрепеты да дунайские стерляди и овечье толстое молоко.
Прости, сестрица Суворочка.
Христос Спаситель с тобою.
Отец твой Г. А.С.Р.
Февраль 1791 г.
Да хранит тебя вечно богиня невинности. Положение твое переменяется[22]. Помни, что вольность в обхождении рождает пренебрежение; остерегайся сего; привыкай к естественной вежливости, избегай подруг, острых на язык: где злословие, там, глядишь, и разврат. Будь сурова и немногословна с мужчинами. А когда они станут с тобой заговаривать, отвечай на похвалы их скромным молчанием. Уповай на провидение! Оно не замедлит утвердить судьбу твою... Я за это ручаюсь. Будешь ты бывать при дворе и, если случится, что обступят тебя старики, покажи вид, что хочешь поцеловать у них руку, но своей не давай. Эти: Князь Потемкин, И.И. Шувалов, Графы Салтыковы, старики Нарышкины, старый Князь Вяземский, также Граф Безбородко, Завадовский, гофмейстеры, старый Граф Чернышев и другие.
15 июля 1791 г.
Душа моя Наташа!
Божие благословение с тобою! Будь благочестива, благонравна и в праздности не будь. Благодарю тебя за письмо с дядюшкой. Тетушке кланяйся. Как будто мое сердце я у тебя покинул.
Ай да здесь у нас великое катанье на воде, в лесу на Каменных горах, и много очень хороших вещей: рыбы, диких птиц, цветов, маленьких цыплят жаль. Как наш колдун приехал к нам в гости, то и время теперь хорошее. Поют ласточки, соловьи и много птиц. Мы вчера кушали на острову. Завтра хотим плавать на немецкую обедню, а там пойдем далеко. Я везде буду тебя за глаза целовать. Кланяйся Софье Ивановне и Маргарите Яковлевне. Как пойдешь куда гулять и придешь назад домой и будешь скакать дома, то помни меня, как я тебя помню.
Отец твой Г. Александр Суворов Рымникский.
Уведомляю сим тебя, моя Наташа:
Костюшка злой в руках, взяли, вот так-то, наши!
Я ж весел и здоров, но лишь не много лих,
Тобою, что презрен мной избранный жених.
Когда любовь твоя велика есть к отцу,
Послушай старика! дай руку молодцу;
Нет, впрочем, никаких не слушай, друг мой, вздоров.
Отец твой Александр Граф Рымникский Суворов.
Ответ
Графини Н.А. Суворовой
Для дочери отец на свете всех святей,
Для сердца же ее любезней и милей;
Дать руку для отца, жить с мужем по неволе,
И Графска дочь ничто, ее крестьянка боле.
Что может в старости отцу утехой быть:
Печальный вздох детей? Иль им в веселье жить?
Все в свете пустяки: богатство, честь и слава,
Где нет согласия, там смертная отрава.
Где ж царствует любовь, там тысяча отрад,
И нищий мнит в любви, что он как Крез богат.
Высказывания и афоризмы Суворова
Да здравствует сабля и штык,
Никакого мерзкого отступления,
Первую линию уничтожить штыком,
Других опрокинуть.
Без добродетели нет ни славы, ни чести.
(О безбожии). Зрите ад, над которым царствует безумие еще сильнее в исходе века. Сей ад распрстя челюсти свои до гор Альпийских, воздвигает новый Рим, основание которого близ бездны.
Геройство побеждает храбрость, терпение - скорость, рассудок - ум, труд - лень, история - газеты...
Благость и милосердие потребны героям.
Ближайшая к действию цель лучше дальней.
Баба бьет задом, передом, а дело идет чередом.
Вежлив бывает и палач.
Будь чистосердечен с друзьями своими, умерен в своих нуждах и бескорыстен в своих поступках.
Властвуй счастьем, быстротой Цезаря, столь хорошо умевшего захватывать врасплох врагов даже днем.
Великие приключения происходят от малых причин.
Вольность и равенство не могут стоять долго против веры и властительства.
Вот мои мысли о людях: вывеска дураков - гордость, людей посредственного ума - подлость, а человека истинных достоинств - возвышенность чувств, прикрытая скромностью.
Мужественные подвиги достовернее слов.
Выше денег время страшно.
Знаешь ли ты трех сестер? Вера, Любовь и Надежда. С ними слава и победа. С ними Бог.
Вся земля не стоит даже одной капли бесполезно пролитой крови.
Благомудрое великодушие часто полезнее, нежели стремглавый военный меч.
Где тревога, туда и дорога; где ура - туда и пора; голова хвоста не ждет.
Гражданские доблести не заменят бесполезную жестокость в войсках.
Два хозяина в одном дому быть не могут.
Дело мастера боится. И крестьянин не умеет сохой владеть - хлеб не родится.
Деньгам по-пустому лежать не надлежит.
Дипломатичный слог - обманчивая двуличность.
Добро делать спешить должно.
Добродетель всегда гонима.
Единство дает согласие. Смотри на дело в целом.
Если любишь горячее, будь способен и к холодному.
Жалко подражание, похвально соревнование. Подражание есть признание в недостатке собственных своих способностей. Соревнование - порыв благородной души, которая хочет выказать оспариваемое у нее преимущество.
Загребающий жар чужими руками после свои пережжет.
Искренность отношений, правда в общении - вот дружба.
Искусство не может терпеть порабощения.
Милосердие покрывает строгость. При строгости надобна милость, а иначе строгость - тиранство.
Истина благосклонна одному достоинству.
Как тягостно равнодушие к самому себе!
Крестьянин богатеет не деньгами, а детьми. От детей ему и деньги.
Идя вперед, знай, как воротиться.
Кто удивил, тот победил.
Кто хорош для первой роли, не годен для второй.
Люби истинную славу.
Лень рождается от изобилия. Ближайший повод к лени - безначалие.
Лесть похожа на пирог: надобно умеючи испечь, всем нужно начинить в меру, не пересолить и не переперчить.
Льстец гордый и безнаказанный - величайший злодей.
Мудрый и кроткий владыка не в крепостных оградах, но в сердцах своих подданных заключает свою безопасность.
Мудрый не дерется нечаянно.
На себя надежность - основание храбрости.
Не бросайте никогда апельсина, пока в нем есть еще содержимое.
Не льститесь на блистание, но на постоянство.
Невинность не терпит оправданий.
Недорубленный лес опять вырастает.
Ненависть затмевает рассудок.
Нужнее неприятное известие для преодолевания, нежели приятное - для утешения.
Нет земли на свете, которая так была бы усеяна крепостями, как Италия. И нет также земли, которая бы была так часто завоевана.
Нет ничего страшнее отчаянных.
Нога ногу подкрепляет, рука руку усиляет.
Ноша службы легка, когда дружно подымают ее многие.
Опасности лучше идти навстречу, чем ожидать на месте.
Отличай честолюбие от гордости и кичливости.
Победителю прилично великодушие.
Повелевай счастьем, ибо одна минута решает победу.
Подозрение - мать премудрости.
Предположения и предрассудки все расстраивают.
Предположенное не окончить - Божий гнев!
Стоянием города не берут.
Раз счастье, два раза счастье - помилуй Бог! Надо же когда-нибудь и немножко умения.
С юных лет приучайся прощать недостатки ближнего и никогда не прощай своих собственных.
Скорость нужна, а поспешность вредна.
Самоблюдение и самолюбие суть различны: первое повелено Богом, второе - в начале испорчено гордостью.
Таинство одно твердой связи достойных друзей - уметь прощать недоразумения и просвещать неотложно в недостатках.
Самолюбие утопает в неведении жребия своего, однако имеет желания.
Служба и дружба - две параллельные линии - не сходятся.
Собственностью своею во всякое время жертвовать - правило высочайшей службы.
Счастье зависит от правил, фортуна - от случайностей.
Тактика и дипломатика без светильника истории - ничто.
Твердый дуб падает не от ветра или сам, но от секиры.
Теория без практики мертва.
Тот не велик еще, кого таковым почитают.
Тот не тонок, кто слывет тонким.
Тот уже не хитрый, о ком все говорят, что он хитер.
Три главных достоинства вождя: мужество, ум, здоровье (телесное и душевное).
Фамильярное обращение порождает пренебрежение.
Удивить - победить.
Удивительно, право, что у вас хитрость предпочитают рассудку и конец берут за начало! Прилично так поступать с одними шутами придворными.
Ученые мужи своим бессмертием больше чем кто-либо уподобляются богам: это они увлекают нас к вершинам добродетели. Их гений указует нам, сколь сладостно посвятить жизнь общественному благу. Они наставляют нас не пещись о собственной нашей персоне, презирать превратности фортуны и жертвовать собой для блага Отечества и человечества.
Хотя храбрость, бодрость и мужество всюду и при всех случаях потребны, только тщетны они, если не будут истекать от искусства, которое возрастает от испытаний, при внушениях и затвержениях каждому должности его.
Фортуна вертит счастьем как колесо спицами.
Ученье - свет, а неученье - тьма.
Фортуна имеет глаза на затылке, власы короткие, полет ее молниеносен: упустишь раз - не поймаешь. (Есть иной вариант: "Фортуна имеет голый затылок, а на лбу - длинные висячие волосы: не схватил... уже не возвратится!")
Чем больше удобств, тем меньше храбрости.
Велик Бог русский! Мы пойдем с ним по стезям древней славы!
Всемогущий Боже! Даруй, чтоб зло для России не открылось прежде 100 лет, но и тогда основание к сему будет вредно.
Крепость сильна, гарнизон - целая армия. Но ничто не устоит против русского оружия - мы сильны и уверены в себе.
Кто любит свое Отечество, тот подает лучший пример любви к человечеству.
Легкие победы не льстят сердцу русскому.
Медленность наша умножит силы неприятеля. Быстрота и внезапность расстроят его и поразят. Широта реки не сузится, высота берегов не понизится. Русский Бог силен. С Ним перелетим полетом богатырским, с Ним победим!
Мы - русские, мы все одолеем.
От храброго русского гренадера никакое войско в свете устоять не может.
Природа произвела Россию только одну. Она соперниц не имеет.[23]
Покажи на деле, что ты русский!
Попробуйте сдвинуть этот камень. Не можете? Так и русские не могут отступать.
Россиянин отличается верой, верностью и рассудком.
Русак не тру сак.
Русские прусских всегда бивали, что ж тут перенять?
Русский Бог велик! Охают французы, усмиряются цесарцы!
Русскому должно все испытать.
Смерть или плен - все одно!
В сущности, нет ничего вреднее и даже более - никто не может быть так жесток, как вредны и жестоки по результатам своих действий сентиментальные люди. Человек, любящий своих ближних, человек, ненавидящий войну, должен добить врага, чтобы вслед за одной войной не началась другая.
Там, где пройдет олень, там пройдет и русский солдат. Там, где не пройдет олень, все равно пройдет русский солдат.
Тщетно двинется на Россию вся Европа: она найдет там Фермопилы, Леонида[24] и свой гроб.
Штык, быстрота, внезапность - это вожди россиян.
Победа - враг войны.
Солдат и в мирное время на войне.
Умирай за Дом Богородицы, за Матушку-Царицу, за Пресветлейший дом. Церковь Бога молит. Кто остался жив, тому честь и слава!
Готовься в войне к миру, а в мире к войне.
Атакуй с чем пришел! Коли, руби, гони, отрезывай, не упускай! Ура! - чудеса творит, братцы!
Береги пулю в дуле.
Береги пулю на три дня, а иногда и на целую кампанию, когда негде взять.
Будь терпелив в военных трудах, не поддавайся унынию от неудач.
Братцы! Бей штыком, колоти прикладом! Не задерживайся: шибко иди вперед! Ух, махни! Головой тряхни, вперед, братцы! Чудо-богатыри, вперед! Мы - русские!
Будь прозорлив, осторожен. Имей цель определенную. Умей предупреждать обстоятельства ложные и сомнительные, но не увлекайся местной горячностью.
В кабинете врут, а в поле бьют.
Быстрота и внезапность заменяют число. Натиски и удары решают битву.
Быстрота и натиск - душа настоящей войны.
Военные добродетели: для солдата - отважность, для офицера - храбрость, для генерала - мужество, руководствуемые началами порядка и дисциплины, управляемое бдительностью и предусмотрительностью.
В баталии в полевой три атаки: первая в крыло, которое послабее. В середину нехорошо - самого сожмут. Атака всеми силами в обход хороша только для малого корпуса.
В осадах времени не терять... Всего лучше открытый штурм. Тут меньше потери.
Взор! Быстрота! Победа!
Воевать не числом, а умением.
Военная наука - наука побеждать.
Военной науке должно учится на войне. Каждый театр войны есть новый.
В случае возникновения препятствий нельзя много отвлекаться ими, время дороже всего - нужно уметь беречь его. Часто наши предыдущие победы оставались безрезультатными из-за недостатка людей. Самым ложным правилом является убеждение, что после поражения врага все закончено, в то время как нужно стремиться к более крупным успехам.
Выше всего глазомер, т. е. пользование положением места, трудолюбие, бдение и постижение.
Делай на войне то, что противник почитает за невозможное.
Кто испуган, тот побежден наполовину. У страха глаза велики, один за десятерых покажется.
Деятельность есть важнейшее из всех достоинств воинских.
Должно стремиться к одной главной точке и забывать о ретираде[25]. Натиск и удары решают битву, и приступ предпочтительнее осады.
За ученого трех неученых дают. Нам мало трех, давай нам шесть, давай нам десять на одного - всех побьем, повалим, в полон возьмем...
Если желать умереть на войне, то надобно желать умереть в деле со славою, как Тюренн[26].
Идешь бить неприятеля, умножай войска, опорожняй посты, снимай коммуникации. Побив неприятеля, обновляй по обстоятельствам, но гони его до сокрушения.
Кто отважен и смело идет прямо на неприятеля, тот одержал уже половину победы.
Исправная стрельба в мишень - великой важности: умножает гибель неприятеля и отвращает в действии лишнюю трату патронам.
Истинное правило военного искусства - прямо напасть на противника с самой чувствительной для него стороны, а не сходиться, робко пробираясь окольными дорогами, через что самая атака делается многосложною, тогда как дело может быть решено только прямым, смелым наступлением.
Местный (житель) в его близости по обстоятельствам лучше судит.
Мы обязаны всеми подвигами соединению двух первых армий в Европе в непобедимую Российско-Австрийскую армию. И если снова начинать кампанию, то необходимо сблизиться в системах[27]. Иначе не может быть ни спасения для человечества, ни восстановления угнетенных государей и религии.
На войне деньги дороги, жизнь человеческая еще дороже, время дороже всего.
Надо бить умением, а не числом.
Не нужно методизма, а верный взгляд военный.
Пальбой не должна пехота много заниматься, но только идти в штыки и брать в полон.
Ни одного поста не должно считать крепостью... нет стыда уступить пост превосходному в числе неприятелю. Напротив того, в том и состоит военное искусство, чтобы вовремя отступить без потери. Уступленный пост можно снова занять, а потеря людей невозвратима: нередко один человек дороже самого поста.
Никакой баталии в кабинете выиграть не можно.
Никогда сил не раздроблять для занятия пунктов. Обошел неприятель - тем лучше: он сам идет на поражение.
Ничего - кроме наступательного.
Обывателя не обижать: он нас поит и кормит. Солдат - не разбойник. Святая добыча: возьми лагерь - все ваше, возьми крепость - все ваше. Без приказа отнюдь не ходить на добычу.
Хотя храбрость, бодрость и мужество всюду и при всех случаях потребны, токмо тщетны они, ежели не будут истекать из искусства.
План операционный в корпус, в колонну. Ясное распределение полков. Везде расчет времени. В переписке между начальниками войск следует излагать дело ясно и кратко, в виде записок, без больших титулов. Будущие же предприятия определять вперед на сутки или на двое.
Штыки, быстрота, внезапность!.. Неприятель думает, что ты за сто, за двести верст, а ты, удвоив шаг богатырский, нагрянь быстро, внезапно. Неприятель поет, гуляет, ждет тебя с чистого поля, а ты из-за гор крутых, из лесов дремучих налети на него как снег на голову. Рази, стесни, опрокинь, бей, гони, не давай опомниться.
При всяком случае наивреднее неприятелю страшный наш штык, которым наш солдат исправнее всех на свете работает.
Победа зависит от ног, а руки только орудие победы.
Ров не глубок, вал не высок. Бросься в ров, скачи через вал. Ударь в штыки, коли, гони, бери в полон!!!
Ружье, сухарь и ноги береги пуще глаза!
Неутомимость солдат и решимость офицера - вот вожди к славе!
С пленными поступать человеколюбиво, стыдиться варварства.
Полк - подвижная крепость, дружно, плечом к плечу, и зубом не возьмешь!
Сикурс (помощь), опасность и прочие слова служат бабам, кои боятся с печи слезть.
Смерть бежит от штыка и сабли храброго. Счастье венчает смелость и отвагу.
Смерть на постели - не солдатская смерть.
Стреляй редко, да метко. Штыком коли крепко. Пуля дура, штык молодец.
Субординация или послушание - мать дисциплины или военному искусству.
Шаг назад - смерть. Вперед два, три и десяток - позволяю.
Твердость, предусмотрительность, глазомер, время, смелость, натиск, поменьше деталей и подробностей в речах солдатам.
Три воинских искусства: первое - глазомер, второе - быстрота, третье - натиск.
Субординация, экзерциция, дисциплина, чистота, опрятность, здоровье, бодрость, смелость, храбрость, победа, слава, слава, слава!
Тяжело в учении - легко в походе, легко на учении - тяжело в походе.
Умный военный человек не должен действовать на авось без крайности.
Трое наскочат: первого заколи, второго застрели, третьему штыком карачун. В атаке не задерживай.
Штыком может один человек заколоть троих, где и четверых, а сотня пуль летит на воздух.
Бегущего неприятеля истребляет одно преследование.
Бей неприятеля, не щадя ни его, ни себя самого, держись зло, дерись до смерти, побеждает тот, кто меньше себя жалеет.
Беспрерывное изучение врага сделает тебя великим полководцем. Никакой баталии в кабинете выиграть невозможно. Умей пользоваться местностью, управляй счастьем.
Неприятелю времени давать не должно, пользоваться сколько можно его ошибкой и брать его всего смело со слабейшей стороны.
Богатыри, неприятель от вас дрожит, да есть неприятель больше: проклятая немогузнайка, намека, загадка, лживка, лукавка, краснословка, краткомолвка, двуличка, вежливка... от "немогузнайки" было много беды.
Нет вшивее пруссаков. Лаузер или вшивень назывался их плащ. В шильдгаузе[28] и возле будки без заразы не пройдешь, а головною их вонью вам подарят обморок.
Никогда не презирайте вашего неприятеля, каков бы он ни был, и хорошо узнавайте его оружие, его образ действовать и сражаться. Знай, в чем его сила и в чем слабость врага.
Не меньше оружия поражать противника человеколюбием.
О, как шагает этот юный Бонапарт! Он герой, он чудо-богатырь, он колдун! Он побеждает и природу, и людей. Он обошел Альпы, как будто их и не было вовсе. Он спрятал в карман грозные их вершины, а войско свое затаил в правом рукаве своего мундира. Казалось, что неприятель тогда только замечал его солдат, когда он их устремлял, словно Юпитер свою молнию, сея всюду страх и поражая рассеянные толпы австрийцев и пьемонтцев. О, как он шагает! Лишь только вступил на путь военачальства, как уж он разрубил гордиев узел тактики. Не заботясь о числе, он везде нападает на неприятеля и разбивает его начисто. Ему ведома неодолимая сила натиска - более не надобно. Сопротивники его будут упорствовать в вялой своей тактике, подчиненной перьям кабинетным, а у него военный совет в голове. В действиях свободен он как воздух, которым дышит. Он движет полки свои, бьется и побеждает по воле своей!
Вот мое заключение: пока генерал Бонапарт будет сохранять присутствие духа, он будет победителем. Великие таланты военные достались ему в удел. Но ежели, на несчастье свое, бросится он в вихрь политический, ежели изменит единству мысли - он погибнет.
Остальным сдающимся давай пощаду: грех напрасно убивать. Они такие же люди.
Оттеснен враг - неудача. Отрезан, окружен, рассеян - удача.
Победителю прилично великодушие.
У неприятеля те же руки, да русского штыка не знают.
Французам, а особливо неаполитанской коннице, кричать "Пардон", чтобы оная к нам переходила.
Французы горячи, им жарко: побили их много, сберечь трудно.
Французы - нарушители общей тишины и враги общего спокойствия. Французы отвергли Христа Спасителя, они попрали законное правительство. Страшитесь их разврата... Вы были счастливы верой - храните ее. Дорожите совестью своей: да не упрекнет она вас в том, что вы были сопутниками утеснителей веры и прав народных. Бегите от лжеучителей.
Бдение начальника - лучшее спокойствие подчиненных. Прозорливость оного побеждает нечаянности.
Генералу необходимо образовывать себя науками.
Командиру необходимо непрерывное образование себя науками с помощью чтения.
Необходимо, чтобы войска предводителя своего разумели.
Научись повиноваться, прежде чем повелевать другими.
Начальник на войне не должен себя ничем связывать, а поступать соответственно обстоятельствам и всегда быстро.
Обучение нужно, лишь бы с толком и кратко. Солдаты его любят.
От строгости до жестокости пол сажени, пол-аршина, пол вершка, пол-пол вершка.
Полная мочь избранному полководцу.
Свой пай съедай, а солдатский солдату отдавай.
Храни в памяти имена великих людей и в своих походах и действиях с благоразумием следуй их примеру.
Последуй Аристиду в правоте, Фабрициану - в умеренности, Эпаминонду - внелживости, Катону - в лаконизме, Юлию Цезарю- в быстроте, Тюренну - в постоянстве, Лаудону в нравах.[29]
Не употребляйте команды "стой". А в сражении: "нападай", "руби", "коли", "ура", "барабаны", "музыка".
Тщательно обучай подчиненных тебе солдат и подавай им пример.
Непрестанное изощрение глазомера сделает тебя великим полководцем.
Ночные поражения противников доказывают умение вождя пользоваться победой не для блистания, но для постоянства.
Без честолюбия, послушания и благонравия нет исправного солдата.
Зри в части - семью, в начальнике - отца, в товарище - родного брата.
Нужное солдату полезно, а излишнее вводит в роскошь - мать своеволия.
Сам погибай, а товарища выручай. За убитых Церковь Бога молит!
Солдат дорог. Береги здоровье, чисти желудок, коли засорился. Голод - лучшее лекарство.
Солдату надлежит быть здорову, храбру, тверду, решиму, правдиву, благочестиву.
Баталия мне покойнее, нежели лопатка извести и пирамида кирпичей.
Богатство мое состоит в жалованных бриллиантах и наделанных в Санкт-Петербурге мундирах да серебряных ложках, выписанных недавно из Москвы.
В письме Вашем... употреблено на мой счет слово "отступление". Отвечаю, что не знал его во всю мою жизнь, как не знал и оборонительной войны, стоивший в начале кампании только в Тироле жизни свыше 10 000 человек, чего мы за всю итальянскую кампанию не потеряли...
Да я ж служил за дьячка, пел басом, а теперь поеду петь Марсом.
Ваша кисть изобразит черты лица моего - они видны. Но внутреннее человечество мое сокрыто. Итак, скажу вам, что я проливал кровь ручьями. Содрогаюсь. Но люблю моего ближнего. Во всю жизнь мою никого не сделал несчастным. Ни одного приговора на смертную казнь не подписал. Ни одно насекомое не погибло от руки моей. Был мал, был велик. При приливе и отливе счастья уповал на Бога и был непоколебим.
Возьми себе в образец героя древних времен. Наблюдай его. Иди за ним вслед. Поравняйся. Обгони. Слава тебе! Я выбрал Цезаря. Альпийские горы за нами. Бог перед нами. Ура! Орлы российские облетели орлов римских.
Доброе имя должно быть у каждого честного человека, лично я видел это доброе имя в славе своего Отечества. Мои успехи имели исключительной целью его благоденствие.
Жизнь столь открытая и известная, какова моя, никогда и никаким биографом искажена быть не может. Всегда найдутся неложные свидетели истины, а более всего я не требую того, кто почтет достойным трудиться обо мне, думать и писать. Сей есть масштаб, по которому я желал бы быть известным.
Ищите истинной славы, идите по следам добродетели. Последней я предан, а первую замыкаю в службе Отечеству.
Мне солдат дороже себя.
Если б я не был полководцем, то был бы писателем.
Кабинет мне предписал более крепостей не брать.
Каменский знает воинское дело, но оно его не знает, Суворов не знает воинского дела, да оно его знает, а Салтыков ни военного дела не знает, ни оно его не знает.[30]
Моя тактика: отвага, мужество, проницательность, предусмотрительность, порядок, умеренность, устав, глазомер, быстрота, натиск, гуманность, умиротворение, забвение...
Лучше голова долой, нежели утратить свою честь. Смертями пятьюстами научился смерти не бояться.
Никогда самолюбие, чаще всего порождаемое мгновенным порывом, не управляло моими действиями, и я забывал себя, когда дело шло о пользе Отечества.
Пудра не порох, букли не пушка, коса не тесак, а я не немец, а настоящий русак.
О матушке Екатерине может говорить Репнин - всегда, Суворов - иногда, а Каменский - не должен говорить никогда.
Правда, я не много общался с женщинами. Но, забавляясь в их обществе, я соблюдал всегда почтение. Мне недоставало времени заниматься с ними, и я страшился их. Женщины управляют здешней страной, как и везде. Но я не чувствовал в себе достаточной твердости защищаться от их прелестей.
Титулы мне не для меня, но для публики потребны.
Почитая и любя нелицемерно Бога, а в нем и братий моих, человеков, никогда не соблазняясь приманчивым пением сирен роскошной и беспечной жизни, обращался я всегда с драгоценнейшим не земле сокровищем - временем - бережливо и деятельно, в обширном поле и в тихом уединении, которое я везде себе доставлял. Намерения, с великим трудом обдуманные и еще с большим исполненные, с настойчивостью и часто с крайнею скоростью и неупущением непостоянного времени. Все сие, образованное по свойственной мне форме, часто доставляло мне победу над своенравной Фортуной. Вот что я могу сказать про себя, оставляя современникам моим и потомству думать и говорить обо мне что они думают и говорить желают.
Я живу в непрестанной мечте.
Природа не одарила меня беспечностью, перемениться поздно, буду всегда тот же.
Пришел в Беллинцон[31]... нет лошаков, нет лошадей, а есть Ту-гут, и горы, и пропасти... но я не живописец: пошел и прошел.
Семьдесят лет гонялся я за славой. Стою у гроба и узнаю мечту ее: покой души у Престола Всемогущего.
При дворе язык с намеками, догадками, недомолвками, двусмыслием. Я - грубый солдат - вовсе не отгадчик.
Увы мне с любовью моей к Отечеству - интриги препятствуют мне ее выказать.
Честь моя мне всего дороже. Покровитель ей Бог.
Чувствую ныне и прежние мои раны, но доколе жив - служить, хотя иногда и отдыхать. Таков долг христианина! Чистый рассудок без узлов. Мой стиль не фигуральный, но натуральный - при твердости моего духа!
Штыки, холодное оружие, атаки, удар - вот мои рекогносцировки.
Я не могу оставить 50-летнюю привычку к беспокойной жизни и моих солдатских приобретенных талантов.
Я бы законно желал быть иногда на публике в иностранном мундире: Великому Императору это слава, что его подданный их достойно заслужил.
Я был счастлив, потому что повелевал счастьем.
Я как раб умираю за Отечество и как космополит[32] - за свет. Жду увольнения от балтийских мирских сует.
Я не любитель Демосфеновой болтовни, не люблю ни академиков, кои только вносят путаницу в здравые суждения, ни сената Ганнибалова. Я не люблю соперничества, демонстраций, контрмаршей. Вместо этих ребячеств - глазомер, быстрота, натиск - вот мои руководители.
Я солдат, не знаю ни племени, ни рода. Поле - один мой элемент.
В.И. Суриков. Голова Суворова. 1898 г.
Материалы, принадлежащие к истории моих военных действий, столь тесно сплетены с историей моей жизни, что оригинальный человек и оригинальный воин должны быть между собой нераздельны, чтобы изображение того или другого сохраняло существенный свой вид.
Я люблю правду без украшениев.
Главное правило Суворова: торопиться делать добро.
Стихи о Суворове
Стихи для начертания на гробнице Суворова
Остановись, прохожий!
Здесь человек лежит на смертных не похожий:
На крылосе в глуши с дьячком он басом пел
И славою, как Петр иль Александр, гремел.
Ушатом на себя холодную лил воду
И пламень храбрости вливал в сердца народу.
Не в латах, на конях, как греческий герой,
Не со щитом златым, украшенным всех паче,
С нагайкою в руках и на козацкой кляче
В едино лето взял полдюжины он Трои.
Не в броню облечен, не на холму высоком -
Он брань кровавую спокойным мерил оком
В рубахе, в шишаке, пред войсками верхом,
Как молния сверкал и поражал как гром.
С полками там ходил, где чуть летают птицы.
Жил в хижинах простых, и покорял столицы.
Вставал по петухам, сражался на штыках;
Чужой народ его носил на головах.
Одною пищею с солдатами питался.
Цари к нему в родство, не он к ним причитался.
Был двух империй вождь; Европу удивлял;
Сажал царей на трон, и на соломе спал.
"Вся жизнь твоя - разверста книга..."
Вся жизнь твоя - разверста книга,
Могуща подавать пример,
Как в мире чтить себя заставить,
Не предками - собой блистать,
Отечество, себя прославить
И в род и род не умирать.
"О радость! - Муза! дай мне лиру..."
О радость! - Муза! дай мне лиру,
Да вновь Суворова пою!
Как слышан гром за громом миру,
Да слышит всяк так песнь мою!..
Идет в веселии геройском
И тихим манием руки,
Повелевает сильным войском,
Сзывает вкруг себя полки.
На возвращение графа Зубова из Персии (отрывок)
Учиться никогда не поздно,
Исправь проступки юных лет;
То сердце прямо благородно,
Что ищет над собой побед.
Смотри, как в ясный день, как в буре
Суворов тверд, велик всегда!
Ступай за ним! - небес в лазури
Ещё горит его звезда.
Певец во стане русских воинов (отрывок)
Но кто сей рьяный великан,
Сей витязь полуночи?
Друзья, на спящий вражий стан
Вперил он страшны очи;
Его завидя в облаках,
Шумящим, смутным роем
На снежных Альпов высотах
Взлетели тени с воем;
Бледнеет галл, дрожит сармат
В шатрах от гневных взоров...
О горе! горе, супостат!
То грозный наш Суворов.
Любовь к Отчизне (отрывок)
Суворов чистою любовью
К своей Отчизне век пылал,
И, жертвуя именьем, кровью,
Ее врагов он поражал:
Его поляки трепетали,
Французы с турками дрожали.
Повсюду завсегда с тобой
Любовь к Отчизне, россиянин,
А с нею, с ней велик граждАнин,
Ужасный для врагов герой.
Суворов
В серой треуголке, юркий и маленький,
В синей шинели с продранными локтями, -
Он надевал зимой теплые валенки
И укутывал горло шарфами и платками.
В те времена по дорогам скрипели еще дилижансы,
И кучера сидели на козлах в камзолах и фетровых шляпах;
По вечерам, в гостиницах, веселые девушки пели романсы,
И в низких залах струился мятный запах.
Когда вдалеке звучал рожок почтовой кареты,
На грязных окнах подымались зеленые шторы,
В темных залах смолкали нежные дуэты,
И раздавался шепот: "Едет Суворов!"
На узких лестницах шуршали тонкие юбки,
Растворялись ворота услужливыми казачками,
Краснолицые путники услужливо прятали трубки,
Обжигая руки горячими угольками.
По вечерам он сидел у погаснувшего камина,
На котором стояли саксонские часы и уродцы из фарфора,
Читал французский роман, открыв его с середины,
"О мученьях бедной Жульетты, полюбившей знатного сеньора".
Утром, когда пастушьи рожки поют напевней
И толстая служанка стучит по коридору башмаками,
Он собирался в свои холодные деревни,
Натягивая сапоги со сбитыми каблуками.
В сморщенных ушах желтели грязные ватки;
Старчески кряхтя, он сходил во двор, держась за перила;
Кучер в синем кафтане стегал рыжую лошадку,
И мчались гостиница, роща, так что в глазах рябило.
Когда же перед ним выплывали из тумана
Маленькие домики и церковь с облупленной крышей,
Он дергал высокого кучера за полу кафтана
И кричал ему старческим голосом: "Поезжай потише!"
Но иногда по первому выпавшему снегу,
Стоя в пролетке и держась за плечо возницы,
К нему в деревню приезжал фельдъегерь
И привозил письмо от матушки-императрицы.
"Государь мой, - читал он, - Александр Васильич!
Сколь прискорбно мне Ваш мирный покой тревожить,
Вы, как древний Цинциннат, в деревню свою удалились,
Чтоб мудрым трудом и науками свои владения множить..."
Он долго смотрел на надушенную бумагу -
Казалось, слова на тонкую нитку нижет;
Затем подходил к шкафу, вынимал ордена и шпагу
И становился Суворовым учебников и книжек.
Дон-Жуан (отрывок)
Шестнадцатого турки вдалеке
Увидели двух всадников лихих,
Скакавших без поклажи, налегке
На лошаденках маленьких своих.
Обычна смелость в русском казаке;
Особо не разглядывали их,
Когда ж они поближе подскакали,
В одном из них Суворова узнали!
Но ближе к делу; лагерь ликовал,
Шумели и французы и казаки,
Их, как фонарь, Суворов озарял -
Залог победы в яростной атаке.
Как огонек болотный, он сиял
И прыгал в надвигающемся мраке,
Всех увлекал вперед, неустрашим,
И все, не размышляя, шли за ним.
/.../
Совет военный дело обсудил,
Единодушно и единогласно
(Что редко достигается) решил -
Мол, положенье, в сущности, опасно,
Но при разумном напряженье сил
Вдали маячит слава - это ясно!
Суворов молча славу предвкушал
И самолично рекрут обучал.
Да, это факт; фельдмаршал самолично
Благоволил полки тренировать
И тратил много времени обычно,
Дабы капрала должность исполнять.
Едва ли эта прихоть неприлична:
Любил он сам солдату показать,
Как по канатной лестнице взбираться,
А то и через ров переправляться.
Еще порой фашины ставил в ряд,
Украсив их чалмами, ятаганами,
И нападать на них учил солдат,
Как будто бы сражаясь с мусульманами,
И каждый раз бывал успеху рад.
Его проделки полагая странными,
О нем острили в штабе иногда,
А он в ответ брал с ходу города.
/.../
Суворов появлялся здесь и там,
Смеясь, бранясь, муштруя, проверяя.
(Признаться вам - Суворова я сам
Без колебаний чудом называю!)
То прост, то горд, то ласков, то упрям,
То шуткою, то верой ободряя,
То бог, то арлекин, то Марс, то Мом,
Он гением блистал в бою любом.
Ода его сиятельству графу А. В. Суворову-Рымникскому (отрывок)
Герой! твоих побед я громом изумлен,
Чудясь, безмолвствовал в забвении приятном;
Но тем же громом я внезапно возбужден,
В восторге зрю себя усердию понятном;
Сорадуясь огню, чем грудь моя горит,
Мне гений лиру дал с улыбкой нежных взоров,
И лира петь велит:
Велик, велик Суворов.
"Правдив сей глас, - твердят враждебные толпы,
То знает наша грудь, тверда как горный камень;
Но взгляд Суворова - скользят у нас стопы,
И превратится в лед турецких персей пламень.
Единым именем он - молнии удар;
Где он, уже молчат орудий наших звуки,
Нас кроет хладный пар
И сотрясутся руки.
Узря волнуемый его пернатый шлем,
Пагубоносную мы зрим себе комету,
Предтечу бурных туч со пламенным дождем,
Носящих гибель нам, стыд вечный Магомету.
Приближится она - приближатся оне,
Расторглися - летят перуны беспрестани.
Вотще визирь в огне
Подъемлет к небу длани.
Вотще возносит он со воплем Алкоран,
И, видно, наш пророк не в небесах, во аде;
До турок ли ему, он сам себе тиран.
Мы престаем просить глухаго о пощаде;
Мы престаем и, знав, что к нам Суворов строг,
От ядер пушечных не ждем приятных следствий,
И легкостию ног
Спасаемся от бедствий".
Так враг признателен! что ж росские полки?
Их глас, как сонмы вод, шумящ и совокупен:
"Суворов где, там власть всемочныя руки,
Там страха нет сердцам, и самый рок приступен.
В его деснице меч нам светлый облак в день,
Столп огненный в ночи, стремящий в сопостаты
Смертей различных тень
И молнии крылаты.
Нам гладок путь - холмов кремнистых крутизна
Единый миг - и все готовы и послушны.
Пусть Рымник с Кинбурном соплещут славой нам,
Сраженны где чалмы - забавная потеха! -
Различно по полям
Катались как для смеха.
Что сих побед вина? герой наш мало спит:
Исполнен к отчеству любви и к богу веры;
Он скор, неутомим, предчувствует, предзрит,
Спокойно зиждет всё, сообразует меры,
Любим подвластными, их попечитель нужд,
Труды являет им как некие забавы;
Корысти подлой чужд,
Ревнитель россам славы.
Коль славно для него и днесь и в поздный век!
Германских вождь полков, с ним лавры разделяя,
Руководителем своим его нарек,
Почтеньем воскрилен и зависть попирая.
Великих свойство душ! достоинства любя,
Кобургский как герой и действует и мыслит,
Возвышенным себя
Чрез унижение числит".
Таков, Суворов, ты под шлемом и с мечем,
Таков, как молнии твои в противных мещешь;
Но ты же с ласковым и радостным лицем
Средь лика чистых муз и песням их соплещешь;
Почтен сединами, средь шума, средь войны
Минуты для наук искусно уловляешь,
С цветами тишины
Ты лавры сопрягаешь.
Герой с героями, при важности бесед
Как рвением пламенным ко благу россов дышишь,
И, мыслями вперен грядущих в связь побед,
Шутя, к младенцам ты, как быть героем, пишешь.
Велик, велик тобой описанный герой;
Но я, коль сердцем я своим не обольщаюсь,
В нем вижу образ твой
И оным восхищаюсь.
О! если б мне твой дух и легкое перо,
Изобразил бы я... Судьба не так решила:
Вития слабый я, усердие лишь быстру,
Усердие быстро - изнемогает сила.
Ты, снисходя мне, граф, доволен оным будь,
Прими, прими мой стих, что сердце мне вещало,
В себе питала грудь,
Усердье начертало.
Услужливый зефир, обрадуй, воскрились,
Неси к Суворову, неси мой голос лирный!
Любезен, ласков, ты там с громом подружись
И звукам бранных труб вещай приветства мирны.
Летя к нему, не бойсь: приятен им герой;
Пременят для него угрюмость разговоров
И повторят с тобой:
Велик, велик Суворов.
Библиография
1. "Жизнеописание генерал-фельдмаршала и генералиссимуса Князя Александра Васильевича Италийского, графа Суворова-Рымникского" - "А.В. Суворов. Его жизнь и военные подвиги". Составил С.Р. Миров. СПб., 1900.
2. "День генералиссимуса Суворова" - "М.И. Пыляев. "Старое житье". СПб., 1897.
3. "Наука побеждать. Разговор с солдатами их языком", комментарии и письма Суворова - "А.В. Суворов. Письма". Составление и подготовка В.С. Лопатина. М., Наука, 1986.
4. Афоризмы и рассказы выбраны из различных изданий.