text:
Издание выпущено при поддержке Комитета по печати и взаимодействию со средствами массовой информации Санкт-Петербурга
© Д. Соловьев, наследники, 2015
© ООО "Издательство К. Тублина", макет, 2015
© А. Веселов, оформление, 2015
Я не умею любить свою страну с закрытыми глазами, склоненным лицом и сомкнутыми устами. Я полагаю, что быть ей полезным можно только при ясном взгляде. Я верю, что время слепой любви прошло, и сегодня прежде всего мы обязаны отечеству своему говорить истину[1]
От составителя
Проблема национального характера столь сложна и многообразна, что нет даже уверенности, разрешима ли она вообще во всей своей целостности. Однако чрезвычайно важное значение ее для исторической науки настоятельно требует каких-то, пусть приблизительных и не вполне надежных, подступов к искомым ответам. Настоящий сборник представляет собой опыт собирания свидетельств и суждений русских писателей и публицистов. При этом не производилось никакого отбора по достоверности оценок, поскольку, с одной стороны, невозможно установить критерий для такого отбора, а с другой - даже явная ложь по-своему отражает какую-то часть общественного мнения.
Особенное внимание было обращено на поиск благоприятных свидетельств о России и русских, однако такие свидетельства оказались в меньшинстве. Составитель, следуя столь редко воспринимаемому у нас примеру Чаадаева (см. эпиграф), не считал для себя возможным хоть как-то приукрасить общую картину, которая для него самого оказалась во многом совершенно неожиданной.
Д. Соловьев
Александр Иванович Тургенев (1784-1846)
Николай Иванович Тургенев (1789-1871)
Вчера пригласил меня Проректор на великолепный, по-здешнему, ужин. Сие должно почитать за особенный знак его внимания к русским. Он говорит, что здесь нет никого, кто бы так хорошо вел себя, как русские, и сам просил, чтобы мы не имели никакого сообщества с немецкими студентами.
Письмо А. И. Тургенева к родителям из Геттингена (18 дек. 1802)[2]
Холодные немцы стоят и рассуждают, каким бы образом удобнее тушить огонь, между тем как ни один не хочет подать настоящей помощи. И огонь не в состоянии был согреть их! Какое сравнение с нашими русскими! Какая деятельность и неустрашимость видна при подобных случаях у нас в Москве - и какая медленность и равнодушие здесь!
Геттингенский дневник А. И. Тургенева (30 дек. 1802).[3]
Если сравнить нашего русского мужика со здешним, то, мне кажется, можно будет сказать о них то же, что Карамзин сказал о греках и новейших. Немцы ученее нас; но мы умнее их; мы умеем радоваться и пользуемся сим драгоценным даром, когда только находим к тому хоть малейшую причину; но немец сперва подумает - и прозевает эти невозвратимые минуты радости, которыми бы он для истинной своей душевной и телесной пользы должен пользоваться. Подумав таким образом, задал я сам себе вопрос: ум ли это? И можно ли патриоту пожелать такого ума своим согражданам?
Письмо А. И. Тургенева к родителям из Геттингена (25 мая 1803).[4]
Мне кажется, что не все имеют право обвинять русский простой народ в чрезвычайной склонности к пьянству; с тех пор как римляне победили германцев крепкими напитками, она и здесь не меньше, с тою только разницею, что они не имеют столько средств и побуждений употреблять ее во зло. Нам выхваляют умеренность немцев; но умеют ли они воздержаться от кофе, более для них вредного, нежели для русского мужика водка? Если немецкий мужик не пьяница, то более экономия его, нежели воздержание, тому причиною. По большей части немецкий крестьянин имеет нужду тогда только в вине, когда он хочет быть веселее обыкновенного; русский (по большей же части) пьет с горя. Кабак есть для него единственный волшебный замок, который переселяет его из горькой существенности в ту страну радости, где он не видит над собою ни барина, ни капитана-исправника. Он пьет из реки забвения. Впрочем, если будешь примечать беспристрастно, то увидишь, что немецкий крестьянин в целый день выпьет гораздо больше русского, потому что он, имея всегда с собою небольшую склянку с водкой, мало-помалу или для поправления желудка, или для подкрепления сил, словом, под различными предлогами выпивает ее. Напротив того, русский мужик пьет вдруг и - упивается. К тому же зимою ему надобно зайти к Бахусу в гости, чтобы согреться, а к лету это уже обратится ему в привычку.
При всем том я думаю, что не один северный климат, не одна физическая причина склонности русского к пьянству; но есть и другой источник сей пагубной для нас страсти, есть причины моральные (которых основание находится в государственной нашей конституции). Россия бо́льшею частию состоит не из подданных, но рабов, хотя не в римском и венгерском смысле этого слова, - и бо́льшая часть крестьян принадлежит помещикам. Русский мужик с молоком матерним всасывает в себя чувство своего рабства, мысль, что все, что он ни выработает, все, что он ни приобретет кровию и потом своим, - все не только может, но и имеет право отнять у него его барин. Он часто боится казаться богатым, чтобы не навлечь на себя новых податей; и так ему остается - или скрывать приобретенное (оттого со времен татарского нашествия обычай русских мужиков зарывать свои сокровища в землю) или жить в беспрестанном страхе; а чтобы избежать того и другого, он избирает кратчайшее средство и несет нажитое в Царев дом, как говорят наши простолюдины. Словом, гораздо бо́льшая часть русских крестьян лишены собственности. И вот одна из главнейших подпор, на которых возведен в России престол Бахусу. Ко всему этому способствовало, может быть, и множество праздников, в которые крестьянин за долг почитает быть веселее обыкновенного.
А. И. Тургенев. Путешествие русских студентов по Гарцу (1803).[5]
Я отнес письмо почтенному Шлецеру <...> Человек просвещенный и добрый, приносящий честь своей нации! Но при всем том, я не могу согласиться с батюшкой в вашем мнении и всегда готов отдать преимущество русским в натуральной доброте их. Не один я с моею неопытностью давно твержу, что Шлецер один в своем роде, и что другого Шлецера в Германии вряд ли найти можно; но и другие беспристрастные же, но опытные судьи, согласны в том со мною. Следовательно, по нему нельзя судить о немцах, и в России скорее, нежели здесь, найдется другой Шлецер.
Письмо А. И. Тургенева к родителям из Геттингена (5 окт. 1803).[6]
Сегодня я по обыкновению был на пяти лекциях. Цветаев говорил о преступлениях разного рода и между прочим сказал, что нигде в иных случаях не оказывают более презрения к простому народу, как у нас в России. (Хотя мне и больно, очень больно было слушать это, однако до́лжно согласиться, что бедные простолюдины нигде так не притесняемы, как у нас.)
Дневник Н. И. Тургенева (7 мая 1808).[7]
В Москве, смотря на многих людей, почитал образ их жизни скучным и даже (несколько) нещастным, но теперь, посмотрев на людей в Пруссии и здесь, в Вестфалии, почитаю их в сравнении с сими щастливцами.
Дневник Н. И. Тургенева (13 авг. 1808).[8]
Есть ли когда-либо Зиждитель мира мог радоваться своим творением, то это, конечно, в первый день светлого праздника, смотря на русскую землю. <...> Где найдешь тебе подобного, великодушный, храбрый, величавый, одним словом, Русский Народ! Есть ли бы я не имел щастия быть русским (мысль, служащая для меня величайшим утешением в жизни сей), то сердце мое всегда бы стремилось к сему народу.
Радуйся, благословенный народ, лучшее произведение Руки Творческой! Радуйся и чувствуй свою радость, свое существование!
Дневник Н. И. Тургенева (1 апр. 1811).[9]
Я с ним (П. Б. Козловским - Д. С.) много спорил, и спорил о таких предметах, которые никакому сомнению не подвержены; он утверждает, что русский народ никакого характера не имеет. Вот, брат, как и неглупые люди заблуждаются.
Письмо Н. И. Тургенева к брату С. И. Тургеневу (3 ноября 1811).[10]
Вот уже три недели, как я здесь (<в Москве. - Д. С.>), и по сию пору не опомнился. <...> Незначащие лица, на которых видна печать рабства, грубость, пьянство, - всё уже успело заставить сердце обливаться кровию и желать возвращения в чужие края. Непросвещение высших классов также действовало на произведение последнего желания. Суровая зима показалась мне совсем не таковою, как я представлял ее, будучи в Геттингене и Неаполе. Она подлинно убивственна.
Дневник Н. И. Тургенева (6 марта 1812).[11]
Чем более мы стрясываем с себя иностранное, тем в большем блеске, в большей славе являются народные свойства наши. Чем более обращаемся сами к себе, тем более познаем достаточность свою на удовлетворение требуемого от чужеземцев для нашей пользы. Слава Кутузову!
Дневник Н. И. Тургенева (16 окт. 1812).[12]
Поручаю дружбе твоей подателей сего, двух англичан, Джонса и его товарища. Я уверен, что ты воспользуешься сим случаем и постараешься доказать им, что Москва и под пеплом сохранила древнюю добродетель свою, отличающую русских: гостеприимство.
Письмо А. И. Тургенева к А. Я. Булгакову (27 дек. 1812).[13]
Полетел бы за русскими орлами. За Рейном летали и римские, но какая слава древних и новейших народов может сравниться с нашею!
Письмо А. И. Тургенева к А. Я. Булгакову (21 ноября 1813).[14]
(Оккупация Франции в 1814 году)
Русские солдаты вели себя по отношению к французам бесконечно лучше немецких солдат. Когда прусские и баварские войска проходили через Нанси и его окрестности, было совершено много бесчинств, и среди жителей раздавались громкие жалобы. <...>
Сколько раз я слышал от граждан Нанси и окрестных местностей, что они смотрели на квартировавшего у них русского солдата, как на собственного сына. Они относились к нему с таким доверием, что оставляли в его руках ключи от дома, поручали ему нянчить маленьких детей, и русский солдат охотно помогал им в домашних работах. Поэтому, когда в Нанси распространился слух, что город должен быть очищен русскими и занят баварцами, то жители говорили, что они предпочли бы взять на постой десять русских вместо одного баварца.[15]
Я не записывал того, что я чувствовал при въезде моем в Россию и во время пребывания моего в Москве и здесь <в Петербурге> - Д. С.>. Но чувства сии сильно запечатлелись в душе моей. Всё, касающееся до России в политическом отношении, то есть в отношении к учреждению и управлению, казалось мне печальным и ужасным; всё, касающееся до России в статистическом смысле, то есть до народа, свойств его и тому подобного, казалось мне великим и славным; конечно, климат и не таковое инде благо состояние народа, каково бы оно быть могло, делают в сем последнем исключение. - Порядок и ход мыслей о России, который было учредился в голове моей, совсем расстроился с тех пор, как заметил везде у нас царствующий беспорядок. Положение народа и положение дворян в отношении к народу. Состояние начальственных властей, все сие так несоразмерно и так беспорядочно, что делает все умственные изыскания и соображения бесплодными.
Дневник Н. И. Тургенева (7 нояб. 1816).[16]
Недавно в Staats-Anzeiger читал я план, поданный Эпинусом покойной Императрице об образовании училищ в России. Одно замечание его меня поразило, и вряд ли он несправедлив. "В России, говорит он, за всё берутся с жаром сначала, но впоследствии всё оставляют". Во многих случаях можно заметить справедливость сего замечания <...>.
Дневник Н. И. Тургенева (21 сент. 1817).[17]
Характер русских имеет большой недостаток, состоящий в том, что русские, обыкновенно, не могут посвятить себя одной какой-нибудь цели, одному делу, следовательно, непостоянство. В этом мы хуже, я думаю, французов, которых так винят в ветрености.
Дневник Н. И. Тургенева (4 дек. 1817).[18]
В два или три дня пребывания моего здесь <в Симбирске. - Д. С.> я имел случай заметить образ жизни провинциальных дворян, и по тому, что я видел в доме Аржевитиновых, я, кажется, могу заключить о прочих. Я приходил туда по утру и находил уже хозяев и гостей за пикетом, после обеда - за бостоном, за шашками и за банком. Между тем, фигуры рабов, как привидения из мира нечистоты, мелькали по комнатам. Все эти карточники более бы занимались делом, есть ли бы у них не было крепостных крестьян. И просвещение есть следствие необходимости; а дворяне, за картами и в привычке своей праздности не будут чувствовать и не чувствуют нужды в просвещении. Между тем, какая-то простота, непринужденность в обращении иногда нравится; зато, говорят, в присутствии Губернатора они все покорные слуги Его Превосходительства.
Дневник Н. И. Тургенева (20 июля 1818).[19]
...у нас всякий день оскорбляется человечество, справедливость самая простая, просвещение и, одним словом, всё, что не позволяет земле превратиться в пространную пустыню или в вертеп разбойников.
Дневник Н. И. Тургенева (20 окт. 1818).[20]
Я прежде удивлялся, слыша, что люди из больших городов переселяются в места уединенные, как, например, Лагарп в окрестности Лозанны из Парижа. Теперь я это более понимаю. Но Лагарп другое дело. Не понимая такого удаления совершенно, я, с другой стороны, не понимаю, как все, имеющие на то средства, не переселятся из России.
Дневник Н. И. Тургенева (20 нояб. 1819).[21]
Выехав из Симбирска <...>, печальная мысль о том, сколько бесчестия я видел, заставила меня задуматься. Я почти совсем не видел честных людей, хотя много видел людей, которых в обществе называют и должно называть хорошими. Что составляет народ в России? Разберите все состояния: дворян, служащих, купцов, мещан, крестьян, - и вы найдете, что одни только сии последние заслуживают уважения и величайшего сожаления.
В Москве пучина грубых наслаждений чувственной жизни. Едят, пьют, спят, играют в карты - все сие на счет обремененных работами крестьян. - Не знаю, куда идти; а несносно жить в России! - Сильное отвращение чувствую к жизни.
Дневник Н. И. Тургенева (12 марта 1821).[22]
Самое горькое чувство для человека есть чувство презрения к самому себе. А Карамзин, написав IX том, уверяет, что мы должны гордиться быть русскими и проч. и проч. Как гордиться тем, над чем нельзя не плакать - и плакать кровавыми слезами?
Письмо Н. И. Тургенева к кн. П. Б. Козловскому (23 февр. 1822).[23]
(По дороге в Берлин)
В деревнях везде садики. Города хороши. Городки порядочные. Приятность всегда отравляется тем, что у нас не так. Посему, где удовольствие в путешествии?
Дневник Н. И. Тургенева (1 мая 1824).[24]
В чужих краях трудно быть, между прочим, от того, что Россию понимают здесь весьма отдаленною от образованности Европейской, может быть, более, нежели в самом деле. Неприятно видеть себя в таком положении. Но сколько людей и предметов в России, свидетельствующих варварство!
Дневник Н. И. Тургенева (Берлин, 9 мая 1824).[25]
Поев мороженого, намеревался зайти почитать к Vss., но предпочел курить трубку у камина у Черткова. С ним проболтал до 10 часов о взяточниках в России и, возвращаясь домой, думал, что отсутствие из России имеет ту большую выгоду, что не видишь дураков и взяточников, с которыми обязан даже быть в сношениях в России.
Дневник Н. И. Тургенева (Флоренция, 6 нояб. 1824).[26]
Вчера, смотря, как дурак Марченко, шесть лет живущий за границею, кланяется английскому посланнику, какое-то неприятное чувство толкнуло меня: напоминание нашего хамства. Так, кроме России, нигде не кланяются.
Дневник Н. И. Тургенева (Флоренция, 8 нояб. 1824).[27]
...надо признать, что тайные общества, может быть, неизбежны в такой стране, как Россия. Только тот, кто жил в России, может представить себе, какие затруднения приходится встречать здесь для выражения своих идей. Кто хочет говорить свободно и безопасно, тот необходимо должен не только замкнуться в узком кругу, но и тщательно выбирать лиц, к нему присоединяемых. Лишь при этом условии возможен вполне искренний обмен мыслей.[28]
Драгоценнейшей чертой истинной цивилизации является чувство справедливости, равенство, уважение к жизни и достоинству человека. Кто вдумается в это, тот увидит, что именно эти чувства, преимущественно, отличают истинную цивилизацию от варварства, как бы оно ни было разукрашено и отделано, каким бы лоском и лаком не было покрыто. Всему можно научиться и подражать, кроме этих чувств.
Трудно представить себе, до чего доходит отсутствие этих общественных добродетелей в России, даже среди людей, которые считают себя цивилизованными и действительно цивилизованы в некоторых отношениях. Идеи справедливости и равенства здесь едва признаны; презрение всех к естественным правам заступает здесь место уважения к достоинству и даже к жизни человека. Недостаток истинной цивилизации столь велик, что даже честные, благожелательные к своим ближним лица, горячо отдающиеся доброму делу, часто совершают, сами того не подозревая, серьезные промахи и проступки, которые в другой стране возмутили бы всякую благородную душу. А что касается того неодобрения, молчаливого или явного, которое вызывает всякая низость, всякое постыдное деяние, совершенное кем бы то ни было и против кого бы то ни было, безразлично при каких обстоятельствах; что касается подавляющего презрения публики, часто толкающего в цивилизованной стране к самоубийству того, кто является его предметом; что касается всеобщего порицания, сурового и благодетельного залога общественной нравственности, то все это совершено неизвестно в России. Испорченность, жестокость, даже подлость проходят незамеченными или часто встречают извинение и снисходительное отношение. Порядочный человек, добродетельный человек, не способный сознательно опуститься до чего-либо подобного, не только заставит молчать негодование, которое должен возбуждать в нем виновный во всех этих гнусностях, но он будет, даже не краснея, продолжать с ним дружбу. Разве может добродетель пользоваться большим уважением там, где порок не заклеймен презрением?[29]
Может быть, я ошибаюсь, но мне всегда казалось, когда я читал писания Карамзина о России, что он точно хочет сказать русским: "Вы не способны ни к какому прогрессу: довольствуйтесь тем положением, в котором вас оставляют ваши правители; не пытайтесь осуществить какую-нибудь реформу, так как вы только наделаете глупостей".[30]
...Сперанский, выйдя из низов, достиг первых должностей Империи. Его происхождение, несомненно, весьма способствовало его падению. Он был сыном сельского священника. Так называемое русское дворянство обнаруживает некоторое презрение к духовенству, в особенности к тем, кто, принадлежа ранее к этому сословию, достиг высокого поста; и народ, по-видимому, часто разделяет это презрение.[31]
Если я о чем-либо сожалею, то это легкость, необдуманность, неосновательность в повествованиях[32]. Но и в этом отношении я не обвиняю самые лица повествующих, но скорее обстоятельства, в коих они находились, и более всего эту славянскую, если не исключительно русскую, ветреность и легкомыслие, кои так сильно выражаются во всех поступках, во всех суждениях и воззрениях наших соотечественников.
Письмо Н. И. Тургенева к А. И. Герцену (27 июля 1861).[33]
Петр Андреевич Вяземский (1792-1878)
Впрочем, живу: день мой - век мой. Имею несколько приятных знакомств и живу здесь потому, что в России мне душно: сплю и вижу, как убраться под другое небо и ожидать, чтобы слово отечество получило какой-нибудь смысл на языке у русского.
Письмо к М. Ф. Орлову из Варшавы (март 1820).[34]
Всё это делается, как ни попало и как Бог велит. Конечно, Русский Бог велик, и то, что делается у нас впотьмах и наобум, то иным при свете и расчетах не удастся делать. При нашем несчастии нас балует какое-то счастие. Провидение смотрит за детьми и за пьяными - и за русскими, прибавить должно.
(авг. 1822).[35]
И есть же люди, которые почитают за несчастие быть удаленными из России. Да что же может дать эта Россия? Чины, кресты и весьма немногим обеспечение благосостояния. Да, там, где или Россия отказывается Вам давать эти кресты и чины, или Вы сами отказываетесь их иметь, там нет уже России, там распадается, разлетается она по воздуху, как звук. Не дает она Вам Солнца и дать не может, ни Солнца физического, ни Солнца нравственного. Чем, что она согреет, что прекрасного, что высокого оплодотворить она может! Разумеется, тоска по России дело святое, ибо она рождается благородными и возвышенными чувствами, но всё она болезнь, une maladie mentale[36] достойная уважения, и которою страдать могут одни избранные, чистые душою, благородною страстью кипящие люди, но со стороны, но здоровым мучения этой болезни непонятны, а если и понятны, то единственно мыслию, а не чувством соответствующим.
Письмо к Н. И. Тургеневу (27 апр. 1828).[37]
Все наши умы флегматического свойства, зато глупые огненного; имей у нас ум ту же деятельность, что глупость, то, вероятно, в итогах не было бы той несоразмерности, которая теперь пугает и сокрушает внимание патриотического наблюдателя.
Письмо к А. И. Тургеневу (1 янв. 1829).[38]
Как мы пали духом со времен Екатерины, то есть со времени Павла! Какая-то жизнь мужественная дышит в этих людях царствования Екатерины, как благородны сношения их с Императрицею; видно точно, что она почитала их членами Государственного тела. И самое царедворство, ласкательство их имело что-то рыцарское: много этому способствовало и то, что царь была женщина. После все приняло какое-то холопское уничижение. Вся разность в том, что вышние холопы барствуют пред дворнею и давят ее, но пред господином они те же безгласные холопы. <...>
При Павле, несмотря на весь страх, который он внушал, все еще в первые года велись несколько екатерининские обычаи; но царствование Александра, при всей кротости и многих просвещенных видах, особливо же в первые года, совершенно изгладило личность. Народ омелел и спал с голоса. Все силы оставшиеся обратились на плутовство, и стали судить о силе такого-то или другого сановника по мере безнаказанных злоупотреблений власти его. Теперь и из предания вывелось, что министру можно иметь свое мнение. Нет сомнения, что со времен Петра Великого мы успели в образовании, но между тем как иссохли душою. Власть Петра, можно сказать, была тираническая в сравнении с властью нашего времени, но права сопровержения и законного сопротивления ослабли до ничтожества. Добро еще, во Франции согнул спины и измочалил души Ришелье, сей также в своем роде железнолапый богатырь, но у нас кто и как произвел сию перемену? Она не была следствием системы - тем хуже.
(1830).[39]
Мы удивительные самохвалы и грустно то, что в нашем самохвальстве есть какой-то холопский отсед. Французское самохвальство возвышает и некоторыми звучными словами, которых нет в нашем словаре. Как мы ни радуйся, а все похожи мы на дворню, которая в лакейской поет и поздравляет барина с именинами, с пожалованием чина и проч.
(1831).[40]
За что возрождающейся Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? Мы тормоз в движениях народов к постепенному усовершенствованию нравственному и политическому. Мы вне возрождающейся Европы, а между тем тяготеем над ней. <...>
Мне так уж надоели эти географические фанфаронады наши: От Перми до Тавриды и проч. Что же тут хорошего, чем радоваться и чем хвастаться, что мы лежим врастяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст, что физическая Россия - Федора, а нравственная - дура.
(1831).[41]
У нас самые простые понятия, человеческие и гражданские, не вошли еще в законную силу и в общее употребление. Всё это от невежества: наши государственные люди не злее и не порочнее, чем в других землях, но они необразованнее.
(1841).[42]
Русская тонкость, лукавство, сметливость сами собою из каждого умного русского делают дипломата.
Запись в дневнике (сент. 1853)[43]
Вчера русский обед в Hotel d'Europe, на котором был и русский разговор и русский спор, т. е. все кричали разом, перебивая друг друга, и все врали во всю мочь.
Запись в дневнике (Ницца, 6 янв. 1859 г.)[44]
Петр Яковлевич Чаадаев (1794-1856)
Англичанин Кук известный миссионер. Я познакомился с ним во Флоренции при проезде его из Иерусалима во Францию. <...> Благоденствие Англии приписывал он всеобще распространенному там духу веры. Я же, со своей стороны, говорил ему с горестию о недостатке веры в народе русском, особенно в высших классах.
Из показаний П. Я. Чаадаева Следственной комиссии 26 авг. 1826 г.[45]
Одна из самых печальных сторон нашей странной цивилизации заключается в том, что тривиальнейшие для всех истины, даже для народов куда менее, сравнительно с нами, развитых, еще скрыты от нас. Ибо мы не шли вместе с другими; мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человечества, ни к Западу, ни к Востоку. Словно висящие вне исторических времён, мы оказались исключенными из всеобщего развития человеческого рода.
Мы не испытали ни малейшего влияния той удивительной, протянувшейся через века связи идей, того развития человеческого духа, которые привели весь остальной мир к теперешнему его состоянию. То, что у других издавна является как бы самой стихией общественной жизни, для нас - лишь теория и отвлеченные умствования. <...>
Посмотрите вокруг себя. Не кажется ли вам, что все только и заняты работой ног? Как будто весь свет пустился в бега. Ни для кого нет предустановленной жизненной сферы, нигде нет ни добрых привычек, ни правил хоть для чего-нибудь, нет даже домашнего очага; ничто не привлекает, не возбуждает ваших симпатий, ничто не остается устойчивым, ничто не сохраняется; всё проходит, всё исчезает без следа. И в своих домах мы будто стоим лагерем; в своих семействах мы похожи на чужестранцев, а в городах уподобляемся кочевникам, даже более того - ибо обитатели степей более все-таки привязаны к своим пустыням. <...>
Каждый народ переживает время неистовых волнений, страстного беспокойства, деятельности без ясно осознанной цели. Это эпоха великих чувств, великих дел и великих страстей. Народы приходят тогда в движение, хоть и без видимой причины, но не бесплодно для потомков. Все цивилизации прошли через подобные потрясения, которые дают им самые яркие воспоминания и самые сильные и самые живительные идеи. Это необходимые основы любого общества. Иначе в памяти не нашлось бы ничего для любви и привязанностей и оставалось бы одно - превратиться в прах своей земли. Сия важная эпоха в истории народов - это юность наций, это тот момент, когда с наибольшею силою раскрываются их дарования, и память о нем составляет гордость и пример их зрелого возраста. У нас же не было ничего подобного. Вначале варварство, потом - грубое суеверие, потом - жестокое и унизительное иноземное владычество, дух которого унаследовала впоследствии национальная власть, вот печальная история нашей молодости. Не было у нас ни бурных дел, ни возвышенной игры нравственных сил. В соответствующее сему плодотворное для других народов время мы видим у себя лишь тусклое и мрачное существование, без жизненной силы без энергии, которое оживлялось преступлениями и смягчалось рабством. Не было ни чарующих воспоминаний, ни властительных поучений национальной традиции. Пробегите мысленным взором все прожитые нами века, всё занимаемое нами пространство, вы не обнаружите ни одного притягивающего воспоминания, ни одного памятника, который воссоздавал бы с живостью и красками прошедшие мгновением без прошлого и без будущего среди мертвого безмолвия. И если иногда в нас пробуждается какая-то деятельность, то отнюдь не от надежды и отнюдь не из желания общего блага, а подобно тому, как ребенок тянется к погремушке в руках кормилицы. <...>
Что это за человеческая жизнь, - вопрошает Цицерон, - если память не соединяет прошедшее с настоящим? Мы, явившиеся в мир как незаконнорожденные, без связи с теми, кто жил до нас, не чувствуем в своих чертах ничего поучительного, что предшествовало бы нашему собственному существованию. Надобно, чтобы каждый старался воссоединить оборванную нить. То, что у других народов есть привычка, инстинкт, нам приходится вбивать в свою голову ударами молота. Наши воспоминания не восходят далее вчерашнего дня, мы представляемся как бы чужими самим себе. Наше перемещение во времени столь своеобразно, что по мере движения вперед прошедшее исчезает для нас без следа. Это естественное следствие культуры вполне заимствованной и подражательной. У нас нет внутреннего развития и естественного движения. Новые идеи сметают старое, ибо не вытекают из него, а падают к нам неизвестно откуда. Мы растем, но не созреваем. Мы движемся, но каким-то окольным путем, который не ведет к цели. Мы уподобились тем детям, коих не научили думать самостоятельно; сделавшись взрослыми, они не имеют ничего своего, у них все понятия лежат на поверхности, а душа помещается где-то вне их самих.
Народы в не меньшей степени суть нравственные существа, что и отдельные личности. Только воспитывают их не годы, а столетия. Но мы, в некотором роде, можем претендовать на исключительность. Мы принадлежим к тем народам, которые не являются неотъемлемой частью человечества, а живут лишь для того, чтобы преподать всему свету некий великий урок. Конечно, урок этот не будет бесполезен, но кто знает, сколько бед предстоит нам испытать, прежде чем совершится наше предназначение?
У народов Европы общее лицо, черты одной семьи. Несмотря на их разделение по латинской и тевтонской ветвям, на южных и северных, они объединены в одну связку, это совершенно очевидно всякому, кто хоть сколько-нибудь углублялся в историю. Вам известно, что не так еще давно вся Европа называла себя христианским миром, и название это было термином публичного права. Помимо свойства общности, каждый из европейских народов обладает собственным своим характером, но это относится уже к истории и традициям. Там всякий пользуется безвозмездно, и не затрачивая усилий, общим наследием. Сделайте сравнение, и вы увидите, чем можем воспользоваться у себя мы, хотя бы в области простейших идей, чтобы руководствоваться ими в жизни. И, заметьте, речь идет не о занятиях, не о чтении, не о чем-то литературном или научном, а просто о соприкосновении умов, о том, что воспринимается еще с колыбели и в детских играх, входит в нас с материнской лаской и проникает, как бы из воздуха, до мозга костей еще прежде того, как мы вступаем в свет. Вы хотите знать, что это за идеи? Это понятия о долге, справедливости, праве, порядке. Они рождаются из самих событий, создавших общество, они суть неотъемлемые элементы социального устройства европейских стран.
Такова сама атмосфера Запада. Это более чем история, и более чем психология. Это - физиология европейца. Что вы поставите на место всего этого у нас? Не знаю, можно ли вывести из всего сказанного какой-либо абсолютный принцип, но вполне очевидно, что столь необычное состояние должно глубоко влиять на дух каждой личности из этого народа, того самого народа, который никак не может найти общего центра своему мышлению и дела которого заключались лишь в слепом и неумелом подражании.
Как следствие, вы обнаружите, что всем нам недостает некоторой уверенности, некоторой последовательности мышления. Логика Запада у нас неизвестна. В наших головах парализуются лучшие идеи, оставаясь вследствие бессвязности и непоследовательности бесплодными вспышками. Сама натура человека такова, что он заблуждается, коль скоро не находит связи ни с прошлым, ни с будущим. Из-за этого он лишен устойчивости и основательности. Конечно, во всех странах есть пропащие души, но у нас это общая черта. И это не та легкость, за которую когда-то упрекали французов и которая все-таки служила лишь для облегчения в понимании мира, не исключая при этом глубины духа и создавая величайшее очарование и тонкость общения. Это - ветреность существования без опыта жизни и без взгляда в будущее; существование личности, отчужденной от своего рода, которой не нужны ни честь, ни обмен идеями, ни даже семейное наследие.
В наших головах нет ничего всеобщего, всё у нас индивидуальное, подвижное и незавершенное. Взор наш как-то затуманен, холоден и этим сходственен несколько с народами, стоящими на самом низу общественной лестницы. В чужих краях, особливо на юге, где лица отмечены необычайной живостью, я множество раз, сравнивая физиономии соотечественников с туземцами, поражался онемелой застылости наших взглядов.
Чужестранцы ставят нам в заслугу некоего рода беззаботную смелость, которая более всего свойственна низшим классам; однако, наблюдая лишь изолированные следствия национального характера, они не имели возможности судить о целом. Они не заметили, что та же самая причина, которая делает нас иногда столь отважными, влечет за собой всегдашнюю неспособность нашу к глубине и постоянству; они не заметили, что если мы нечувствительны к опасности для жизни, то эта нечувствительность распространяется на любое благо, любое зло, любую истину и любую ложь, и что именно это лишает нас всех могущественных движителей, которые толкают человека на путь совершенства; они не заметили, что именно из-за этой бесшабашной удали у нас даже высшие классы заражены теми пороками, кои в других странах принадлежат лишь самым низам; они, наконец, не заметили то, что если мы обладаем некоторыми добродетелями южных и малоцивилизованных народов, у нас нет ни одного из тех достоинств, каковые свойственны зрелым нациям.
Я отнюдь не хочу сказать, что нам свойственны лишь пороки, а в Европе одни добродетели, Боже сохрани! Я только утверждаю, что народы следует оценивать по общему духу их существования, ибо один этот дух может вознести их к более совершенной морали и беспредельному развитию, а не по каким-то чертам разрозненным национального характера.
Массы подчинены силам, находящимся на вершинах общества. Сами они не мыслят. В то время как меньшинство занято мыслительной деятельностью, удел остальных - чувства, и подобное состояние производит общее движение. За исключением нескольких одичавших рас, которые из человеческого сохранили лишь внешний образ, это относится ко всем народам земли. У древнейших европейцев - кельтов, скандинавов, германцев - были по-своему глубокие мыслители: друиды, скальды, барды. Посмотрите на племена Северной Америки, истребить которые столь тщатся Соединенные Штаты, среди них есть люди замечательной мудрости.
И вот я спрашиваю, где наши мудрецы, где наши мыслители? Казалось бы, благодаря нашему положению между двумя великими частями света, между Востоком и Западом, когда мы опираемся одной стороной на Китай, а другой - на Германию, мы должны были объединить в себе оба величайших принципа духовной природы - воображение и рассудок. Но это не та роль, которую назначило нам Провидение. Напротив того, оно как будто забыло о нас, лишив своего благодетельного руководительства и предоставив собственным нашим силам. Опыт времен не существует для нас - века и поколения протекли без всякого следа. Мы, как будто, изъяты из-под действия общего для всего человечества закона. Мы ничего не дали миру и ничему не научили его, ни единой идеи не вложили мы в сокровищницу человечества, и даже то, что досталось нам, мы исказили и обезобразили. За всё время нашего общественного существования ничто для блага всех людей не произошло от нас, ни единой полезной мысли не зародилось на бесплодной почве нашего отечества; ни одна великая истина не созрела среди нас, мы не дали себе труда изобрести хоть что-нибудь, а из того, что изобретено было другими, мы заимствовали лишь обманчивые внешности и бесполезные роскошества.
Странное дело! Даже в сфере всеобъемлющей науки наша история не дает возможности к чему-нибудь прилепиться, ничего не объясняет и ничего не доказывает. Если бы орды варваров, потрясшие мир, не прошли через нашу страну по пути на Запад, навряд ли для нас нашлась хотя бы одна глава во всей мировой истории. Ради того, чтобы мы были услышаны, нам пришлось распространиться от Берингова пролива до Одера. Великий человек захотел приобщить нас к цивилизации и привить нам вкус к просвещению. Он добыл для нас одежды цивилизации, однако до нее самой мы так и не прикоснулись. Потом другой великий государь провел нас с победами от одного конца Европы до другого. Но, возвратившись к себе из этого триумфального марша через самые цивилизованные страны света, мы принесли такие идеи и надежды, плод коих отбросил нас на полвека назад. В крови у нас есть нечто, отторгающее всякий истинный прогресс. Вся наша жизнь прежде и теперь служит лишь неким великим уроком отдаленному потомству. На сегодня, что бы там ни говорили, мы являем собой провал в духовном миропорядке. <...>
Чем же мы были заняты в то время, когда из столкновения возвышенных религиозных идей с энергическим варварством северных народов рождалось здание современной цивилизации? Побуждаемые фатальным роком, мы искали в презренной Византии нравственный кодекс, который бы просветил нас. Незадолго до сего честолюбивый ум Фотия отторг греков от общей семьи народов, и мы получили учение, искаженное человеческими страстями. А ведь в то время всю Европу вдохновлял животворящий принцип единства. Любое умственное движение стремилось лишь к установлению единства мировоззрения. Чуждые сему великому принципу, мы стали жертвой завоевания. Когда же мы освободились от чужеземного ига и могли бы, не будь этого раскола с Западом, обогатиться процветавшими в то время среди наших европейских братьев идеями, мы, наоборот, впали в еще худшее рабство, освященное самим фактом нашего избавления.
Сколько ярчайших светочей блистало тогда в Европе сквозь окутывавший ее лицо мрак. Бо́льшая часть познаний, коими гордится сегодня дух человеческий, уже в то время предчувствовалась лучшими умами; характер общества вполне определился, и, вызывая к новой жизни языческую древность, христианский мир обретал не достававшие ему формы прекрасного. Но до нас, отгородившихся своей схизмой, не достигало ничего, что происходило в Европе. Нас не интересовали тамошние великие дела. У нас не было ни тех выдающихся качеств, коими религия одарила современные народы и коими они превосходят древних никак не меньше, чем сии последние готтентотов и лапландцев; ни тех новых сил, обогативших человеческий разум; ни тех нравов, которые, благодаря подчинению духовной власти, из диких и грубых сделались мягкими и умеренными. И когда христианство величественно шествовало предначертанными ее божественным основателем путями, увлекая за собой одно поколение за другим, мы, несмотря на наше звание христиан, сидели недвижимо. Пока происходила перестройка всего мира, ничего у нас не воздвиглось, мы спали в наших жалких, крытых соломой лачугах. Словом, новые судьбы рода человеческого совершались не для нас. Плод христианства не нам, христианам, был предназначен. <...>
Но вы скажете мне, что мы все-таки христиане, что разве нельзя цивилизоваться на какой-нибудь другой манер, кроме европейского? Несомненно, мы христиане, но ведь и абиссинцы тоже христиане. Конечно, можно цивилизоваться и не по-европейски: например, как в Японии, которая, если верить одному из наших соотечественников, превзошла Россию. Неужели вы думаете, что христианство эфиопов и цивилизация японцев приведут к тому порядку вещей, о котором я только что говорил и который есть конечная цель человечества? Неужели вы думаете, что сии абсурдные искажения Божественных истин помогут снизойти небесам на землю?[46]
Эта ужасная язва, которая нас изводит, в чём же ее причина? Как могло случиться, что самая поразительная черта христианского общества как раз именно и есть та, от которой русский народ отрекся на лоне самого христианства? Откуда у нас это действие религии наоборот? Не знаю, но мне кажется, одно это могло бы заставить усомниться в православии, которым мы кичимся. Вы знаете, что ни один философ древности не пытался представить себе общества без рабов, да и не находил никаких возражений против рабства. Аристотель, признанный представитель всей той мудрости, какая только была в мире до пришествия Христа, утверждал, что люди родятся - одни, чтобы быть свободными, другие - чтобы носить оковы. Вы знаете также и то, что по признанию самых даже упорных скептиков уничтожением крепостничества в Европе мы обязаны христианству. Более того, известно, что первые случаи освобождения были религиозными актами и совершались перед алтарем и что в большинстве отпускных грамот мы встречаем выражение: Pro redemptione animae - ради искупления души. Наконец, известно, что духовенство показало везде пример, освобождая собственных крепостных, и что римские первосвященники первые вызвали уничтожение рабства в подчиненной их духовному управлению... Почему же христианство не имело таких же последствий у нас? Почему, наоборот, русский народ подвергся рабству лишь после того, как стал христианским, а именно в царствование Годунова и Шуйского? Пусть православная церковь объяснит это явление.
Второе философическое письмо П. Я. Чаадаева.[47]
До́лжно признаться, что в нашей умственной организации есть какой-то глубокий провал. Например, у нас полностью отсутствует способность к логической последовательности и сама духовная метода. Шпурцгейм в своей френологической классификации способностей соотносит эти свойства с органом причинности; именно этот орган и не развивался в наших бедных черепах; достаточно ощупать собственную голову, чтобы убедиться в этом. Дело в том, что идеи никогда не занимали у нас главенствующего положения; нас никогда не вдохновляли ни великие верования, ни глубокие убеждения; что, в самом деле, ничтожные события нашей религиозной истории перед бурным потоком христианской мысли на Западе? И не говорите мне, будто мы молоды и еще догоним другие народы. Нет, мы не принадлежим к европейскому XVI или XV веку, так же как не принадлежим и к XIX. Возьмите любую эпоху в истории европейских народов и сравните ее с нашим состоянием в лето от Рождества Христова 1835-ое; вы увидите, что у нас даже в принципе нет ничего подобного их цивилизации; вы увидите, что их жизнь всегда была энергической, плодотворной, основанной на разуме; что с самого начала им была дана некая идея, и вся история заключалась в развитии этой идеи; и, наконец, они беспрестанно создавали, изобретали и открывали. Объясните мне, какую идею развивали мы? Что мы открыли, изобрели, создали? Поэтому речь идет не о том, чтобы бежать вслед за другими; нужно откровенно оценить и познать самих себя, отбросить ложь и воспринять истину. Тогда мы сможем идти вперед, и наше движение будет быстрее, чем у других, ибо мы явились после них и имеем в своем распоряжении весь их опыт и весь труд предшествовавших веков. Европейцы до странности не понимают нас. Вот, к примеру, г-н Жуффруа учит, что наше назначение - нести цивилизацию в Азию. Прекрасно, однако спросите у него, какие азиатские народы мы цивилизовали? По всей видимости, только мастодонтов и других ископаемых Сибири, коих мы извлекли из безвестности, и то благодаря Палласам и Фишерам. Европейцы настойчиво толкают нас на Восток, чтобы не встретиться с нами у себя на Западе.
Письмо к А. И. Тургеневу (1835).[48]
...всеми, сколько есть прекрасных страниц в нашей истории, мы обязаны христианству...
Письмо к С. Г. Строганову (1836).[49]
Кто-то сказал, что нам, русским, недостает некоторой последовательности в уме и что мы не владеем силлогизмом Запада. Нельзя признать безусловно это резкое суждение о нашей умственности, произнесенное умом огорченным, но и нельзя также его совсем отвергнуть. Никакого нет в том сомнения, что ум наш так составлен, что понятия у нас не истекают необходимым образом одно из другого, а возникают поодиночке, внезапно, и почти не оставляя по себе следа. Мы угадываем, а не изучаем; мы с чрезвычайною ловкостию присваиваем себе всякое чужое изобретение, а сами не изобретаем; мы постепенности не знаем ни в чем; мы схватываем вдруг, но зато и многое из рук выпускаем. Одним словом, мы живем не продолжительным размышлением, а мгновенною мыслию. Но отчего это происходит? Оттого, что мы не последовательно вперед подвигались; оттого, что мы на пути нашего беглого развития иное пропускали, другое узнавали не в свое время и, таким образом, очутились, сами не зная как, на том месте, на котором теперь находимся. Если же мы желаем не шутя вступить на поприще беспредельного совершенствования человечества, то мы должны непременно стараться все будущие наши понятия приобретать со всевозможною логическою строгостию и обращать всего более внимания на методу учения нашего. Тогда, может быть, перестанем мы хватать одни вершки, как то у нас до сих пор водилось; тогда раскроются понемногу все силы гибких и зорких умов наших; тогда родятся у нас и глубокомыслие, и стройная дума; тогда мы научимся постигать вещи во всей их полноте и наконец сравняемся не только по наружности, но и на самом деле, с народами, которые шли иными стезями и правильнее нас развивались, а может статься, и быстро перегоним их, потому что мы имеем перед ними великие преимущества, бескорыстные сердца, простодушные верования, потому что мы не удручены, подобно им, тяжелым прошлым, не омрачены закоснелыми предрассудками и пользуемся плодами всех их изобретений, напряжений и трудов.
Письмо к А. И. Тургеневу (1837).[50]
Действительно, мы, русские, всегда скупо интересовались тем, что есть истина и что ложь.
<...>
Созданные и сформированные нашими государями и нашим климатом, мы сделались великим народом, лишь благодаря способности подчиняться. Просмотрите наши летописи от начала и до конца, на каждой странице вы обнаружите сильнейшее действие власти, влияние почвы и почти никогда - волю общества.
Апология сумасшедшего (1837).[51]
...речь идет о том, чтобы понять, предадимся ли мы тому роду идей, который способствует в высшей степени всякой разновидности личного самодовольства, или же, верные прежнему нашему пути, будем держаться стези религиозного смирения и непритязательности духа, каковые всегда были отличительной чертой нашего национального характера и, в конце концов, оказались оплодотворяющим принципом нашего необычного развития.
Письмо к Ф. В. Шеллингу (20 мая 1842).[52]
...один из замечательнейших наших умов уже доказал с присущей ему силой логики, что христианство по самому своему принципу возможно лишь в нашей общественной среде и вполне раскрыться может только здесь, ибо мы есть единственный в свете народ, соответственно устроенный для принятия его в наиболее чистой форме, - откуда следует, как вы понимаете, что Иисус Христос мог бы, строго говоря, не посылать апостолов во все концы земли - ведь одного Св. Андрея Первозванного было бы вполне достаточно для исполнения возложенной на всех них миссии.
Письмо к графу Сиркуру (15 янв. 1845 г.).[53]
Я уже говорил вам, что дружба есть одна из добродетелей. - К несчастью, изо всех свойственных нашей нации великих и прекрасных добродетелей именно эта культивировалась в наименьшей степени.
Письмо к княгине Н. Д. Шаховской (март 1846 г.).[54]
Эта способность претерпевать удары, как извне, так и от своих хозяев, кои предназначены, чтобы внедрить в нас принудительные идеи, есть одна из главнейших черт нашего темперамента, не важно, прирожденная она или заимствованная.
Письмо к графу Сиркуру (1846 г.).[55]
Мы искони были люди смирные и умы смиренные, так воспитала нас церковь наша, единственная наставница наша. Горе нам, если изменим ее мудрому ученью! Ему обязаны мы всеми лучшими народными свойствами своими, своим величием, всем тем, что отличает нас от прочих народов и творит судьбы наши.
Письмо к кн. П. А. Вяземскому (29 апр. 1847 г.).[56]
Говорят про Россию, что она не принадлежит ни к Европе, ни к Азии, что это особый мир. Пусть будет так. Но надо еще доказать, что человечество помимо двух своих сторон, определяемых словами - Запад и Восток, обладает еще третьей стороной.
Русский либерал - бессмысленная мошка, толкущаяся в солнечном луче; солнце это - солнце Запада.
Воображают, что имеют дело с Францией, с Англией. Вздор, мы имеем дело с цивилизацией, с цивилизацией в ее целом, а не только с ее результатами, но с ней самой, как с орудием, как верованиями, с цивилизацией, применяемой, развиваемой, усовершенствованной тысячелетними трудами и усилиями. Вот с чем мы имеем дело; мы, которые живем лишь со вчерашнего дня, мы, ни один орган которых, в том числе даже и память, достаточно не упражнялся и не развивался.
Среди причин, затормозивших наше умственное развитие и наложивших на него особый отпечаток, следует отметить две: во-первых, отсутствие тех центров, тех очагов, в которых сосредоточивались бы живые силы страны, где созревали бы идеи, откуда по всей поверхности земли излучалось бы плодотворное начало; а во-вторых, отсутствие тех знамен, вокруг которых могли бы объединяться тесно сплоченные и внушительные массы умов. Появится неизвестно откуда идея, занесенная каким-то случайным ветром, как пробьется через всякого рода преграды, начнет незаметно просачиваться через умы, и вдруг в один прекрасный день испарится или же забьется в какой-нибудь темный угол национального сознания, чтобы затем уже более не всплывать на поверхность: таково у нас движение идей. Всякий народ несет в самом себе то особое начало, которое накладывает свой отпечаток на его социальную жизнь, которое направляет его путь на протяжении веков и определяет его место среди человечества; это образующее начало у нас - элемент географический, вот чего не хотят понять; вся наша история - продукт природы того необъятного края, который достался нам в удел. Это она рассеяла нас во всех направлениях и разбросала в пространстве с первых же дней нашего существования; она внушила нам слепую покорность силе вещей, всякой власти, провозглашавшей себя нашим же владыкой. В такой среде нет места для правильного повседневного общения умов между собой; в этой полной обособленности отдельных сознаний нет места для логического развития мысли, для непосредственного порыва души к возможному улучшению, нет места для сочувствия людей между собой, связывающего их в тесно сплоченные огромные союзы, перед которыми неизбежно должны склониться все материальные силы; словом, мы лишь геологический продукт обширных пространств, куда забросила нас какая-то неведомая центробежная сила, лишь любопытная страница физической географии. Вот почему, насколько велико в мире наше материальное значение, настолько ничтожно всё значение силы нашей нравственной. Мы важнейший фактор в политике и последний из факторов жизни духовной. Однако эта физиология страны, несомненно столь невыгодная в настоящем, в будущем может представить большие преимущества, и, закрывая глаза на первые, рискуешь лишить себя последних.
Не будут, думаю, оспаривать, что логический аппарат самого ученого мандарина Небесной Империи функционирует несколько иначе, чем логический аппарат берлинского профессора. Как же вы хотите, чтобы ум целого народа, который не испытал на себе влияния ни преданий древнего мира, ни религиозной иерархии с ее борьбой против светской власти, ни схоластической философии, ни феодализма с его рыцарством, ни протестантизма, словом, ничего того, что более всего воздействовало на умы на Запад, как хотите вы, чтобы ум этого народа был устроен точь-в-точь, как умы тех, кто всегда жил, кто вырос и теперь еще живет под влиянием всех этих факторов? Конечно, и среди нас, независимо от этой преемственности мыслей и чувств, могло появиться несколько гениальных, несколько избранных душ, но тем не менее нельзя не пожалеть о том, что в мировом историческом распорядке нация в целом оказалась обездоленной и лишенной всех этих предпосылок. На нас, несомненно, очень сильно сказалось нравственное влияние христианства; что же касается его логического действия, нельзя не признать, что оно было в нашей стране почти равно нулю. Прибавим, что это один из интереснейших вопросов, которым должна будет заняться философия нашей истории в тот день, когда она явится на свет.
Прошло не более полувека с тех пор, как русские государи перестали целыми тысячами раздавать своим придворным поселянам государственные земли. Каким же образом, скажите, могли зародиться хотя бы самые элементарные понятия справедливости, права, какой-либо законности под управлением власти, которая со дня на день могла превратить в рабов целое население свободных людей? Благодаря либеральному государю, который появился среди нас, благодаря великодушному победителю, которого мы окружили своей любовью, в России уже не применяется это отвратительное злоупотребление самодержавной власти в самом зловредном для народа ее проявлении, в развращении их общественного сознания, но уже наличие рабства, в том виде, в каком оно у нас создалось, продолжает все омрачать, все осквернять и все развращать в нашем отечестве. Никто не может избежать рокового его действия, и менее всего, быть может, сам государь. С колыбели он окружен людьми, которые владеют себе подобными или же теми, отцы которых были сами рабами, и дыхание рабства проникает сквозь все поры его существа и тем более влияет на его сознание, чем более он себя считает огражденным от него. Было бы притом большим заблуждением думать, будто влияние рабства распространяется лишь на ту несчастную, обездоленную часть населения, которая несет его тяжелый гнет; совершенно наоборот, изучать надо влияние его на те классы, которые извлекают из него выгоду. Благодаря своим верованиям, по преимуществу аскетическим, благодаря темпераменту расы, мало пекущейся о лучшем будущем, ничем не обеспеченном, наконец, благодаря тем расстояниям, которые часто отделяют его от его господина, русский крепостной достоин сожаления не в той степени, как это можно было бы думать. Его настоящее положение, к тому же, лишь естественное следствие его положения в прошлом. В рабство обратило его не насилие завоевателя, а естественный ход вещей, раскрывающийся в глубине его внутренней жизни, его религиозных чувств, его характера. Вы требуете доказательства? Посмотрите на свободного человека в России! Между ним и крепостным нет никакой видимой разницы. Я даже нахожу, что в покорном виде последнего есть что-то более достойное, более покойное, чем в озабоченном и смутном взгляде первого. Дело в том, что между русским рабством и тем, которое существовало и еще существует в других странах света, нет ничего общего. В том виде, в каком мы его знаем в древности, или в том, в каком видим в Соединенных Штатах Америки, оно имело лишь те последствия, какие естественно вытекают из этого омерзительного учреждения: бедствие раба, развращение владельца, между тем как в России влияние рабства неизмеримо шире.
Мы только что говорили, что хотя русский крепостной - раб в полном смысле слова, он, однако, с внешней стороны не несет на себе отпечатка рабства. Ни по правам своим, ни в общественном мнении, ни по расовым отличиям он не выделяется из других классов общества; в доме своего господина он разделяет труд человека свободного, в деревне он живет вперемежку с крестьянами свободных общин: всюду он смешивается со свободными подданными империи безо всякого видимого отличия. В России все носит печать рабства - нравы, стремления, просвещение и даже вплоть до самой свободы, если только последняя может существовать в этой среде.
...в русском народе есть что-то неотвратимо неподвижное, безнадежно ненарушимое, а именно - его полное равнодушие к природе той власти, которая им управляет. Ни один народ мира не понял лучше нас знаменитый текст писания: "несть власти аще не от бога". Установленная власть всегда для нас священна. Как известно, основой нашего социального строя служит семья, поэтому русский народ ничего другого никогда и не способен усматривать во власти, кроме родительского авторитета, применяемого с большей или меньшей суровостью, и только. Всякий государь, каков бы он ни был, для него - батюшка. Мы не говорим, например, я имею право сделать то-то и то-то, мы говорим: это разрешено, а это не разрешено. В нашем представлении не закон карает провинившегося гражданина, а отец наказывает непослушного ребенка. Наша приверженность к семейному укладу такова, что мы с радостью расточаем права отцовства по отношению ко всякому, от кого зависим. Идея законности, идея права для русского народа бессмыслица, о чем свидетельствует беспорядочная и странная смена наследников престола, вслед за царствованием Петра Великого, в особенности же ужасающий эпизод междуцарствия. Очевидно, если бы природе народа свойственно было воспринимать эти идеи, он бы понял, что государь, за которого он проливал кровь, не имел ни малейшего права на престол, а в таком случае ни у первого самозванца, ни у всех остальных не нашлось бы той массы приверженцев, производивших опустошения, ужасавшие даже чужеземные шайки, шедшие вслед за ними. Никакая сила в мире не заставит нас выйти из того круга идей, на котором построена вся наша история, который еще теперь составляет всю поэзию нашего существования, который признает лишь право дарованное и отметает всякую мысль о праве естественном; и что бы ни совершилось в слоях общества, народ в целом никогда не примет в этом участия; скрестив руки на груди - любимая поза чисто русского человека - он будет наблюдать происходящее и по привычке встретит именем батюшки своих новых владык, ибо - к чему тут обманывать себя самих - ему снова понадобятся владыки, всякий другой порядок он с презрением или гневом отвергнет.
Чем больше размышляешь над влиянием христианства на общество, тем больше убеждаешься, что в общем плане Провидения западная церковь была создана в видах социального развития человечества, что вся ее история лишь логическое последствие вложенного в нее организующего начала.
<...> Задача восточной церкви, по-видимому, была совершенно иная: она должна была поэтому идти иными путями; ее роль состояла в том, чтобы явить силу христианства предоставленного единственно своим силам; она в совершенстве выполняла это высокое призвание. Родившись под дыханием пустыни, перенесенная затем в другую пустыню, где, живя в уединении, созданном для нее окружавшим ее варварством она, естественно, стала аскетической и созерцательной - самое происхождение ее отрезало ей путь к какому бы то ни было честолюбию. И она, надо сознаться, довела покорность до крайности, она всячески стремилась себя ограничить: преклонять колена перед всеми государями, каковы бы они ни были, верные или неверные, православные или схизматики, монголы или сельджуки; когда гнет становился невыносимым, или когда иноземное иго над ней разрешалось, редко умела она прибегнуть к иному средству, помимо того, чтобы заливать слезами церковную паперть, или же, повергнувшись в прах, призывать помощь небесную в тихой молитве. Всё это совершенно верно, но верно и то, что ничего иного она делать и не могла, что она изменила бы своему призванию, если бы попыталась облечься в иную одежду. Разве только в славные дни русского патриаршества она дерзнула быть честолюбивом, и мы знаем, какова была расплата за эту попытку противоестественной гордости.
Как бы то ни было, этой церкви, столь смиренной, столь покорной, столь униженной, наша страна обязана не только самыми прекрасными страницами своей истории но и своим сохранением. Вот урок, который она была призвана явить миру: великий народ, образовавшийся всецело под влиянием религии Христа, поучительное зрелище, которое мы предъявляем на размышление серьезных умов.
Доказательством того, что такими, какие мы есть, создала нас церковь, служит между прочим то обстоятельство, что еще в наши дни самый важный вопрос в нашей стране - это вопрос сектантов, раскольников.
С одной стороны, беспорядочное движение европейского общества к своей неведомой судьбе, в то время, как сама почва на Западе всё колеблется, готовая рухнуть под стопами новаторского гения; с другой - величавая неподвижность нашей родины и совершеннейшее спокойствие ее народов, ясным и спокойным взором наблюдающих страшную бурю, бушующую у ее порога: вот величественное зрелище, представляемое в наши дни двумя половинами человеческого общества, зрелище поучительное и которым нельзя достаточно восхищаться...[57]
Александр Сергеевич Пушкин (1799-1837)
Мы в сношениях с иностранцами не имеем ни гордости, ни стыда - при англичанах дурачим Василья Львовича; пред M-me de Staël заставляем Милорадовича отличаться в мазурке. Русский барин кричит: мальчик! забавляй Гекторку (датского кобеля). Мы хохочем и переводим эти барские слова любопытному путешественнику. Всё это попадает в его журнал и печатается в Европе - это мерзко. Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног - но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство.
Письмо к П. А. Вяземскому от 27 мая 1826 г.[58]
Лет 15 тому назад молодые люди занимались только военною службою, старались отличаться одною светской образованностию или шалостями; литература (в то время столь свободная) не имела никакого направления; воспитание ни в чем не отклонялось от первоначальных начертаний. 10 лет спустя мы увидели либеральные идеи необходимой вывеской хорошего воспитания, разговор исключительно политический; литературу (подавленную самой своенравною цензурою), превратившуюся в рукописные пасквили на правительство и возмутительные песни; наконец, и тайные общества, заговоры, замыслы более или менее кровавые и безумные.
Ясно, что походам 13 и 14 года, пребыванию наших войск во Франции и в Германии должно приписать сие влияние на дух и нравы того поколения, коего несчастные представители погибли в наших глазах.
<...>
Чины сделались страстию русского народа. Того хотел Петр Великий, того требовало тогдашнее состояние России. В других землях молодой человек кончает круг чтения около 25 лет; у нас он торопится вступить как можно ранее в службу, ибо ему необходимо 30-ти лет быть полковником или коллежским советником. Он входит в свет безо всяких основательных познаний, без всяких положительных правил: всякая мысль для него нова, всякая новость имеет на него влияние. Он не в состоянии ни поверить, ни возражать: он становится слепым приверженцем или жалким повторителем первого товарища, который захочет оказать над ним свое превосходство или сделать из него свое орудие.
О народном воспитании (15 ноября 1826).[59]
Иностранцы, утверждающие, что в древнем нашем дворянстве не существовало понятия о чести (point d'honneur), очень ошибаются. Сия честь, состоящая в готовности жертвовать всем для поддержания какого-нибудь условного правила, во всем блеске своего безумия видна в древнем нашем местничестве. Бояре шли на опалу и на казнь, подвергая суду царскому свои родословные распри. Юный Феодор, уничтожив сию гордую дворянскую оппозицию, сделал то, на что не решились ни могущий Иоанн III, ни нетерпеливый внук его, ни тайно злобствующий Годунов.
Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие. "Государственное правило, - говорит Карамзин, - ставит уважение к предкам в достоинство гражданину образованному". <...> Может ли быть пороком в частном человеке то, что почитается добродетелью в целом народе? Предрассудок сей, утвержденный демократическою завистию некоторых философов, служит только к распространению низкого эгоизма. Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть ли благороднейшая надежда человеческого сердца?
Отрывки из писем, мысли и замечания (1827).[60]
- Вы так откровенны и снисходительны, - сказал испанец, - что осмелюсь просить вас разрешить мне одну задачу: я скитался по всему свету, представлялся во всех европейских дворах, везде посещал высшее общество, но нигде не чувствовал себя так связанным, так неловким, как в проклятом вашем аристократическом кругу. Всякий раз, когда я вхожу в залу княгини В. - и вижу эти немые, неподвижные мумии, напоминающие мне египетские кладбища, какой-то холод меня пронимает. Меж ими нет ни одной моральной власти, ни одно имя не натвержено мне славою - перед чем же я робею?
- Перед недоброжелательством, - отвечал русский, - это черта нашего нрава. В народе выражается она насмешливостию, в высшем кругу невниманием и холодностию. Наши дамы к тому же очень поверхностно образованы, и ничто европейское не занимает их мыслей. О мужчинах нечего и говорить. Политика и литература для них не существуют. Остроумие давно в опале как признак легкомыслия.
Гости съезжались на дачу (1830).[61]
Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. Ободренные таковою слабостию, они не знали меры своему корыстолюбию, и самые отдаленные родственники временщика с жадностию пользовались кратким его царствованием. Отселе произошли сии огромные имения вовсе неизвестных фамилий и совершенное отсутствие чести и честности в высшем классе народа. От канцлера до последнего протоколиста всё крало и всё было продажно. Таким образом развратная государыня развратила свое государство.
<...>
Екатерина явно гнала духовенство, жертвуя тем своему неограниченному властолюбию и угождая духу времени. Но, лишив его независимого состояния и ограничив монастырские доходы, она нанесла сильный удар просвещению народному. Семинарии пришли в совершенный упадок. Многие деревни нуждаются в священниках. Бедность и невежество этих людей, необходимых в государстве, их унижает и отнимает у них самую возможность заниматься важною своею должностию. От сего происходит в нашем народе презрение к попам и равнодушие к отечественной религии; ибо напрасно почитают русских суеверными: может быть, нигде более, как между нашим простым народом, не слышно насмешек на счет всего церковного. Жаль! ибо греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер.
Заметки по русской истории XVIII в. (1831).[62]
Не могу не заметить, что со времен восшествия на престол дома Романовых у нас правительство всегда впереди на поприще образованности и просвещения. Народ следует за ним всегда лениво, а иногда и неохотно.
<...>
Вообще несчастие жизни семейственной есть отличительная черта во нравах русского народа. Шлюсь на русские песни: обыкновенное их содержание - или жалобы красавицы, выданной замуж насильно, или упреки молодого мужа постылой жене. Свадебные песни наши унылы, как вой похоронный. Спрашивали однажды у старой крестьянки, по страсти ли вышла она замуж? "По страсти, - отвечала старуха, - я было заупрямилась, да староста грозился меня высечь". - Таковые страсти обыкновенны. Неволя браков давнее зло. Недавно правительство обратило внимание на лета вступающих в супружество: это уже шаг к улучшению.
<...>
Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны. Путешественник ездит из края в край по России, не зная ни единого слова по-русски, и везде его понимают, исполняют его требования, заключают с ним условия. Никогда не встретите вы в нашем народе того, что французы называют un badaud; никогда не заметите в нем ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому. В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища. Нищий, уходя скитаться по миру, оставляет свою избу. Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе есть знак роскоши; у нас не иметь коровы есть знак ужасной бедности. Наш крестьянин опрятен по привычке и по правилу: каждую субботу ходит он в баню; умывается по нескольку раз в день... Судьба крестьянина улучшается со дня на день по мере распространения просвещения... Благосостояние крестьян тесно связано с благосостоянием помещиков; это очевидно для всякого. Конечно: должны еще произойти великие перемены; но не должно торопить времени, и без того уже довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества...
Путешествие из Москвы в Петербург (1834).[63]
Честь имею тебе заметить, что твой извозчик спрашивал не рейнвейну, а ренского (т. е. всякое белое кисленькое виноградное вино называется ренским), впрочем, твое замечание о просвещении русского народа очень справедливо и делает тебе честь, а мне удовольствие.
Из письма к Н. Н. Пушкиной от 28 апреля 1834 г.[64]
В самом деле: не смешно ли почитать женщин, которые так часто поражают нас быстротою понятия и тонкостию чувства и разума, существами низшими в сравнении с нами? Это особенно странно в России, где царствовала Екатерина II и где женщины вообще более просвещены, более читают, более следуют за европейским ходом вещей, нежели мы, гордые Бог ведает почем у.
Table-talk.[65]
Во всякой другой службе пьянство для офицеров есть преступление; но в России оно достоинство.
Записки бригадира Моро де Бразе (1835).[66]
В Амстердаме государь часто беседовал с бургомистром Витсеном <...>. Витсен однажды просил амстердамским жидам позволения селиться в России и заводить там свою торговлю. "Друг мой Витсен, - отвечал государь, - ты знаешь своих жидов, а я знаю русских; твои не уживутся с моими; русский обманет всякого жида".
История Петра. Подготовительные тексты.[67]
...черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом!
Письмо к Н. Н. Пушкиной от 18 мая 1836 г.[68]
Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. Нет сомнения, что схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и всё. Оно не принадлежит к хорошему обществу. Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы - разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие - печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, - как, неужели всё это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел нас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора - меня раздражают, как человек с предрассудками - я оскорблен, - но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал.
Вышло предлинное письмо. Поспорив с вами, я должен вам сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь - грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, что равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству - поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко.
Письмо к П. Я. Чаадаеву от 19 октября 1836 г.[69]
Михаил Петрович Погодин (1800-1875)
Какие великие свойства русского народа! Какая преданность вере, престолу! Вот главное основание всех великих деяний. Русский крестится, говорит: Господи помилуй! - и идет на смерть. Каких переворотов не было в России! Иноплеменное двухсотлетнее владычество, тираны, самозванцы - и все устояло, как было, опираясь на религию. Покажите, вы, подлые, низкие души, вы, глупые обезьяны, французы в русской коже! Покажите мне историю другого народа, которая бы сравнялась с историею нашего народа, языком которого вы стыдитесь говорить, подлецы! Петр! Петр! Ты все унес с собой!
Запись в дневнике Погодина от 29 января 1821 г.[70]
Если бы, кажется, об России не было известно ничего, кроме того, что она произвела Петра, Суворова и Ломоносова, и тогда она имела бы право на бессмертие. Ни древняя, ни новая история не представляют им равных.
Запись в дневнике Погодина от 11 декабря 1821 г.[71]
...преданность к религии, к царскому сану - главное свойство русского народа, которым он отличается в продолжение почти десяти столетий от европейских...[72]
Удивителен русский народ, но удивителен только еще в возможности. В действительности он низок, ужасен и скотен. Что можно из него сделать! Как Петр мог произвести такую реформу.
Запись в дневнике Погодина (1826).[73]
Европа себе, мы себе <...> Россия есть особливый мир, у ней другая земля, кровь, религия, основания, с ловом - другая история. Мы должны учиться, вот главное, и заботиться о том, чего у нас нет, что у других есть и чего нам не надо. <...> Русский человек имеет такие способности, каких не имеют ни немцы, ни французы, ни англичане.
Письмо к С. П. Шевыреву. Февр. - март 1832 г.[74]
Из нравственных сил, - говорит Погодин, - укажем, прежде всего, на свойство русского народа - его толк и его удаль, которым нет имени во всех языках европейских, его понятливость, живость, терпение, покорность, деятельность в нужных случаях, какое-то счастливое сочетание свойств человека северного и южного. Образование и просвещение принадлежат почти кастам в Европе, хотя открытым для всех, но все<-таки> - кастам, и низшие сословия, с немногими исключениями, отделяются каким-то тупоумием, заметным путешественнику с первого взгляда. А на что не способен русский человек? Представлю несколько примеров, обращу внимание на случаи, кои повторяются ежедневно перед нашими глазами. Взглянем на сиволапого мужика, которого вводят в рекрутское присутствие: он только что взят от сохи, он смотрит на все исподлобья, не может ступить шагу, не задевши; это увалень, настоящий медведь, национальный зверь наш. И ему уже за тридцать, иногда под сорок лет... Но ему забреют лоб, и через год его уже узнать нельзя: он марширует в первом гвардейском взводе и выкидывает ружьем не хуже иного тамбур-мажора, проворен, легок, ловок и даже изящен на своем месте. Этого мало: ему дадут иногда в руки валторну, фагот или флейту, и он полковой музыкант, начнет вскоре играть на них так, что его заслушается проезжая Каталани или Зонтаг. Поставят этого солдата под ядра, он станет и не шелохнется, пошлют на смерть, пойдет и не задумается, вытерпит все, что угодно; в знойную пору наденет овчинный тулуп, а в трескучий мороз пойдет босиком, сухарем пробавится неделю, а форсированными своими маршами не уступит доброй лошади, и Карл XII, Фридрих Великий, Наполеон, судьи непристрастные, отдают ему преимущество перед всеми солдатами в мире, уступают пальму победы. Русский крестьянин сделает себе всё сам, своими руками, топор и долото заменяют ему все машины; а ныне многие фабричные произведения изготовляются в деревенских избах. Посмотрите, какие узоры выводят от руки ребятишки в школе рисования и мещанском отделении архитектурного училища! Как отвечают о физике и химии крестьяне-ученики удельных и земледельческих школ? Какие успехи оказывает всякая сволочь в Московском художественном классе! А сколько бывает изобретений удивительных, кои остаются без последствий за недостатком путей сообщения и гласности. Глубокое познание книг Священного Писания, философские размышления по отношениям богословия к философии принадлежат к нередким явлениям в простом народе. Молодое поколение русских ученых, отправленных заниматься в чужие края при начале нынешнего царствования, заслужило одобрение первоклассных европейских профессоров, которые, удивляясь их быстрым блестящим успехам, предлагают им почетное место в рядах своих. Все это доказательства народных способностей".
Письмо к наследнику-цесаревичу о русской истории.[75]
Немецких учителей <...> нельзя сравнивать с нашими: нужды их несравненно меньше; жить у них гораздо дешевле; учебные пособия и средства все под руками. В самом последнем городишке есть публичная библиотека, есть книжная лавка, есть ученое образованное общество. Кого найдет наш учитель в уездном городе? А на беду и с своими товарищами он не умеет жить в ладу. Не говорю уже о протопопе, об уездном лекаре! <...>
Как хорошо живут <...> немецкие пасторы! В каком довольстве и обилии! Сполна могут они посвятить себя заботам о нравственном и религиозном состоянии своих прихожан.
Год в чужих краях (Запись 11 февраля 1839 г.).[76]
Наблюдая одного немецкого чиновника, Погодин составил себе понятие о различии между чиновниками - русским и немецким, о достоинствах того и другого, равно как и недостатках, и заключил, что "настоящий чиновник должен соединять в себе обоих. Точность, исправность, добросовестность, трудолюбие - на стороне немцев; ум, сметливость, предприимчивость - на стороне русских. Один может замыслить, а другой исполнить".[77]
Песни - это наше сокровище, которым мы должны гордиться пред всеми европейскими народами, история наших чувствований, светлая часть нашей истории, залог национальности, драгоценный памятник и вместе источник народной поэзии, пред которым побледнеют все доселе знаменитые английские, немецкие, французские, итальянские подражания.
(Начало 1841 г.)[78]
Основа нашего народа есть словенская, но многие народы европейские подливали нам своей крови; может быть - даже все, если вспомнить, что земля наша была перепутьем для всех обитателей Европы. Может быть, это обстоятельство есть одна из причин нашего преимущества, телесного, нравственного, умственного.
Рецензия М. П. Погодина на книгу М. А. Максимовича "Откуда идет русская земля". 1837 (май 1841 г.)[79]
При выезде из Владимира Погодин... завел речь с ямщиком о нынешнем времени. По поводу этого разговора Погодин заметил: "Что за здравый смысл у русского народа! Умейте только заговорить с ним его языком. Как хорошо он знает свои нужды и средства удовлетворить им, а больше всего извлекать свои доходы. В любой деревне найдете вы знатоков своего дела - дайте только им возможность показать себя, заставьте их всех поговорить перед собою, и вы получите из их речей такую диссертацию и экспликацию, какой не сочинит вам ни один немецкий или английский управитель; вы выберете себе таких помощников, которые загоняют всех заморских безупречных философов. Но если вы назовете старостой первого встречного мужика, то, разумеется, легко попадете на пьяницу, лентяя или дурака".
<...>
Бедность, нужда, вот что развращает сначала народ и приводит его потом со ступени на ступень к кабаку и пропасти, над коей кружится голова, темнеет в глазах. О, много надо подумать прежде, нежели осудить какого-нибудь мужика-пьяницу или вора-лакея. Татары причинили вековечное зло нашему народному характеру, наложив свое тяжелое иго и приучив к низким хитростям рабства.[80]
За Белгородом начинаются малороссийские села. "Как я люблю их, - пишет Погодин, - с шоколатными кровлями, что за прелесть эти белые хаты в тени зеленых развесистых деревьев, рассыпанные по склону горы. Видно с первого взгляда, что обитатель их в дружбе с природою, что он любит свой домашний кров и не покидает его без крайней нужды. Совсем не то в Великой России; деревца вы не увидите часто подле избы, и редко сидит дома заботливый хозяин; он спешит с промысла на промысел. У него изба - только ночлег".
<...>
Малоросиянина не беспокоит жадность москаля; он счастлив внутри своей хаты под черемухою. Впрочем, и москаль не родился плутом, а сделан и сделался.[81]
Велик, уж нечего сказать, и наш ямщик! В краткие минуты отдыха я восхищался им. Это чуть ли не первый представитель русского народа в наше время по своей части. Что за дух, что за мысль, что за ум! Нет - у России еще много впереди.
Письмо к П. А. Вяземскому от 15 ноября 1842 г.[82]
Удивительное явление представляет она (Пруссия - Д. С.) в наше время. Чего недостает ей? Правосудие, средства для просвещения, личная свобода, свобода книгопечатания, слишком обширная, а она, недовольная, возмущается и не видит места успокоения!
<...>
Не менее Пруссии ненавидит нас и Германия. Лейпцигские, дрезденские и рейнские газеты... наполнены воплями против России. В них беспрестанно толкуют о страсти нашей к завоеваниям, об отвращении нашем от всякого образования, о безнравственности нашего низшего духовенства, о крестьянском рабстве, о жестокости с солдатами и крепостными людьми.
Из донесения Погодина министру народного просвещения (1842).[83]
Впрочем, программа остается прежняя: благоговение пред Русской историей, воздаяние должной чести Москве, как средоточию России, осуждение безусловного поклонения Западу при должном уважении к его историческому значению, сознание национального достоинства, уверенность в великом предназначении русского народа не только в политическом смысле, но и в человеческом, уверенность в величайших дарах духовных, коими наделен русский человек для подвигов на поприще науки и литературы <...>.
Из Объявления об издании "Москвитянина" в 1846 г.[84]
Погодин отпраздновал день своего Ангела-Хранителя в кругу своих старых друзей, сотрудников "Московского Вестника", и вот что записал в своем дневнике: "<...> пустота разговоров, а могли бы говорить о деле. Русское свойство".[85]
Да, у нас есть все свое - прекрасное, высокое, удивительное, чудесное, душевное, сердечное, чего нет нигде, и что уже на Западе устарело или ослабело, замерло. - Я сказал несколько слов выше о русском чтении, о русском пении, о русской живописи, о русском зодчестве: мы имеем и должны иметь свою музыку, свою поэзию, свою философию, потому что мы народ древний, самобытный, своеобразный, потому что Бог дал нам такой язык, какого не имеет никто, потому что Он вел нас по какому-то особому пути, которого мы разобрать еще не можем, потому что у нас была своя особая история.[86]
Наше дворянство не феодального происхождения <...> не может иметь той гордости, какая течет в жилах испанских грандов, английских лордов, французских маркизов и немецких баронов, называющих нас варварами. Оно почтеннее и благороднее всех дворянств европейских в настоящем значении этого слова, ибо приобрело свои отличия службою отечеству.[87]
В полтораста лет после Петра мы не убедились, что науки полезны. Какое разительное доказательство нашего варварства.
Запись в дневнике Погодина от 28 сент. 1849 г.[88]
Религиозность есть отличительное свойство русского народа, русской истории, русского быта. Я говорю не о народе больших дорог, городов и особенно столиц, не говорю о разных промышленных классах (хотя и они в минуты великие жизни перерождаются, возвышаются и возвращаются к своему первоначальному образу) - я говорю о народе вообще, составляющем большинство населения. Народ проникся религией с самого начала, и это составляло и составляет его силу, отличие, счастие, всё. <...> Религиозность, благочестие дышат на всякой странице нашей истории, кто не видит, не чует его, тот не понимает Русской истории, и русского народа.[89]
Ни в каком народе нет такого отвращения от формы, как в русском; ни в какой истории нет такого отсутствия формы, как в русской; и в этом отношении русская история представляет совершенную противоположность с западной: там господствует форма, и ей приносятся всякие жертвы <...> При всяком правиле у русского человека бывает непреодолимое желание уклониться из-под него, а не сообразовываться с ним, и они становятся часто указаниями не того, что делается, а наоборот, чего не делается. С другой стороны, многое происходит в русской истории, большею частию, неожиданно, вопреки всем расчетам и соображениям, действием русского Бога, который и живет в народном сознании: пользу принесет иногда враг, а друг насолит; зимою грянет гром, а летом завернет такая стужа, что надевай шубу.
(1850)[90]
...что, к сожалению, общё большей части из нас, что составляет как бы одно из прирожденных свойств нашего народного характера - именно, беспечность или равнодушие...[91]
Таковы русские люди! Глубоко они иногда падают, часто грязнут по неведению или ослеплению в тине разных гадостей, представляют много печального и прискорбного в своей жизни на разных ступенях ее, но всегда сохраняют в своем сердце, как мне кажется, предпочтительно пред всеми европейскими народами, эту божественную искру, способность подняться, исправиться, взлететь, воспарить... Вот что́ должно утешать всякого друга отечества при размышлениях о русской жизни, вот что́ служит ключом к объяснению многих происшествий нашей истории <...>.
Из статьи "Подвиг русского человека" (март 1853).[92]
За два дня перед отъездом из Эмса Погодин встретился на прогулке с германским профессором философии Вердером, которого одну лекцию он прослушал лет десять тому назад. Наш путешественник узнал его тотчас и возобновил знакомство. С особенным, живым участием расспрашивал Вердер о Грановском и других московских своих знакомых. С отличной похвалою отзывался Вердер о занятиях философиею некоторых наших студентов и уверял, что в способностях <их> он решительно отдает преимущество русским. <...>
"Противно смотреть, - писал Погодин, - на здешних <в Эмсе> работников: где-то встанут, где-то поднимут руки, где-то опустят их! Что за вялость, безучастие, скука на лицах. Ходят, как разваренные, примериваются, пробуют. То ли дело русские каменщики, плотники, печники, штукатуры в их белых или синих рубашках, подпоясанные, с песнями и веселыми разговорами. Работа именно кипит у них, и всякое дело мастера боится, не только мастера, но даже работника. А здесь, наоборот: всякий мастер боится, кажется, дела. Зато дело делается у них прочно, и не оказывается нужды переделывать, исправлять, чинить. Всякому своё".
(1853)[93]
Народы возненавидели Россию, и теперь русскому почти невозможно путешествовать, не подвергаясь самым чувствительным оскорблениям.
Из статьи "Взгляд на русскую политику в нынешнем столетии" (1854).[94]
Коснея в невежестве или в оковах схоластического учения, привыкая с малых лет под гнетом нужды и даже нищеты к жадности, завися вполне, с одной стороны, от начальства, с другой - от паствы, не получая никакого живого понятия о своих обязанностях, духовенство не столько распространяет образование и нравственность, сколько способствует невежеству и расколам.
<...>
...ум у нас притуплен, воля ослабела, дух упал, невежество распространилось, подлость взяла везде верх, слово закоснело, мысль остановилась, люди обмелели, страсти, самые низкие, выступили наружу, и жалкая посредственность, пошлость, бездарность взяли в свои руки по всем ведомствам бразды управления. Священный союз между царем и народом потрясен!
Из октябрьского (1854) политического письма Погодина.[95]
О, русский человек! Неужели тебе на роду написано, чтоб ты всегда криво впряг, да поехал так.
Погодин об устройстве юбилея М. С. Щепкина (1855).[96]
Через Страсбург и Брухсаль Погодин 30 сентября <1856> прибыл в Штутгарт.
"Город, - писал наш путешественник, - был пустёхонек. Все жители укатили в Капштат на гулянье по случаю, кажется, рождения короля. Я написал письмо к священнику и пустился также вслед за другими с моими молодыми людьми. А сколько там было народа - видимо-невидимо! И все веселятся. И все радуются. С грустью подумал о наших народных гуляньях: да что же, другие люди мы, что ли? Возвратились поздно вечером в шуме, гаме и толкотне".[97]
Слишком пятьдесят лет тому назад Карамзин написал "Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице". Воспоминания Троицкая дорога пробуждает и ныне, разумеется, те же, потому что прошедшее неизменно, а замечания мыслящему путешественнику вспадают на ум совершенно другие и, с прискорбием сказать до́лжно, очень грустные <...> Другой век, другой взгляд на вещи - иные требования! Не грустно ли, в самом деле, видеть, что в пятьдесят лет времени, когда всё в промышленной, материальной Европе понеслось с такой быстротой вперед, на парах, когда не осталось, может быть, ни одной вещи домашнего обихода в первоначальном виде, <...> не грустно ли не найти только здесь, на такой богатой проезжей дороге, ни малейшей перемены к лучшему, никакого движения, кроме естественного, пешком, на колесах или санях! Всё то же и так же - те же раскиданные деревни среди пустырей, почти без одной зеленой ветки, те же, по местам ветхие, искривленные избы, те же на курьих ножках постоялые дворы, и точно так же скрипят в них ворота, и так же сквозит лестница, и так же трещит пол. Тот же опухлый с красным носом дворник вас встречает, тот же заспанный батрак отводит вам горницу, та же грязная баба приноси вам через час самовар, еще не вычищенный, чайник со сбитыми краями, разнокалиберные чашки на разнокалиберных блюдечках. Из окошка дует, на полу сор, на стульях пыль <...>.
По дороге те же богомолки, подвязанные белыми платочками, и богомольцы с посохами в руках и котомками за спиною снуют гурьбами взад и вперед, и так же сечет их дождик, и так же печет их солнце, и так же тонут они в грязи <...> во времена мокрой погоды и задыхаются в пыли во время сухой и также находят себе приют только под редкими кустиками... А что они едят, что пьют? Отведайте их щей, отведайте их квасу! Домашние сухари, размоченные капельною водою - это их лакомство. Спросите, на чем они спят, что подкладывают под голову, чем прикрывают усталое тело? Те же по сторонам пустынные виды, в которых не на чем остановиться, не только потешиться, глазу. Только безобразные пожарища развлекают иногда зрение, с торчащими тубами, обрушенными печами и черными обгорелыми столбами, признаками недавнего пожара, без которого не проходит ни одного лета. <...>
Вы хотите остановиться на ночлег: ни одного часа вы не выдержите в душной комнате со спертым воздухом, в противном соседстве, на гадком диване; искусанные, израненные кровожадными насекомыми, лучше сказать, зверями плотоядными всех родов, от инфантерии, кавалерии и артиллерии, под музыку сверчков и кузнечиков, под пляску мышей с крысами вы бежите вон, чтобы улечься в вашей дорожной повозке <...> Привязанные лошади ржут без умолку, сонные ямщики окрикивают их крепкими словами, полупьяный сторож ходит с сальным огарком в руках, наводит на вас страх своей неосторожностью и междометиями языка и горла дополняет полуночный концерт. Рады, рады вы, когда прокричит петух и забрезжит утро, и вы можете пуститься в дальнейший путь. Перебранившись с хозяином или его работницей, которые запросят с вас за всё втридорога и, разумеется, спустят половину после крупного и досадного спора. <...>
А в Хотькове чуть погода нехороша, пробраться и не пытайтесь: тут надо колотиться, ушибаться, падать, тонуть на всяком шагу. Из Хотькова к Троице жизнь даже подвергается иногда опасности: такие бывают здесь выбоины, рытвины, ямы; грязь и слякоть от малейшего дождя летом, ухабы зимою, зажоры весной; ни монахи, ни монахини не заботятся для взаимной пользы угладить как-нибудь дорогу между своими монастырями. <...>
Как на дороге самой проезжей, где беспрестанно тысячи идут и едут взад и вперед, люди всех званий, состояний и возрастов, богатые, достаточные и бедные, где под руками, следовательно, все средства и удобства торговать, где всякая крошка, всякая капля, всякая щепка идет в цену, легко сбывается и доставляет барыш хозяину, в близком расстоянии от Москвы, как в пятьдесят лет времени не найти никакого улучшения, никакого усовершенствования, никакого устройства!
И если его нет по Троицкой дороге, у Троицы, так где же его искать? Какая местность представляет более задатков успеха для предприимчивости и награждает выгоднее труд? По крайней мере, обитатели Троицкой дороги, скажете вы, наживаются и богатеют, обдирая безответных путешественников и угощая их всякой дрянью? Ничуть не бывало; крестьяне живут так же бедно, как и соседи их по обеим сторонам. Сто тысяч богомольцев ежегодных в продолжение четырехсот лет не оказали никакого влияния на их благосостояние, и вы не заметите особенной разницы ни в одежде, ни в пище местного населения. Наживаются, да и то ненадолго, одни пришлые сбродные дворники, которые снимают постоялые дворы. Разбогатевши, они обыкновенно отъезжают восвояси, где их дети после смерти делятся между собою, потом пропиваются и, наконец, идут в батраки или солдаты. Иногда и отец, уставши работать, начнет под старость кутить, и нажитое всеми неправдами состояние берет дуван! <...>
Хороша и троицкая каменная гостиница! Лестница подметается, кажется, раза два-три в год; стены едва ли перекрашивались со времени построения. Какие лавки заскорузлые стоят по бокам. Сколько всякой нечистоты наросло на этих топорных досках. Дежурный должен отвести вам так называемый нумер. Он рассматривает вас с ног до головы, рассуждая про себя: можно ли уклониться ему, чтобы не дать вам порядочной комнаты, и выбирая трущобу, куда спустить вас следует, судя по вашему экипажу, платью, прислуге. Нельзя вообразить себе ничего унизительнее этого безмолвного испытания!
И вот ведут вас по темному грязному коридору в какую-то конуру с запачканными дверями, с непромытыми окнами, с запыленными стенами, с черным потолком и чернейшим полом. А мебель-то, мебель-то какая! Не к чему прислониться, негде присесть, негде прилечь, везде испачкаешься; даже взявшись за замок, чтобы отворить дверь, надо после обтереть руку. Для чего вы не чистите? Не начистишься! <...> Всего же обиднее, что несколько внутренних покоев содержатся в чистоте для почетных посетителей...
Вы спешите вон из своего противного вертепа - дорога лежит по площади, какой уже не найдете гаже во всей Европе - сор, грязь, пыль, вонь. Перед святыми воротами лубочные лавки с баранками, сайками, селедками, свечами, вонючею рыбою, мылом, всякой дрянью, а за святыми воротами открываются шпалеры нищих, сухих, хромых, увечных, которые выставляют вам напоказ свои изувеченные члены, свои смердящие раны и канючат на все голоса...
Грустное и тяжелое впечатление! Печальные мысли наполняют голову! Как в месте самом людном, при таком стечении народа, где всякий день наезжают путешественники, путешественники достаточные, не жалеющие денег, не найти удобства, покоя, удовольствия ни за какую цену? <...>
Сколько различных начальств имеют отношение, более или менее, к этой дороге, начиная от земской управы до Святейшего Синода! И никому в продолжение четырехсот лет не приходило в голову ни одной живой мысли, никто не сделал ни одного полезного указания! Всё обстоит благополучно, по казенному выражению, то есть всё неподвижно, всё находится в том же положении и теперь, как было при императрице Екатерине Алексеевне, Елисавете Петровне, при царе Алексее Михайловиче, при великом князе Василии Васильевиче Темном, при Дмитрии Донском. <...>
Да что же нам делать здесь?
Помилуйте - дикие в пустынях и степях Африки и Азии находят что-нибудь сделать: один посадит тенистое дерево, другой выкопает глубокий колодезь, третий проведет чистую воду, построит караван-сарай... Везде что-нибудь да придумается, заведется, устроится.
Не наше дело, я принадлежу к Министерству Юстиции, я служу в Коллегии Иностранных Дел, я егермейстер, камер-юнкер...
Ну, да ты, мужик, - зачем ты не поставишь здесь скамейки, чтобы мог отдохнуть усталый пешеход?
Ну, да ты, баба, зачем ты не вынесешь ушата со свежею водою, чтобы утолить жажду, промочить запекшиеся уста утомившейся твоей сестры?
Ну, да ты, барин, почему ты не велишь сложить шалаша вот на этом открытом месте, не постлать постели из травы или соломы для бедных странников? <...>
Мы все, русское племя, не способны, сами по себе, ни к какому произвольному движению, ни к какому стремлению. Мы от природы слишком беспечны, ленивы, равнодушны, склонны ко сну, пока крайняя нужда не заставит нас поискать новых средств, пока какой-нибудь внешний удар не пробудит нас к действию, не вызовет к жизни наши богатые и разнообразные способности. Гром не грянет, мужик не перекрестится; вот, к несчастью, характеристическая наша пословица. Не наше дело, - вот клич, произведенный Историею нашего управления под стать нашей природной лени. Не наше дело! Так чье же оно? Петра Первого? Петр Первый, говорят иные, был лишний. Лишний? Ну, посмотрите на Троицкую дорогу. Что сделалось с нею, предоставленной самой себе, без Петра Первого? Нет, не только Петр Первый был у нас не лишний, но Петр другой был нам еще нужен, и не вина первого, если вместо другого последовали Екатерина, Анна, Елисавета... Этот другой Петр увидел бы, что первый сделал, действительно, лишнего или в чем ошибся по человеческой слабости и ограниченности, что должно быть исправлено или отстранено из его делания. Та же Троицкая дорога показала бы ему дурную сторону нововведений петровых: кабаки, харчевни, трактиры и ресторации, - вот этапы на пути прогресса к западной цивилизации, которые открыл он народу, ослабив значение духовенства, усилив влияние чиновничества, умножив бумажное делопроизводство, подчинив, разумеется без умысла, идею форме. <...>
Правительство, в свою очередь, по естественному ходу вещей, сосредоточась к великой пользе государства, в известном смысле, отдалилось настолько от окружности и приняло такую форму, что не может следовать за всеми проявлениями народной жизни, не может удовлетворять своевременно всех ее нужд, требований и желаний, ежеминутно возникающих. <...>
Граждане сами должны принимать участие в общественных делах и оказывать содействие Правительству, которое без них шагу ступить не может. Вот до какого решения дойдено в государствах даже самых неограниченных.
Но мы, русские, не понимаем еще, что такое гражданин и считаем его зверем, мы чуждаемся действий публичных, да и не чувствуем охоты, не умеем заниматься общественными делами, как показано выше: как же тут быть, что делать?
Из статьи "Заметки на Троицкой дороге".[98]
Гостя в Кирееве (близ Химок) у Ивана Федоровича Мамонтова, Погодин нередко посещал соседнее село Бусино. Впечатления свои от этих посещений он огласил печатно.
"Ну, вот, - сказал я однажды десятскому, - какое счастье Бусину, мужички-то разбогатеют. - Отчего же? - спросил он. - Как отчего, работа у них под боком (в Кирееве) и с таким верным расчетом, на наличные деньги. - Да они у нас не работают. - Как не работают, да кто же у вас работает? - Издалека: рязанские, можайские. - А они-то что? - Они ленятся.
Познакомился в другой раз я со священником и нашел в нем человека очень порядочного, степенного, не без образования. - Помилуйте, батюшка, отчего ваши мужики не работают в Кирееве? - Кто же их заставит - вольные люди. - Нужда должна заставить. - Под городом они пробиваются как-нибудь и большой нужды не чувствуют. - Почему же вы не подаете им советов? - Не послушаются, да вот что я вам скажу: у нас строится церковь, разные материалы надо возить, и я не мог их убедить, чтобы они взялись привезти для своей церкви даже за плату. - Неужели нет у них начальства? - Есть, да вдалеке, притом начальству нет дела до их жизни. Начальство собирает подати, да судит жалобы.
И долго я ходил по полю, думая об этом разговоре. Бусино - да ведь так живет и вся Россия: мужики платят подати, многочисленные их начальники (которых столько, заметил мне кто-то, что и шапки надевать нельзя, потому что беспрестанно надо бы снимать ее для поклонов), многочисленные начальники заботятся только о предотвращении беспорядков. Народ остается без надзору, грубеет, обленивается, дичает в кабаках и под ферулой земской полиции. "Русская Беседа", уважаемая мною весьма много, думает, что надо народ предоставить самому себе, что он придумает сам для себя лучше всех, что ему нужно. Нет, это неправда, народ недалеко уйдет, предоставленный самому себе; много, много, если он достигнет какого-нибудь материального благосостояния, выработает себе порядочные формы - не более. Соблазны так называемой цивилизации помешают ему остаться в своей патриархальной чистоте, если ему не останется никакой другой дороги, как по тем этапам, о которых я говорил в статье о Троицкой дороге: кабаки, харчевни, трактиры и ресторации! Мы живем не в то время, когда народ должен быть предоставлен самому себе. Обстоятельства переменились. Нет, не надо народ воспитывать так, как он воспитывался доселе, то есть отрицательно, а надо непременно его воспитывать и указывать ему прямую дорогу. Кто же может воспитывать народ? Духовенство, духовенство, которое само должно быть воспитано прежде. Я воротился мыслью к сельскому священнику: чего ему недостает? Ему недостает мысли, что первою обязанностью священника должно быть нравственное совершенствование его прихожан; он думает, что отслужил обедню, исполнил требы - вот и все его назначение. В избу, собственно, русский священник все еще не проникает; крестьянина он презирает с высоты своего учения и говорить с ним не умеет, не может ни наклониться к нему, ни приподнять его к себе; словом, он не проникнут идеей своего звания, которое знает он только в общих местах <...>. Католический священник, наоборот, стремится овладеть совестью своего прихожанина и властвовать там деспотически. Нам следовало бы найти середину, но мы ее не ищем и сердимся, если посторонний возьмется о ней намекать, не только указывать. Ну, вот и имеем утешение считать раскольников миллионами".[99]
<Нижний Новгород> Гулянье в Кремле и около городских стен прекрасное, но гуляющих нет, потому что у нас развита еще только жажда чая, вина, карт, нарядов, денег, но не развита жажда и прелесть удовольствий тихих, нравственных, духовных.
<...>
А наш несчастный мужичок плати оброк крупный или умирай на барщине, неси последнее исправнику, писарю, ставь подводы - ну, не мудрено, что с горя он начинает нерадеть о своем благосостоянии, предается праздности, привыкает к вину...
<Астрахань> Рыбный промысел есть главный в Астрахани и бывает иногда трудно найти рабочих: все бегут на промысел и получают по рублю серебром в день. Куда же деваются заработанные деньги? Большею частию в кабак.
Примечается какой-то разлад в душах, общее неудовольствие. Кажется, всякий желает сорвать на ком-нибудь сердце, излить свою желчь.
<...>
Деспотизм и подобострастие в духе русского человека нашего времени. Он пропитан ими до глубочайших фибров своего организма. Протяните веревку и поставьте солдата, которому не велите пропускать никого. Из него возникнет деспот, которому уже и сам чорт не брат. Мало того, что он никого пускать не будет за веревку, он будет рад никого не пускать, он будет рад толкнуть вас пошибче в грудь... Чем нужнее вам перебраться за веревку, чем ощутительнее ваши желания, тем ему слаще вам отказывать.
Все наши начальники - суть чиновники, делопроизводители, бумажники. Жизнию им некогда заниматься, подмечать ее явления, проникать в их причины, предугадывать следствия, прокладывать пути, облегчать сообщения. Да и вообще делать добро, кроме бумажного, - у них вечно связаны руки. Ничего не хотят они брать на свою так называемую ответственность и стараются только переваливать с больной головы на здоровую. Иметь все дела по бумагам очищенными, а там хоть трава не расти.
Езжал я много по разным сторонам и всякие моря переплывал. Об иных говорят: молода, в Саксонии не была. Нет, я был в Саксонии, был и в Пруссии, и во всякой неметчине, во Франции, в Англии, в Италии, да не один раз, а много раз, присматривался, прислушивался, расспрашивал - и вот, что вам скажу по чистой совести: нет во всем свете русского человека толковее, смышленее, удалее и добрее, ни в какой земле иностранной. Правду говорится: мужик у нас сер, а ум у него не чорт съел.[100]
...беспечный, расположенный к лености народный характер, которому все еще нужно внешнее и сильное побуждение для успешной деятельности.
Погодин М. Что всего нужнее для Министерства Народного Просвещения.[101]
Я вспомнил о дороге под Балаклавою. Мне случилось ехать туда из Севастополя осенью. Дорога была такая же невыносимая. Ямы, бугры, рытвины, косогоры; все разбито, взбудоражено; вдруг, не доезжая верст пяти до города, мы покатились, как по скатерти. Что это значит? - спросил я ямщика, - отчего дорога здесь такая великолепная? - Агличин сделал. - Какой агличин? - А вот как война была, так они и устроили эту дорогу, чтобы возить по ней было легче свои припасы. Меня бросило в жар при этих словах. Господи, Боже мой! Англичане под неприятельскими ядрами, на чужой земле, случась нечаянно и не думая оставаться, сочли нужным, полезным и возможным сделать дорогу даже на короткое время, а мы, хозяева, не могли собраться в продолжение многих лет устроить как-нибудь эти сообщения![102]
По Зауралью, обозревая казенные и частные заводы, хоть и очень мельком, порадовался на многие прекрасные проявления чисто русской натуры. Между управляющими, между купцами, между рабочими встречал я много таких особ, которые в любом комитете о нуждах края не ударили бы себя лицом в грязь, а, пожалуй, годились бы и куда-нибудь повыше. Крепкий и здравый смысл, какая-то сановитость, величавость, без всякой, впрочем, немецкой претензии, смешной и глупой, твердость, сознание своего достоинства, смышленость, ясность, находчивость, телесная крепость, сила, приятно поражали меня после впечатлений подмосковной лакейской, трактирной, тщедушной натуры.[103]
Еще не успели кресты пуститься в обратный путь, как уже пьяные показались на всяком шагу. И кто был между ними? Женщины, молодые и старые, мальчишки, седые старики. Отвратительное и вместе с тем грустное зрелище! Сорок кабаков предлагали упоение... во славу праздника. Дешевое вино разливалось потоками, сосуды всех родов, штофы, ковши, шкалики, рюмки красовались батареями на прилавках. Яркие цвета наливок и настоек бросались в глаза. Целовальники с разряженными женами и детьми зазывали посетителей и угощали, и посетители не заставляли себя упрашивать долго. Разливанное море. Сотни чайных палаток, харчевен, кофеен, ресторанов, балаганы с пьяными паяцами и охриплыми комедиантками, качели с объятиями, поцелуями и песнями, коньки с шарманкою, хороводы с наглыми ухватками. Боже мой, Боже мой! Что же это такое? Где прогресс? Где цивилизация? Смягчение нравов? Тихие удовольствия? Благородное веселье? Шум, гам, грубость, дикость? варварство! <...>
Мой ученый друг И. С. Аксаков настаивает в своих искренних, горячих, проникнутых любовию к Отечеству статьях, что народу, обществу, земству надо предоставлять как можно более свободы в их действиях и как можно менее прибегать к опеке правительства. Ну, вот посмотрите на Девиченское гулянье. Я наблюдаю его тридцать лет и говорю вам смело, что предоставленное самому себе, оно делается все хуже и хуже. Если никто не позаботится о том, чтобы оно приняло вид сколько-нибудь поблагообразнее, то оно окончится оргиями и вакханалиями, до которых, впрочем, остается уже недалеко.[104]
То-то и беда, что русские люди не умеют оставаться в границах, а всякий хочет по-своему! Недостаток воспитания!
Письмо к кн. П. А. Вяземскому от 10 мая 1866 г.[105]
...русский ум не немецкий; он может в один час сделать много, а если долго держать его над чем-нибудь, то он утомляется, а немецкий ум выдерживает дольше и т. д.
Из беседы М. П. Погодина с К. Н. Леонтьевым (1874).[106]
Алексей Степанович Хомяков (1804-1860)
Нам стыдно бы было не перегнать Запада. Англичане, французы, немцы не имеют ничего хорошего за собою. Чем дальше они оглядываются, тем хуже и безнравственнее представляется им общество. Наша древность представляет нам пример и начала всего доброго в жизни частной, в судопроизводстве, в отношении людей между собою; но всё это было подавлено, уничтожено отсутствием государственного начала, раздорами внутренними, игом внешних врагов. Западным людям приходится всё прежнее отстранять, как дурное, и всё хорошее в себе создавать; нам довольно воскресить, уяснить старое, привести его в сознание и жизнь. Надежда наша велика на будущее.[107]
...но вы не сказали ничего лестного для Малой России, а она заслуживает особую похвалу. Она имеет то, чего мы не имеем, да и иметь не будем: бо́льшую грацию, бо́льшую склонность к объективности, бо́льшую художественность.
Письмо к К. С. Аксакову от 24 июля 1842 г.[108]
...я часто или почти всякий день ходил на выставку; но я ходил с тем только, чтобы глазеть, любоваться, учиться, говорить с торговцами, радоваться кое-каким успехам и досадовать на излишнюю сметливость русского человека, который очень проворно все перенимает и не берет на себя труда что-либо понять, все очень скоро придумывает и ничего не хочет додумать.[109]
В нас живет желание человеческого сочувствия; в нас беспрестанно говорит теплое участие к судьбе нашей иноземной братии, к ее страданьям, так же как к ее успехам; к ее надеждам, так же как к ее славе. И на это сочувствие, на это дружеское стремление мы никогда не находим ответа: ни разу слова любви и братства, почти ни разу слова правды и беспристрастия. Всегда один отзыв - насмешка и ругательство; всегда одно чувство - смешение страха с презрением. Не того желал бы человек от человека.
(Запись 1845 г.)[110]
Да, по правде (и с позволения Аксакова), неужели наша московская почва не только <не> хороша, но хоть сколько-нибудь сносна? Неужели это не совершенная пустыня в нравственном и даже умственном отношении?
Письмо к Ю. Ф. Самарину от 6 апр. 1846 г.[111]
Мнение Запада о России выражается в целой физиономии его литературы, а не в отдельных и никем не замечаемых явлениях. Оно выражается в громадных успехах всех тех книг, которых единственное содержание есть ругательство над Россией, а единственное достоинство - явно высказанная ненависть к ней; оно выражается в тоне и в отзывах всех европейских журналов, верно отражающих общественное мнение Запада.[112]
Вопросы политические не имеют для меня никакого интереса; одно только важно, это вопросы общественные. Например, у нас правительство самодержавно, это прекрасно; но у нас общество деспотическое: это уж никуда не годится.
Письмо к А. Д. Блудовой от 26 ноября 1848 г.[113]
Кажется, подозрительность и вражда к западной мысли стали проявляться с некоторою силою после Флорентийского собора и латинского насилия в русских областях, тогда подвластных Польше. Развились они вполне вследствие безумной и глубокой ненависти к русским людям, доказанной Швециею и купечеством и баронством прибалтийским; более же всего вследствие вражды и лукавства польских магнатов и латинского духовенства. Мало-помалу народная стихия стала являться исключительною и враждебною ко всему иноземному.[114]
Я уверен, что такие посещения, как ваши, в Чухонскую землю небесполезны. Это нравственное завоевание, которому легче поддаются люди, чем насильственному. Пусть бедный латыш видит, что русский человек, как бы он ни был поставлен высоко, сохраняет те человеческие чувства, которых немец ему не показывал никогда.
Письмо к А. Д. Блудовой в Ревель от 14 июля 1850 г.[115]
...беспристрастная критика должна признать, что земля русская в большей части своего населения приняла более обряд церковный, чем духовную веру и разумное исповедание Церкви.
<...>
В древней Руси просветительное начало не могло преодолеть вещественных препон, противопоставленных ему разъединением, и мысленных преград, противопоставленных невежеством.
Неровно и неодинаково было действие этого начала на различные стихии, составляющие общество. Бо́льшая часть сельских миров приняла христианство без ясного понимания его высокой святости; но их кроткие нравы и семейно-общинный быт, согласуясь с его требованиями, освятились его благодатным влиянием и прониклись его живым духом. Сознание этого проникновения выражают они тем, что не знают иного имени, кроме имени христиане (крестьяне), и, обращаясь к своему собранию, приветствуют его словом: "православный". Под благословением чистого закона развились общежительные добродетели, которым и до сих пор удивляются даже иноземцы, несколько беспристрастные, и которым, может быть, ничего подобного не представляла еще история мира. Благородное смирение, кротость, соединенная с крепостью духа, неистощимое терпение, способность к самопожертвованию, правда на общем суде и глубокое почтение к нему, твердость семейных уз и верность преданию - подают всем народам утешительный пример и великий урок, достойный подражания (если можно подражать тому, что есть последствие целого исторического развития). Но до́лжно также признаться, что вследствие неясного понимания всех требований веры, личные добродетели не развивались в сельских мирах в той степени, в какой развивались добродетели общежительные. Есть, без сомнения, несчастные (хотя и редкие) исключения, испорченные общины, и гораздо менее редкие и в высшей степени прекрасные исключения, высокие личные добродетели в сельском быту; но правило общее остается неоспоримым. Те же самые общины, удаленные от внешней и внутренней борьбы, которая потрясала всю землю русскую, и от всякого вредного влияния, и в то же время просвещаемые светом многочисленных обителей, основанных великими святителями, составляют в некоторых частях Северной Руси, особенно в Вологде, сплошное народонаселение, свободное от раскола, далеко превосходящее по своим нравственным достоинствам лучшие области какой бы то ни было страны на земном шаре.[116]
...но у нас встретить героя, в земле, отличающейся стереотипным бессмыслием взгляда и улыбки и стереотипною пустотою сердца и головы - это удача, которую можно смело назвать милостию Божиею.
Письмо к Н. Д. Свербееву от 28 дек. 1853 г.[117]
Нас бьёт не сила (она у нас есть) и не храбрость (нам ее не искать), нас бьют, и решительно бьют, мысль и ум.
Письмо к А. Н. Попову (осень 1855 г.).[118]
Вследствие особенных обстоятельств исторического развития <...>, права личности были не только оставлены без внимания, но и совершенно принесены в жертву общему строительству. Таков ход нашей истории, как гражданской, так и духовной.[119]
К России
В судах черна неправдой черной
И игом рабства клеймена;
Безбожной лести, лжи тлетворной,
И лени мертвой и позорной,
И всякой мерзости полна!
О, недостойная избранья,
Ты избрана! Скорей омой
Себя водою покаянья,
Да гром двойного наказанья
Не грянет над твоей главой!
<Наша земля> верит высшим началам, она верит человеку и его совести; она не верит и никогда не поверит мудрости человеческих расчетов и человеческих постановлений. От того-то история и представляет такую, по-видимому, неопределенность и часто такое неразумение форм; а в то же время, вследствие той же причины, от начала этой истории постоянно слышатся такие человеческие голоса, выражаются такие глубоко-человеческие мысли и чувства, которых не встречаем в истории других, более блестящих и, по-видимому, более разумных общественных развитий. Для России возможна одна только задача: быть обществом, основанным на самых высших нравственных началах <...>.
Всё, что благородно и возвышенно, всё, что исполнено любви и сочувствия к ближнему, всё, что основывается на самоотречении и самопожертвовании, - всё это заключается в одном слове: Христианство. Для России возможна одна только задача: сделаться самым христианским из человеческих обществ. От этого к мелкому, условному, случайному она была и будет всегда равнодушною: годно оно - она примет; не годно - она поболит да перебудет, а все-таки к цели пойдет. Эта цель ею сознана и высказана сначала; она высказывалась всегда, даже в самые дикие эпохи ее исторических смут. Если когда-нибудь позже и переставали ее выражать, внутренний дух народа никогда не переставал ее сознавать. Отчего дана нам такая задача? Может быть, отчасти, вследствие особого характера нашего племени; но, без сомнения, от того, что нам, по милости Божией, дано было Христианство во всей его чистоте, в его братолюбивой сущности.[120]
Александр Васильевич Никитенко (1804-1877)
1 января 1829 г.
Удивительно, как наши женщины низкого сословия преданы пьянству. Весь дом, в котором я квартирую, не исключая и моей хозяйки, наполнен сими грубыми творениями, которые не упускают случая предаться самому бесшабашному разгулу. Ссоры и форменные побоища обыкновенно заключают их беседы, и одна угроза квартального заставить их мести улицы усмиряет этих жалких детей невежества.[121]
13 февраля 1829 г.
...дай только нашей публике заметить, что ты хочешь говорить с ней о чем-нибудь полезном и серьезном, то увидишь перед собой одно пустое пространство.[122]
25 сентября 1830 г.
Холера уже в Москве. Это известно официально. <...> Итак, мы не на шутку готовимся принять сию ужасную гостью. В церквах молятся о спасении земли русской; простой народ, однако, охотнее посещает кабаки, чем храмы Господни; он один не унывает, тогда как в высших слоях общества царствует скорбь.[123]
30 декабря 1830 г.
Истекший год вообще принес мало утешительного для просвещения в России. Над ним тяготел унылый дух притеснения. Многие сочинения в прозе и стихах запрещались по самым ничтожным причинам, можно сказать, даже без всяких причин, под влиянием овладевшей цензорами паники... Цензурный устав совсем ниспровержен. Нам пришлось удостовериться в горькой истине, что на земле русской нет и тени законности. Умы более и более развращаются, видя, как нарушаются законы теми самыми, которые их составляют, как быстро одни законы сменяются другими и т. д. В образованной части общества все сильнее возникает дух противодействия, который тем хуже, чем он сокровеннее: это червь, подтачивающий дерево.[124]
21 марта 1832 г.
Недавно выслушал я прелюбопытную лекцию опытной психологии - у квартального надзирателя. Он пришел в канцелярию по какому-то делу. Я начал с ним разговор о предметах его звания. По его словам, величайший разврат царствует в классе низших чиновников, мещан и купцов, которые позажиточнее. Мой квартальный наблюдатель полагает этому две причины: необразованность и жажду роскоши. Каков! Не прав ли он? Молодая женщина, говорит он, спокойно продает себя за новую шляпку, платье или другое более или менее ценное украшение. Муж ее, с своей стороны, несет куда не следует свои деньги и здоровье. Опытные старухи стерегут молоденьких невинных девушек, увлекают их и бросают в объятия тому, кто даст за них дороже.[125]
20 апреля 1832 г.
По сердцу и чувству мы, русские, богаче всех других европейских народов. Но по твердости духа мы ниже их: вот почему так много несообразности в наших страстях и понятиях.[126]
15 февраля 1834 г.
Русь - покорная раба, до полусмерти забитая татарами и своими князьями, потонувшая в фатализме христианства, дух коего был подавлен буквою.[127]
15 апреля 1834 г.
Нравственное бесчиние, цинизм обуял души до того, что о благородном, о великом говорят с насмешкою даже в книгах. Сословие людей, сильных умом, литераторов, наиболее погрязло в этом цинизме. Они в своих произведениях восхваляют чистую красоту, а сами исполнены нравственного безобразия. Они говорят об идеях, а сами живут без всякого сознания высших потребностей духа, выставляют в жизни своей самые позорные стороны житейских страстей.
Может быть, и всегда так было, но от иных причин. Причина нынешнего нравственного падения у нас, по моему мнению, в политическом ходе вещей. Настоящее поколение людей мыслящих не было таково, когда, исполненное свежей юношеской силы, оно впервые вступало на поприще умственной деятельности. Оно не было проникнуто глубоким безверием, не относилось так цинично ко всему благому и прекрасному. Но прежнее <правительство> объявило себя врагом всякого умственного развития, всякой свободной деятельности духа. Не уничтожая ни наук, ни ученой администрации, оно, однако, до того затруднило нас цензурою, частными преследованиями и общим направлением к жизни, чуждой всякого нравственного самопознания, что мы вдруг увидели себя в глубине души как бы запертыми со всех сторон, отторженными от той почвы, где духовные силы развиваются и совершенствуются.
Сначала мы судорожно рвались на свет. Но когда увидели, что с нами не шутят; что от нас требуют безмолвия и бездействия; что талант и ум осуждены в нас цепенеть и гноиться на дне души, обратившейся для них в тюрьму; что всякая светлая мысль является преступлением против общественного порядка, - когда, одним словом, нам объявили, что люди образованные считаются в нашем обществе париями; что оно приемлет в свои недра одну бездушную покорность, а солдатская дисциплина признается единственным началом, на основании которого позволено действовать, - тогда все юное поколение вдруг нравственно оскудело. Все его высокие чувства, все идеи, согревавшие его сердце, воодушевлявшие его к добру, к истине, сделались мечтами без всякого практического значения - а мечтать людям умным смешно. Все было приготовлено, настроено и устроено к нравственному преуспеянию - и вдруг этот склад жизни и деятельности оказался несвоевременным, негодным; его пришлось ломать и на развалинах строить канцелярские камеры и солдатские будки.[128]
21 июня 1834 г.
Русских везде в Германии, не исключая и Берлина, ненавидят. Знаменитый Крейцер сам сказал Калмыкову после взятия Варшавы, что отныне питает к нам решительную ненависть. Одна дама пришла в страшное раздражение, когда наш бедный студент раз как-то вздумал защищать своих соотечественников. "Это враги свободы, - кричала она, - это гнусные рабы!"[129]
31 июля 1834 г.
Город[130] разделяется на две части: немецкую и русскую. Торговля в руках иностранцев <...>.
Немецкая часть города отличается опрятностью и миловидностью домиков. Русские купцы живут в грязи и торгуют, как плуты. Пьянство в большом ходу. Губернатор жаловался, что у него нет ни одного чиновника, который не был бы вор или пьяница. Он должен наблюдать за ними, как за испорченными детьми. Чтобы они по возможности меньше пили, он старается их держать больше при себе, часто заставляет с собою завтракать и обедать. Кто не явился по приглашению, за тем уже приходится посылать дрожки, чтобы привезти хоть пьяного. Надо сначала его отрезвлять, а затем уже поручать ему дело. В случаях сватовства родственники невесты, наводя справки о женихе, уже не спрашивают, трезвый ли он человек, а спрашивают: "Каков он во хмелю?" - ибо первое почти немыслимо. Большинство и чиновников, и других городских обывателей коснеют в невежестве.[131]
15 июня 1835 г.
Возвратились из-за границы студенты профессорского института. У меня были уже: Печерин, <М. С.> Куторга-младший, <А. И.> Чивилев. Калмыков приехал прежде. Они отвыкли от России и тяготятся мыслью, что должны навсегда прозябать в этом царстве рабства. Особенно мрачен Печерин. Он долго жил в Риме, в Неаполе, видел бо́льшую часть Европы и теперь опять заброшен судьбою в Азию. По словам их, ненависть к русским за границею повсеместная и вопиющая. Часто им приходилось скрывать, что они русские, чтобы встретить взгляд и ласковое слово иностранца. Нас считают гуннами, грозящими Европе новым варварством. Профессора провозглашают это с кафедр, стараясь возбудить в слушателях опасения против нашего могущества.[132]
15 января 1841 г.
Печальное зрелище представляет наше современное общество: в нем ни великодушных стремлений, ни правосудия, ни простоты, ни чести в нравах, словом - ничего, свидетельствующего о здравом, естественном и энергическом развитии нравственных сил. Мелкие души истощаются в мелких сплетнях общественного хаоса. <...> Ум и плутовство - синонимы. Слова "честный человек" означают у нас простака, близкого к глупцу, то же, что и добрый человек. Общественный разврат так велик, что понятия о чести, о справедливости считаются или слабодушием, или признаками романтической восторженности. И понятно, ведь с ними не соединяется ничего существенного, - это пустые, книжные слова. Образованность наша - одно лицемерие. Учимся мы без любви к науке, без сознания достоинства и необходимости истины. Да и в самом деле, зачем заботиться о приобретении познаний в школе, когда наша жизнь и общество в противоборстве со всеми великими идеями и истинами, когда всякое покушение осуществить какую-нибудь мысль о справедливости, о добре, о пользе общей клеймится и преследуется как преступление?[133]
28 октября 1841 г.
Для нас, в России, еще не настал период нравственных потребностей. Общественное устройство подавляет всякое развитие нравственных сил, и горе тому, кто поставлен в необходимость действовать в этом направлении. Это самое тяжелое положение, потому что ложное. Не того нам надо. Быть солдатом или человеком - вот наше единственное назначение.[134]
22 января 1842 г.
Наше высшее сословие не имеет никаких нравственных опор и, естественно, должно падать с развитием образования в среднем и низшем классах. Но не само ли высшее сословие в том виновато? Оно вовсе не заботится о приобретении морального перевеса, - ведь кто, например, учится в университетах? Плебеи, а аристократы только "проходят курс" для аттестата. Мне памятен Пажеский корпус, из которого я, несмотря на ласки начальства, ушел, потому что не видел в аристократическом юношестве ни малейшего сочувствия ни к науке, ни к ее представителям.[135]
9 февраля 1843 г.
Перовский составил себе прекрасную репутацию в публике тем, что смотрит строго за весами, за мерами, за тем, чтобы русские купцы не мошенничали, без чего они, впрочем, как без воздуха, не могут жить.[136]
25 мая 1843 г.
Важную роль в жизни играют государственное воровство и так называемые злоупотребления: это наша оппозиция, наш протест против неограниченного самовластия. Власть думает, что для нее нет невозможного, что ее воля нигде не встречает сопротивления; между тем, ни одно ее предписание не исполняется так, как она хочет. Исполнители притворяются в раболепной готовности все сделать, что от них потребуют, а на самом деле ничего не делают так, как от них требуют.[137]
15 ноября 1843 г.
О рабская Византия! Ты сообщила нам религию невольников! Проклятие на тебя! В самом деле, все, что есть самого великого в христианстве, тонет в этом позолоченном хламе форм, которые деспоты придумали, чтобы самой молитве преградить путь к Богу. Везде они - и они! Нет народа, нет идеи, всеобщего равенства! Иерархия подавляющая, пышность ослепительная, чтобы отвести глаза, отуманить умы, - всё, кроме христианской простоты и человечности.[138]
21 октября 1845 г.
Я начинаю думать, что 12-й год не существовал действительно, что это - мечта или вымысел. Он не оставил никаких следов в нашем народном духе, не заронил в нас ни капли гордости, самосознания, уважения к самим себе, не дал нам никаких общественных благ, плодов мира и тишины. Страшный гнет, безмолвное раболепство - вот что Россия пожала на этой кровавой ниве, на которой другие народы обрели богатства прав и самосознания. Что же это такое? Действовал ли, в самом деле, народ в 12-м году? Так ли мы знаем события! Не фальшь ли все, что говорят о народном восстании и патриотизме? Не ложь ли это, столь привычная нашему холопскому духу? Нас бичуют, как во времена Бирона; нас трактуют как бессмысленных скотов. Или наш народ, в самом деле, никогда ничего не делал, а за него всегда делала власть и лица? Неужели он всем обязан только тому, что всегда повиновался - этой гнусной способности рабов. Ужас, ужас, ужас!..[139]
24 декабря 1848 г.
Если наука не может существовать без некоторой доли независимости ума и самоуважения, так убьем науку, - вот основная мысль комплота обскурантов, которые теперь так усилились, что думают навсегда уничтожить дело Петра. <...> Впрочем, на обществе Сандвичевых островов можно выводить какие угодно узоры: оно всему подчинится. Оно всякой силе готово сказать: "Идите княжить над нами".[140]
7 января 1849 г.
В городе невероятные слухи о закрытии университета. <...>
Увидим, как произойдет это любопытное событие! В России много происходило и происходит такого, чего нет, не было и не будет нигде на свете. Почему же не быть и этому?[141]
12 февраля 1849 г.
В обществе нет точки опоры; все бродят, как шалые или пьяные. Одни воры и мошенники бодры и трезвы. Одни они сохраняют присутствие духа и видят ясно цель своей жизни - в стяжании. Злоупотребления повсюду выступают открыто и нагло, даже не боясь наказания, которое случайно падает из сильной руки, а не из недр закона. Безнравственность быстро распространяется и, как холера, поражает даже души простые и не лишенные чувства чести, но не находящие безопасности в честных убеждениях и поступках. Наш попечитель, Мусин-Пушкин, сделан сенатором. На днях он мне говорил, что, читая сенатские записки, он приходит в ужас от беспорядков и злоупотреблений, свирепствующих в гражданских и уголовных делах. Он еще новичок в этой сфере, и потому его поражает эта гнилая атмосфера.[142]
28 марта 1850 г.
Общество быстро погружается в варварство: спасай, кто может, свою душу![143]
28 октября 1854 г.
Безалаберность - вот девиз нашего общества, а ложь его кумир. Оно лжет ежеминутно мыслью и делом, сознательно и бессознательно.[144]
7 апреля 1855 г.
Вражда к немцам сделалась у нас болезнию многих. Конечно, хорошо, и следует стоять за своих - но чем стоять? Делом, способностями, трудами и добросовестностью, а не одним криком, что мы, дескать, русские! Немцы первенствуют у нас во многих специальных случаях оттого, что они трудолюбивее, а главное - дружно стремятся к достижению общей цели. В этом залог их успеха. А мы, во-первых, стараемся сделать все как-нибудь, по-"казенному", чтобы начальство было нами довольно и дало нам награду. Во-вторых, где трое или четверо собралось наших во имя какой-нибудь идеи или для общего дела, там непременно ожидайте, что на другой или на третий день они перессорятся да нагадят друг другу и разбредутся. Одно спасение во вмешательстве начальства.
<...> Конечно, между нашими есть много людей со способностями, но им не дана способность хорошо употреблять свои способности.[145]
20 апреля 1855 г.
Наша гражданственность еще не сложилась, потому что у нас нет главного, без чего бывает сожитие, но не гражданственность, а именно: духа общественности, законности и честности, обеспечивающих прочность взаимных отношений и договоров. У нас мало нравственности, потому что мы не истребили в себе многих пороков, искажающих нашу народность, и не развили многих добродетелей, ей присущих.[146]
15 сентября 1855 г.
Наше общество одарено способностью все делать легко, но оно не выказывает способности делать что-нибудь как следует и как до́лжно. Его девиз: как-нибудь.[147]
16 октября 1855 г.
Русский ум удивительно склонен довольствоваться словами вместо дел - начинать и оканчивать одними хорошими намерениями, которыми, как говорится, вымощен ад.[148]
29 февраля 1856 г.
Воровство, поверхностность, ложь и неуважение законности - вот наши главные общественные раны.[149]
9 октября 1856 г.
Плетнев пишет из Парижа, что его всего больше поражает во французах единство национального чувства. Причину тому он полагает в их вере в свое национальное превосходство. "Отчего у нас, - спрашивает он, - нет таких великих результатов народности, как у них?" - и отвечает: "От недостатка веры в наши моральные качества!" А я думаю - от неразвитости самих моральных качеств у нас. Способностей у нас много, но, увы, не меньше и безнравственности.[150]
10 июля 1858 г.
Вообще в провинции видишь и слышишь мало утешительного. Плутни, злоупотребления в делах правосудия и администрации здесь еще в полной силе. В простом народе особенно неприятно поражает повальное пьянство.[151]
25 августа 1858 г.
Никто в России не выносит своего величия. Это грустно, но несомненно.[152]
30 ноября 1858 г.
"Всякий народ, - говорит Лютер, - имеет своего дьявола". Дьявол русского народа есть разногласие во всем, что касается общественных интересов, страсть все относить к себе, мерить собою. Это и мелкое самолюбие, кажется, общий порок славянских племен: оно-то и мешает развитию у нас духа ассоциации. Мы стоим на том, что лучше повиноваться чужому произволу, чем уступить в чем-либо своему собрату.[153]
9 марта 1859 г.
Шли рассуждения (в Комитете по делам книгопечатания) об обществах трезвости, которые быстро распространяются в Империи, чем правительство поставлено в большое затруднение. С одной стороны, угрожает подрыв откупу, а с этим вместе значительные убытки для казны, а с другой - нельзя же правительству препятствовать благородному порыву народа не пьянствовать. Муханов требовал напечатать статью не в осуждение трезвости, а в осуждение незаконного действия крестьян, определивших сечь и штрафовать пьющих.[154]
3 мая 1861 г.
Однако добродушный русский народ, который, по словам Погодина, встретил свободу с умилением сердца, кротко и благодарно, начинает в разных местах проявлять свое вековое невежество и грубое непонимание закона и права. Вчера опять тамбовский помещик рассказывал мне, что у него в имении тоже были сцены неповиновения властям: "Не хотим работать, и дай нам земли, сколько хотим". Опять принуждены были призвать солдат для растолкования им, что работать до́лжно и что земля не вся их. В другом имении крестьяне бросились с топорами в барский лес и еще до раздела весь вырубили.[155]
19 ноября 1861 г.
Но все это невольно надламывает во мне веру в нашу национальную способность самим устраивать свою судьбу. Невольно приходит на ум, что русский народ в самом существе своем носит невозможность самообладания, невозможность нравственной и политической самозиждительности. Не общее ли это на всех славянах проклятие? Спаси, Боже![156]
6 января 1862 г.
В России бездна способностей, но людей, приспособленных к делу, очень мало. Отчего это?[157]
4 ноября 1862 г.
Наклонность к ничегонеделанию вместе с праздным, безрезультатным разгулом мысли и фантазии, кажется, лежит в натуре нашей. Удивительнее всего, что эти стремления к пустоте, прикрываемые вычурным умозрением или умничаньем, мы готовы вменить себе в достоинство и восхищаться этим, как истинно самородною чертою нашей широкой цельной натуры. В самом деле, великая, широкая натура! Англичанин что-нибудь сделал и делает, француз что-нибудь сделает и делает, немец тоже, а мы создаем свою историю из ничегонеделания или преследуем такие отчаянные фантастические задачи делания, что делание по ним опять-таки превращается в ничего.[158]
21 января 1863 г.
Русский человек не выносит трех вещей: труда, порядка и своего величия.[159]
14 ноября 1863 г.
Сверху собачья старость и разврат, снизу - грубое и глубокое невежество. Мудрено ли, что Европа считает нас варварами?[160]
2 декабря 1863 г.
В уме у нас нет недостатка, но величайший недостаток в характере и честности.[161]
5 декабря 1863 г.
Надобно очень любить Россию, чтобы не чувствовать отвращения ко всей безалаберности нашей администрации, умственному и нравственному разврату так называемого образованного общества, глубокому невежеству и дикости масс и вообще отсутствию всякого понятия законности и честности во всем народе. По глубокому сознанию моему могу сказать, что я люблю отечество и сколько мог служил ему честно. Но как часто моей любви приходится бежать под защиту великодушия от тысячи бесчестных или бестолковых явлений нашей общественности. Сколько раз эта любовь была оскорблена самыми недостойными поступками моих соотчичей, а более всего их грубейшим нарушением правил самой обыкновенной общественной честности. Довериться в чем бы то ни было своему соотечественнику в большом деле или малом - значит непременно остаться в дураках. Когда и как мы выйдем из этого?[162]
23 декабря 1863 г.
К чему приведет нас эта страшная деморализация сверху до самого низу? Внизу, конечно, меньше ее, но тут глубина невежества, совершенно варварское состояние, равняющее нас чуть не с краснокожими, и полнейшее отсутствие всяких понятий о долге, справедливости и законе - особенно о законе.[163]
6 января 1864 г.
Воровство денное и но́чное в огромных размерах, каждый день и каждую ночь разбой, пьянство, небывалое даже в России, так что пьяные толпами скитаются по улицам <в Петербурге. - Д. С.>, валяются и дохнут как скоты, где попало. Между опивающимися есть мальчики пятнадцати лет, а сегодня извозчик мне говорил, что он видел четырехлетнего ребенка.[164]
21 января 1864 г.
Удивительно, как мы, русские люди, равнодушны ко всякому общественному делу и как нас нужно принуждать что-нибудь делать.[165]
16 апреля 1864 г.
Русский народ не знал доселе ни религии, ни нравственности, ни знания, как те, которые вбивали в него насильственно и механически. Мудрено ли, что к нему ничего из этих благодатей не пристало, ничего не вошло внутрь, не сделалось моральною силою и побуждением души. Он нравственен, религиозен по внешности, по обряду, по преданию, без малейшей внутренней уверенности и сознания. Знание ему тоже навязывается извне посредством или угроз, или поощрений. Не следует ли, наконец, обращаться прямо и просто к его здравому смыслу, к его человечественным инстинктам, к его замечательным дарованиям, особенно к его нуждам, чтобы мало-помалу пробуждать в нем стремление к знанию и благородные нравственные и религиозные наклонности?[166]
28 мая 1864 г.
Вот в чем русская женщина заслуживает порицания. Суетность и страсть к разным нарядам, не к изяществу - доходит у нее до нелепости.[167]
25 июля 1864 г.
Удивительный этот русский народ! Ума не приложишь к нему. Ведь вот, например, теперь заворовался, запил, заплутовался так, что ей-богу, серьезно говоря, тяжело с ним жить. А между тем чувствуешь, что в нем есть что-то такое, которое так и тянет к нему, что-то до того доброе, умное, обаятельное, что никакой немец, никакой француз и даже англичанин не могут с ним сравняться. Вот и бьешься с ним, как рыба об лед. Беспрестанно он бесит тебя своими гадостями в кабаках, на улицах, на рынках, в мастерских; то в самые мрачные минуты вырывает у вас улыбку веселья своим простодушным, беззлобным и беззаботным пренебрежением всех житейских невзгод и трудностей; то трогает вас до слез какою-нибудь истинно великодушною геройскою выходкою, вовсе не кокетничая ею и не понимая даже смысла ее. Черт знает, что это такое![168]
1 августа 1864 г.
Наше время отличается, между прочим, страшными неурядицами всякого рода. Вот, например, в Петербурге полиция потеряла всякое значение, и всевозможные бесчинства ежедневно и безнаказанно совершаются на глазах у всех. Пьянство дошло до неслыханного безобразия. Нет номера "Полицейских ведомостей", в котором бы не было объявлено о нескольких несчастных и даже смертных случаях от пьянства. А сколько не объявленных! Было несколько случаев смерти от пьянства детей четырнадцати и пятнадцати лет.[169]
27 августа 1864 г.
Когда россиянин говорит о честности, то это все равно, как бы глухой говорил о музыке.[170]
15 октября 1864 г.
Русский человек в настоящий момент не знает ни права, ни закона. Вся мораль его основана на случайном чувстве добродушия, которое, не будучи ни развито, ни утверждено ни на каком сознательном начале, иногда действует, а иногда заглушается другими, более дикими, инстинктами. Единственною уздою его до сих пор был страх. Теперь страх этот снят с его души. Слабость существующей еще над ним правительственной опеки такова, что он опеку эту в грош не ставит. Безнаказанность при полном отсутствии нравственных устоев подстрекает его к подвигам, которые он считает простым молодечеством, а не редко и корысть руководит им... Безнаказанность и "дешевка" - вот где семя этой деморализации, которая свирепствует в нашем народе и превращает его в зверя, несмотря на его прекрасные способности и многие хорошие свойства.[171]
19 декабря 1864 г.
Из рассказов Безобразова и Мельникова о народе и о провинциальном обществе и вообще о том, что называют массами, можно вывести довольно прискорбные заключения о русском народе, по крайней мере в настоящий момент его существования. Это какой-то омут, в котором кипят и бурлят волны сил без всякого направления и результата. Ну это, положим, может еще перебродить. Но вот что самое безотрадное: русский ум горячо на все кидается, но едва успев коснуться поверхности предмета, уже начинает им скучать и бросаться на другой, на третий и т. д., пока от усталости или от недостатка интереса, поддерживаемого только серьезным пониманием и участием к вещам, не впадает в апатию до новой вспышки. Ведь это очень печальная национальная черта. Если она действительно нам присуща, так что же прочного можем мы создать?[172]
10 сентября 1865 г.
Напрасно наши ультрарусофилы так восстают против Запада. Народы Запада много страдали, и страдали потому, что действовали. Мы страдали пассивно, зато ничего и не сделали. Народ погружен в глубокое варварство, интеллигенция развращена и испорчена, правительство бессильно для всякого добра.[173]
13 ноября 1865 г.
Беда, если это демократизирующее начало, которое так пылко проповедуется у нас мальчиками-писунами, успеет разнуздать народ, еще полудикий, пьяный, лишенный нравственного и религиозного образования.[174]
21 января 1866 г.
Вечером, между прочим, был у меня Б-в <...> Он рассказывал много любопытного из истории восстания и о <М. Н.> Муравьеве <...> Он был свидетелем нескольких военных действий и получил высокое понятие о нашем солдате, о его несокрушимой храбрости, чуждой всякой хвастливости, и о его добродушии. Казаков Б-в не хвалит. По его словам, они воры.[175]
12 ноября 1866 г.
Удивительно странен наш русский ум! Он с чрезвычайною легкостью усваивает себе летучие идеи времени и часто умеет высказывать их так ловко, с видом такого убеждения, как будто они были его собственными. Эта восприимчивость, соединенная с большою живостью его натуры, мешает ему углубиться в то, что он сгоряча принимает за непреложную истину, мешает ему быть самостоятельным и твердым. В нем всё как-то легко, ненадежно, непрочно; чувствуешь, что то, что он сегодня принимает и отстаивает с жаром, скоро перестанет занимать его, что оно не пустило в его сознание глубоких корней, и что он так же скоро охладеет к принятому, как скоро привязался к нему.[176]
24 апреля 1867 г.
Нет ничего безобразнее русской администрации. Характеристика ее в двух словах: воровство и произвол.[177]
15 июня 1867 г.
Прокурор, между прочим, говорил мне, что когда ездил с ассизами[178] по уездам, он удивлен был здравомыслием и беспристрастием присяжных из крестьян.[179]
30 сентября 1867 г.
К старым порокам, наследованным нами от времен татарщины, мы присоединяем новые, которые прививает людям современная цивилизация. И что из этого выйдет, единому Богу известно. О, если бы как-нибудь нам удалось добыть хоть немножко добродетелей, годных и для домашнего обихода и для дел внешних! Увы, мы страдаем не одним расстройством финансов - мы страдаем безнравственностью, что в миллион раз хуже всякого безденежья.[180]
11 декабря 1867 г.
Иные народы развратились, когда сделались образованными, мы же ухитрились погрузиться в омут разврата, находясь почти в варварском состоянии.[181]
29 сентября 1868 г.
Не одною полициею и штыками снискивается право господства, но добрыми нравами и умственным развитием. А каковы наши нравы? Воровство, мошенничество, пьянство - чуть не повальные у нас пороки. Общество наше деморализовано; наука наша слаба; мы до сих пор живем чужим умом. Своего мы мало привили к науке - разве нигилизм.[182]
27 декабря 1868 г.
Но я боюсь за Россию в одном отношении. Есть на ее теле одна смердящая, опасная рана вроде злококачественного карбункула - это почти повальная деморализация. Массы лишены понятия о честности и долге. Особенно этого рода нравственный недуг свирепствует между людьми так называемыми бывалыми, в сословии промышленников. Есть две точки опоры, на которых держится нравственная деятельность народа - идея чести и религия. О первой пока нечего у нас говорить: она может развиться только со временем, вместе с другими плодами, которые нам сулит эмансипация. Религия... Народ наш не получает религиозного образования. Существует еще третья точка опоры, на которой у нас и держалось всё, - страх, но эта пружина за последнее время сильно заржавела и ослабела; пора заменить ее новою, более целесообразною. Надо подумать, и как можно скорее позаботиться о нравственно-религиозном образовании народа. Разумеется, к этому должно быть призвано духовенство. Но увы! Духовенство наше само лишено образования и того духа деятельности, которым совершаются хорошие, общественные дела.[183]
25 февраля 1869 г.
Внизу пьянство и грубое невежество, в середине неурядица и брожение умов, в верхнем слое отсутствие способностей, патриотизма и характеров. Право, иногда готов отчаяться в будущности России - но не отчаиваешься.[184]
19 мая 1869 г.
А отечество? Я люблю его, и как горячо люблю, хотя рассудок мой изобличает в нем, с одной стороны, глубокое варварство, а с другой, пожалуй, цивилизацию, но какую шаткую, фальшивую, чисто показную.
Ложь нас съедает.[185]
12 июня 1869 г.
Вот в нескольких словах характеристика России: массы народные - это полудикость, интеллигенция - это полуобразованность.[186]
20 ноября 1869 г.
Начинать многое и ничего не кончать - это одно из свойств нашей русской натуры.[187]
24 мая 1870 г.
Странное и нелепое положение общества: живешь, точно в каком-то омуте, в котором ни на что опереться нельзя: на каждом шагу вас встречают обман и мошенничество. Таковы наши нравы. Я уже года два, как отказался иметь в доме слугу мужчину. Можно сказать, что между мужскою прислугою почти повально свирепствуют пьянство и воровство. Между женщинами по крайней мере не так сильно развито пьянство. Все это сильно осложняет и отравляет домашний быт.[188]
16 августа 1870 г.
Немец глубокомыслен с ног до головы; мы легкомысленны и более остроумны, чем глубоки. Немец устойчив и постоянен; мы шатки и неспособны к выдержке. Немец - раб труда, как вол; мы народ веселый и разгульный, но способны в один день поработать больше, чем кто другой в месяц. Оттого, говорят, и работа наша непрочна - правда, но мы о том не тужим и готовы не плакать над развалинами своих зданий, а скорее смеяться над тем, что долго себя мучили работою. Немец - эгоист до мозга своих костей; русский добродушен и доступен всяким человеческим впечатлениям. От немца не ждите великодушия, самоотвержения, забвения обид; русский, подравшись со своим врагом, побратается с ним, даст ему и хлеба и денег, словом, забудет, что у него морда была в крови от кулака его противника.[189]
23 апреля 1871 г.
Наклонность к розни едва ли не лежит в основе русского духа, на этом и покоится незыблемо самодержавие.[190]
8 марта 1872 г.
Россия страдает совсем не теми недугами, как Западная Европа, и потому к нам вовсе не идут те теории об изменении существующего порядка, какие проповедуются там. У нас две глубокие раны, требующие врачевания: невежество народа и дурная администрация.[191]
5 июня 1872 г.
Униженные в течение последнего времени отовсюду извне, развращенные до мозга костей внутри, где взять нам чувство своего национального достоинства?[192]
20 июня 1872 г.
Общество, которого не могли пробудить ни крестьянское освобождение, ни земские учреждения, ни судебная реформа, стоит того, чтобы им управляли посредством насилия.[193]
25 июня 1872 г.
Да, Россия одно, а общественность наша - иное. Конечно, и дым отечества нам сладок, однако не этот отвратительный смрад от повсеместной испорченности нравов.[194]
4 июля 1872 г.
Общество, которое само ничего разумного и честного не хочет делать, не заслуживает, чтобы с ним поступали честно и разумно![195]
8 июля 1872 г.
Множество неудобств бывает следствием всяких реформ общественных, и жаловаться на них было бы несправедливо и малодушно. Но бесчестность, отсутствие всяких понятий о законности и долге, обманы при всяких сделках, одним словом, попирание общественной честности - вот что крайне дурно и невыносимо в нынешнем состоянии нашего общества. Это уже не от реформ, а от того, что составляет нравы наши. Поэтому и реформы служат не столько основанием добра, сколько поводом ко злу. И так как подобное состояние нравов есть наследие веков, то надобны силы, чтобы переменить их к лучшему.[196]
8 октября 1872 г.
Мы от предков наших унаследовали значительную долю рабского страха перед властями. Ведь не могли же без последствий пройти по истории ни Петр Великий со своими благими видами, но и со своим кнутобойством и застенками, ни Бирон, ни милосердная Елизавета с резаньем языков и битьем кнутом своих придворных дам, ни бешеный Павел, ни верховный визирь Аракчеев. Клеймо, наложенное ими на наши нравы и дух, долго не изгладится.[197]
8 ноября 1872 г.
А нравственно что такое наша общественность? Полнейшая развращенность умов и сердец, стремление к материальным интересам. Общество наше не выработало в себе тех великих идей, которые служат опорою лучшего порядка вещей. Как же можно его уважать?[198]
1 января 1873 г.
Наша современная общественность не обещает ровно ничего, что бы превышало пошлость настоящего. Эта пошлость так въелась в наши нравы, что они неспособны возвыситься ни до чего, из чего образуется мощь умственная и нравственная. Самая резкая и выдающаяся сторона общественности нашей, отмеченная особенною жизненностью, это страсть к прибытку, к добыванию денег, растворенная всякого рода плутовствами и безобразнейшими надувательствами друг друга и казны. Тут является даже иногда предприимчивость, но предприимчивость бесчестности. Если же кое-где мелькнет честность, то без предприимчивости. Во всем прочем господствует или совершенная апатия или вспыхивают такие стремления, такие тенденции, от которых ничего, кроме дыма, не остается.[199]
24 января 1873 г.
...народ наш, при своей полудикости, способен производить Пугачевых и Разиных, а не граждан, которые были бы в состоянии участвовать в решении высших общественных задач.[200]
22 марта 1873 г.
Что мы можем принести в дар Европе? Кабаки, деспотизм, чиновничий произвол и великое расположение к воровству.[201]
18 июня 1873 г.
Конечно, несправедливо упрекать русский народ в том, что он ознаменовывает некоторую долю предоставленной ему свободы разными пороками - пьянством, воровством, мошенническими замашками и проч. Но это не оттого, что ему дана некоторая свобода, а оттого, что ему долго не доставало ее.[202]
16 июля 1873 г.
Где у нас залоги нравственного и общественного величия? Мы лишены единства общественного духа. "Мы едим друг друга и от того сыты бываем", - сказал человек, который тоже ел других, пока сам не был ими съеден. Нравственность наша скверная: она не поддержана ни сознанием человеческого достоинства, ни религиозными высшими истинами.[203]
2 августа 1873 г.
Прочел доклад валуевской комиссии о состоянии наших крестьян. <...>
Доклад говорит: состояние крестьян вообще улучшается со времени освобождения их. Однако быт их очень неудовлетворителен, по крайней мере, в большей части Империи. Главные причины: крайнее невежество их и деморализация, вследствие чего обширные размеры пьянства <...>.[204]
14 сентября 1873 г.
Исторически великое значение народа определяется не обширностью территории и не обилием народонаселения, а принципами и стойкостью в их осуществлении. России пока недостает ни того, ни другого.[205]
20 сентября 1873 г.
У нас нет ни патриотизма, ни общественного духа. Он возникает из народа, а у нас народ - стадо, погоняемое и подчас угнетаемое, а главное, не достигшее сознания долга, законности и нравственного достоинства. Слов и учреждений, заимствованных из общечеловеческой цивилизации, у нас найдется довольно, но это слова без содержания, и учреждения, носящие на себе только личину европеизма. Тут нет и тени свободного проявления мысли, свободного начинания в пользу общую, одна внешность, ложь.
Нелепо и смешно возмущаться этим. Такой порядок вещей есть порядок, как и всякий другой; в нем так же можно жить и умирать, как и везде.[206]
4 декабря 1874 г.
Россия похожа на мальчика, который рос в сквернейшей школе истории, где его били не на живот, а на смерть. Потом он очутился в другой, менее тяжелой школе, где его начали меньше бить. Вот он зашалился - теперь к нему приставляют для исправления гувернеров в лице администрации. Но беда в том, что сами гувернеры большею частью люди прескверные, и толку выходит мало. Мальчик выходит лжецом, мотом, и трудно полагать, чтобы из него вышло что-нибудь хорошее.
Величайшая насущная надобность для нас состоит в нравственности. Но где ее взять? В религии? Но к ней чувствуется величайшее охлаждение, да она и заключается в одной обрядности и ничего не дает сердцу. В литературе и науке? Но они проповедуют лишь пошлый реализм, или надутое педантство и отвращение к идеалу.[207]
1 января 1875 г.
Все ложь, все ложь, все ложь в любезном моем отечестве. У нас есть хорошая восточная православная религия. Но в массе народа господствует грубое суеверие; в высших классах или полный индифферентизм, или неверие под маскою новых идей или научного высокомерия. У нас есть законы; но кто их исполняет из тех, кому выгодно неисполнение их, или кто поставлен блюсти за их исполнением? У нас есть наука; но кого она серьезно занимает и кого она настолько возвышает нравственно, чтобы он не был готов пожертвовать ею для так называемых существенных, материальных целей? <...>
В одном нет лжи - что мы составляем государство сильное, способное сделать отпор какому угодно внешнему врагу, который бы дерзнул на нас напасть.
Но есть еще одно, в чем мы не лжем: это состояние наших нравов. Тут мы не обещаем ничего, а прямо заявляем, что у нас нет общественного духа ни на йоту, тут открыто и нелицемерно мы воруем, пьянствуем, мошенничаем взапуски друг перед другом.[208]
20 января 1875 г.
Мужик русский - почти совершенный дикарь. Он груб, невежествен, лишен понятия о праве и законе, религия у него состоит в кивании головою и отмахивании направо и налево руками; он пьяница и вор, но он не в пример лучше так называемого образованного, интеллигентного русского человека. Мужик искренен, он не старается казаться тем, что он не есть; он не лжет ни на себя, ни на других, ни на вещи. Но человек образованного круга фальшив с головы до ног, он плут по убеждению, что "умный человек не может быть не плутом", суетен, либерален на словах и низок, раболепен на деле, готов на всякие низости за чин или крестик, вор по вкусу к широкому житью. Но главное и хуже всего, что он лжец во всем, что ни думает, что ни говорит и что ни делает. Он учится легко и скоро, выучивается всему, чему угодно, усваивает себе всякую новую идею быстро; поэтому внешность его становится мягкою, благовидною, лоснящеюся. Он европеец, человек цивилизованный; но в действительности из всего этого выходит существо слабодушное, бесхарактерное.[209]
25 апреля 1876 г.
Если отсюда <из Европы> я брошу взгляд на мое отечество, то для меня становится в высшей степени поразительным, как мало мы делали для успехов всеобщего развития и образования. На это могут сказать, что мы так еще недавно начали существовать умственно, что мы еще народ юный. Однако и над нами пролетели века, и у этого юноши выросла порядочная-таки борода, местами даже с проседью. История была мачехой русского народа и воспитывала его очень дурно; но народ разве так-таки ничего своего не вносит в историю? Силы, способности расы разве ничего не значат, не сообщают внешнему ходу вещей и событий от себя некоторых свойств, некоторого колорита? Но, может быть, эти силы и способности еще не успели сосредоточиться и это придет в свое время? Будем надеяться и не отчаиваться.
<...>
Русского человека надобно поднимать из грязи, в которой он так давно и так часто барахтается, а не топтать его в ней.[210]
27 апреля 1876 г.
Наша народность находится ныне в периоде самопознания. Поэтому мы открываем и должны открывать в себе все те пошлости, несообразности, умственное бессилие и нравственную испорченность, которые до сего были нашим уделом, по крайней мере большею частью.[211]
29 июля 1876 г.
Европе недостает того, что есть у России, - сердца.[212]
25 августа 1876 г.
В русском народе есть одно замечательное свойство - чувствительность. Оно вовлекает его в разные безрассудства, но оно же служит источником многих прекрасных и благородных поступков, доходящих до самоотвержения, чего в Европе нет.[213]
Иван Васильевич Киреевский (1806-1856)
Петр Васильевич Киреевский (1808-1856)
В этом периоде развития поэзии Пушкина особенно заметна способность забываться в окружающих предметах и текущей минуте. Та же способность есть основание русского характера: она служит началом всех добродетелей и недостатков русского народа; из нее происходит смелость, беспечность, неукротимость минутных желаний, великодушие, неумеренность, запальчивость, понятливость, добродушие и пр. и пр.
Киреевский И. В. Нечто о характере поэзии Пушкина.[214]
Не познакомился я еще ни с кем, кроме здешних русских студентов, из которых бо́льшая часть взята из семинарии и воротится в Россию такими же неумытыми, какими приехали сюда.
Письмо И. В. Киреевского к семье из Берлина от 13(25) февраля 1830 г.[215].
Жизнь европейского просвещения девятнадцатого века не имела на Россию того влияния, какое она имела на другие государства Европы. Изменения и развитие сей жизни отзывались у нас в образе мыслей некоторых людей образованных, отражались в некоторых оттенках нашей литературы, но далее не проникали. Какая-то Китайская стена стоит между Россиею и Европою, и только сквозь некоторые отверстия пропускает к нам воздух просвещенного Запада; стена, в которой великий Петр ударом сильной руки пробил широкие двери; стена, которую Екатерина долго старалась разрушить; которая ежедневно разрушается более и более, но, несмотря на то, все еще стоит высоко и мешает.
<...>
Не со вчерашнего дня родилась Россия: тысячелетие прошло с тех пор, как она начала себя помнить, и не каждое из образованных государств Европы может похвалиться столь длинною цепью столь ранних воспоминаний. Но, несмотря на эту долгую жизнь, просвещение наше едва начинается, и Россия в ряду государств образованных почитается еще государством молодым. И это недавно начавшееся просвещение, включающее нас в состав европейских обществ, не было плодом нашей прежней жизни, необходимым следствием нашего внутреннего развития; оно пришло к нам извне и частию даже насильственно, так что внешняя форма его до сих пор еще находится в противоречии с формою нашей национальности.[216]
Правда, мы смешны, подражая иностранцам, - но только потому, что подражаем неловко и не вполне; что из-под европейского фрака выглядывает остаток русского кафтана, и что, обривши бороду, мы еще не умыли лица. Но странность нашей подражательности пройдет при большем распространении просвещения; а просвещение у нас распространиться не может иначе, как вместе с распространением иностранного образа жизни, иностранного платья, иностранных обычаев, которые сближают нас с Европою физически и, следовательно, способствуют и к нашему нравственному и просвещенному сближению. Ибо кто не знает, какое влияние имеет наружное устройство жизни на характер образованности вообще? Нам нечего бояться утратить своей национальности: наша религия, наши исторические воспоминания, наше географическое положение, вся совокупность нашего быта столь отлична от остальной Европы, что нам физически невозможно сделаться ни французами, ни англичанами, ни немцами. Но до сих пор национальность наша была национальность необразованная, грубая, китайски-неподвижная. Просветить ее, возвысить, дать ей жизнь и силу развития, - может только влияние чужеземное; и как до сих пор все просвещение наше заимствовано извне, так только извне можем мы заимствовать его и теперь и до тех пор, покуда поравняемся с остальною Европою. Там, где общеевропейское совпадает с нашею особенностью, там родится просвещение истинно русское, образованно-национальное, твердое, живое, глубокое и богатое благодетельными последствиями. Вот отчего наша любовь к иностранному может иногда казаться смешною, но никогда не должна возбуждать негодования; ибо, более или менее, посредственно или непосредственно, она всегда ведет за собой просвещение и успех, и в самих заблуждениях своих не столько вредна, сколько полезна.[217]
Но главный характер московского общества вообще - не переменился. Философия Фамусова и теперь еще кружит нам головы; мы и теперь, так же, как и в его время, хлопочем и суетимся из ничего; кланяемся и унижаемся бескорыстно и только из удовольствия кланяться; ведем жизнь без цели, без смысла; сходимся с людьми без участия, расходимся без сожаления; ищем наслаждений минутных и не умеем наслаждаться. И теперь, так же как при Фамусове, домы наши равно открыты для всех: для званых и незваных, для честных и для подлецов. Связи наши составляются не сходством мнений, не сообразностью характеров, не одинакою целью в жизни и даже не сходством нравственных правил; ко всему этому мы совершенно равнодушны. Случай нас сводит, случай разводит и снова сближает, без всяких последствий, без всякого значения.
Эта пустота жизни, это равнодушие ко всему нравственному, это отсутствие всякого мнения и вместе боязнь пересудов, эти ничтожные отношения, которые истощают человека по мелочам и делают его неспособным ко всему стройно дельному, ко всему возвышенному и достойному труда жить, - все это дает московскому обществу совершенно особенный характер, составляющий середину между уездным кумовством и безвкусием и столичною искательностью и роскошью.[218]
Мы не только можем гордиться богатством и величием нашей народной поэзии перед всеми другими народами, но может быть даже и самой Испании не уступим; несмотря на то, что там все благоприятствовало сохранению народных преданий, а у нас какая-то странная судьба беспрестанно старалась их изгладить из памяти; особенно в последние 150 лет, разрушивших, может быть, не меньше воспоминаний, нежели самое татарское нашествие. Эта проклятая Чаадаевщина, которая в своем бессмысленном самопоклонении ругается над могилами отцов и силится истребить всё великое откровение воспоминаний, чтобы поставить на их месте свою одноминутную премудрость, которая только что доведена ad absurdum в сумасшедшей голове Ч<аадаева>, но отзывается, по несчастью, во многих, не чувствующих всей унизительности этой мысли, - так меня бесит, что мне часто кажется, как будто вся великая жизнь Петра родила больше злых, нежели добрых плодов.
Письмо П. В. Киреевского к Н. М. Языкову от 17 июля 1833 г.[219]
У меня теперь под рукою бо́льшая часть знаменитейших собраний иностранных народных песен, из которых мне все больше и больше открывается их ничтожество в сравнении с нашими.
Письмо П. В. Киреевского к Н. М. Языкову от 14 окт. 1833 г.[220]
Едва ли есть в мире народ певучее русского. Во всех почти минутах жизни русского крестьянина, и одиноких, и общественных, участвует песня; почти все свои труды, и земледельческие, и ремесленные, он сопровождает песнью. Он поет, когда ему весело, поет, когда ему грустно. Когда общее дело или общая забава соединяет многих, - песня раздается звучным хором; за одиноким трудом или раздумьем ее мелодия, полная души, переливается одиноко. Поют все: и мужчины и женщины, и старики и дети. Ни один день не пройдет для русского крестьянина без песни: все замечательные времена его жизни, выходящие из ежедневной колеи, также сопровождены особенными песнями. На все времена года, на все главные праздники, на все главные события семейной жизни есть особые песни, носящие на себе печать глубокой древности; и особенно там, где меньше чувствительно городское влияние; русский крестьянин, - верная отрасль своих предков, не отступивший от них даже и в мелких подробностях своего домашнего быта, - до сих пор поет эти древние песни, потому что они вполне сливаются с его чувством и с его обычаем, так же, как выражали чувство и обычай его прапращура. Он дорожит своими песнями: можно сказать, что они составляют любимую и лучшую утеху его простой жизни.
Из предисловия П. В. Киреевского к публикации русских народных песен.[221]
А если посмотреть беспристрастно, то чуть ли изо всех зол, какими страдает Россия, чуть ли не самое вредное и самое страшное заключается в раскольничестве <...>.
Письмо И. В. Киреевского к Д. В. Веневетинову (1853).[222]
...по известному свойству русского народа искать работы только до тех пор, покуда она необходима для его пропитания.
Письмо И. В. Киреевского к А. И. Кошелеву (без даты, 1851-1854?).[223]
Россия мучается, но это муки рождения. Тот не знает России и не думает о ней в глубине сердца, кто не видит и не чувствует, что из нее рождается что-то великое, небывалое в мире. - Общественный дух начинает пробуждаться. Ложь и неправда, главные наши язвы, начинают обнаруживаться. Ужасно, невыразимо тяжело это время: но какою ценою нельзя купить того блаженства, чтобы русский православный дух, - дух истинной христианской веры, - воплотился в русскую общественную и семейную жизнь! А возможность этого потому только невероятна, что слишком прекрасна.
Впрочем, в стремлении к русскому народному духу есть возможность недоразумения, которое, к сожалению, часто встречается и многое путает.
Под русским духом разумеют не одушевление общечеловеческого ума духом православного, истинного христианства, - но только отрицание ума западного. Под народным разумеют не целостный состав государства, но одно простонародное, - смешанный отпечаток полуизглаженных прежних общественных форм, давно изломанных и, следовательно, уже не восстановимых. Дух живит, - но улетает, когда им хотят наполнить разбитые формы.
Письмо И. В. Киреевского к М. П. Погодину от 31 дек. 1855 г.[224]
Может быть, справедливо думают те, которые утверждают, что мы, русские, способнее понять Гегеля и Гёте, чем французы и англичане; что мы полнее можем сочувствовать с Байроном и Диккенсом, чем французы и даже немцы; что мы лучше можем оценить Беранже и Жорж Занд, чем немцы и англичане.
Киреевский И. В., Обозрение современного состояния литературы.[225]
Федор Иванович Тютчев (1803-1873)
Мне приятно воздать честь русскому уму, по самой сущности своей чуждающемуся риторики, которая составляет язву или скорее первородный грех французского ума. Вот отчего Пушкин так высоко стоит над всеми современными французскими поэтами <...>.
Письмо к кн. И. С. Гагарину от 7 (19) июля 1836 г.[226]
Петербург, в смысле общества, представляет, может статься, одно из наиболее приятных местожительств в Европе, а когда я говорю - Петербург, это - Россия, это - русский характер, это - русская общительность.
Письмо к И. Н. и Е. Л. Тютчевым от 13 нояб. 1844 г.[227]
До сих пор ты знала страну, к которой принадлежишь, лишь по отзывам иностранцев. Впоследствии ты поймешь, почему эти отзывы, особливо в наши дни, заслуживают малого доверия. И когда потом сама ты будешь в состоянии постичь все величие этой страны и все доброе в ее народе, ты будешь горда и счастлива, что родилась русской.
Письмо к А. Ф. Тютчевой. Июнь - авг. 1845 г.[228]
...русский народ христианин не в силу только Православия своих верований, но и в силу того, что еще задушевнее верования. Он христианин по той способности к самоотвержению и к самопожертвованию, которая составляет как бы основу его нравственной природы.[229]
Тот род цивилизации, который привили этой несчастной стране, роковым образом привел к двум последствиям: извращению инстинктов и притуплению или уничтожению рассудка. Повторяю, это относится лишь к накипи русского общества, которая мнит себя цивилизованной, к публике, - ибо жизнь народная, жизнь историческая еще не проснулась в массах населения. Она ожидает своего часа, и когда этот час пробьет, она откликнется на призыв и проявит себя вопреки всему и всем.
Письмо к Э. Ф. Тютчевой от 30 нояб. 1854 г.[230]
Одним словом, власть в России на деле безбожна, ибо неминуемо становишься безбожным, если не признаешь существования живого непреложного закона, стоящего выше нашего мнимого права, которое по большей части есть не что иное, как скрытый произвол. В особенности грустно и безнадежно в настоящем положении то, что у нас все общество - я говорю об обществе привилегированном и официальном - благодаря направлению, усвоенному им в течение нескольких поколений, не имеет и не может иметь другого катехизиса, кроме катехизиса самой власти.
Письмо к А. Д. Блудовой от 28 сент. 1857 г.[231]
Но что действительно тревожно, что плачевно выше всякого выражения, это - глубокое нравственное растление среды, которая окружает у нас правительство и которая неизбежно тяготеет также над вами, над вашими лучшими побуждениями.
Я, право, не знаю, стояло ли когда-нибудь во главе какого бы то ни было общества что-либо столь же посредственное в отношении души, характера и ума, как то, что стоит во главе нашего.
Письмо к А. М. Горчакову от 21 апр. 1859 г.[232]
Однако в конце концов, что же означает это всеобщее скудоумие, ведь оно не могло бы наступить, если бы не стерлись определенные нравственные понятия.
Что здесь причина и что следствие? Или, быть может, следует признать, что все происходит от присущей нам, как племени, обыкновенной отсталости? Но в этом случае нельзя было бы без глубокой грусти думать о самом ближайшем будущем, ибо пришлось бы признать, что место, занимаемое нами в мире, совершенно случайно, что оно никак не оправдано, что мы его не заслуживаем и что Высшая Справедливость, расставляющая факты и события по их значению, не замедлит поставить нас на подобающее нам место. Одним словом, пришлось бы признать, что справедливым в отношении нас оказывается, таким образом, зарубежное мнение. Может быть, подсознательным ощущением этого и объясняется всеобщая низость.
Письмо к А. Ф. Аксаковой от 7 дек. 1870 г.[233]
Всякие попытки к политическим выступлениям в России равносильны стараниям высекать огонь из куска мыла. Следовало бы понять раз навсегда, что в России нет ничего серьезного, кроме самой России.
Письмо к Е. Ф. Тютчевой. (Ноябрь - дек.) 1870 г.[234]
Ты пишешь мне, что в московском обществе сейчас наблюдается отсутствие интересов, то же самое можно сказать в данный момент и о Петербурге. Но не обстоятельства тому причиной. Это отсутствие интересов целиком заключается в самих людях. Не к чему обольщаться. Современное русское общество - одно из самых бесцветных, самых заурядных в умственном и нравственном отношении среди тех, что когда-либо появлялись на мировой арене, а заурядности не свойственно чем-либо живо интересоваться. Там, где нет стремлений, даже зло мельчает.
Письмо к А. Ф. Аксаковой от 28 сент. 1872 г.[235]
Николай Васильевич Гоголь (1809-1852)
Учтивость и какая-то прелесть обращения здешних жителей мне нравится. Простая крестьянка, у которой вы купите на рынке за какой-нибудь шиллинг фруктов или зелени, отвесит вам с такою приятностью кникс, которому позавидовала бы и наша горожанка.
Письмо к матери из Любека от 13 авг. 1829 г.[236]
Прискорбна мне эта невежественная раздражительность, признак глубокого упорного невежества, разлитого на наши классы. Столица щекотливо оскорбляется тем, что выведены нравы шести чиновников провинциальных; что́ же бы сказала столица, если бы выведены были хотя слегка ее собственные нравы? <...> И то, что́ бы приняли люди просвещенные с громким смехом и участием, то самое возмущает желчь невежества; а это невежество всеобщее.
Письмо к М. П. Погодину от 15 марта 1836 г.[237]
<Александр. - Д. С.> Тургенев, между прочим, сказал важную истину, которая отчасти известна, может быть, и Александре Осиповне <Смирновой-Россет. - Д. С.>, - что, живя за границею, тошнит по России, а не успеешь приехать в Россию, как уже тошнит от России.
Письмо к Н. М. Смирнову из Франкфурта от 3 сент. 1837 г.[238]
Если бы вы знали, с какою радостью я бросил Швейцарию и полетел в мою душеньку, в мою красавицу Италию. Она моя! Никто в мире ее не отнимет у меня! Я родился здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр - всё это мне снилось. Я проснулся опять на родине...
Письмо к В. А. Жуковскому из Рима от 30 окт. нов. ст. 1837 г.[239]
Не житье на Руси людям прекрасным; одни только свиньи там живущи.
Письмо к М. П. Погодину из Рима от 5 мая нов. ст. 1839 г.[240]
Клянусь, непостижимо странна судьба всего хорошего у нас в России! Едва только оно успеет показаться - и тот же час смерть! Безжалостная, неумолимая смерть!
Письмо к М. П. Балабановой из Рима от 30 мая нов. ст. 1839 г.[241]
Покамест вот вам слова, которые вечно должны звучать в ушах ваших. Есть у русского человека враг, непримиримый, опасный враг, не будь которого, он был бы исполином. Враг этот - лень, или, лучше сказать, болезненное усыпление, одолевающее русского. Много мыслей, не сопровождаемых воплощением, уже у нас погибло бесплодно.
Письмо к К. С. Аксакову из Рима. Март (?) 1841 г.[242]
Вы уже знаете, какую глупую роль играет моя странная фигура в нашем родном омуте, куда я не знаю, за что попал. С того времени, как только ступила моя нога в родную землю, мне кажется, как будто я очутился на чужбине. Вижу знакомые, родные лица; но они, мне кажется, не здесь родились, а где-то их в другом месте, кажется, видел; и много глупостей, непонятных мне самому, чудится в моей ошеломленной голове.
Письмо к М. П. Балабиной. Янв. 1842 г.[243]
Недостатки ваши могут быть разве только в неподвижности и лени, одолевающей русского человека во время продолжительного бездействия, и в трудности подняться на дело. Но в той же русской природе есть способность, поднявшись на дело, совершить его полно и окончательно, русский сидень делает в малое время больше, чем какой-нибудь труженик, работающий всю жизнь.
Письмо к П. В. Нащокину от 8 (20) июля 1842 г.[244]
В русской природе то по крайней мере хорошо, что если немец, например, человек-баба, то он останется человек-баба на веки веков. Но русский человек может иногда вдруг превратиться в человека-небабу. Выходит он из бабства тогда, когда торжественно, в виду всех, скажет, что он больше ничего, как человек-баба, и сим только поступает в рыцарство, скидает с себя при всех бабью юбку и одевается в панталоны.
Письмо к С. Т. Аксакову от 16 мая нов. ст. 1841 г.[245]
Словом, я думаю, русский человек тогда только аккуратен и исправен, когда он или калека, или же такой хворый, как мы с тобою. Потому-то, я думаю, и письма он тогда станет писать, когда не будет рук или чернил, словом, когда будет ему нечем писать.
Письмо к Н. М. Языкову от 12 нояб. нов. ст. 1844 г.[246]
Еще Константин Сергеевич не смекает, что в эту пору лет, в какой он <находится>, не следует вовсе заботиться о логической последовательности всякого рода развитий. Для этого нужно быть или вовсе старику, или вовсе немцу, у которого бы в жилах текла картофельная кровь, а не та горячая и живая, какая у русского человека. <...>
Русский ум не любит, когда ему изъясняют что-нибудь слишком долго.
Письмо к С. Т. Аксакову от 22 дек. нов. ст. 1844 г.[247]
Скажу вам одно слово насчет того, какая у меня душа, хохлацкая или русская, потому что это, как я вижу из письма вашего, служило одно время предметом ваших рассуждений и споров с другими. На это вам скажу, что сам не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому перед малороссиянином. Обе природы слишком щедро одарены Богом, и как нарочно каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой, - явный знак, что они должны пополнить одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им непохожие одна на другую, дабы порознь воспитались различные силы их характеров, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершеннейшее в человечестве.
Письмо к А. О. Смирновой из Франкфурта от 24 декабря нов. ст. 1844 г.[248]
Движение по части "Москвитянина", о котором ты пишешь, меня радует, но сотрудников следует подзадоривать и, так сказать, подпекать на дело. Это, как знаешь, народ русский. Рвануться на работу - наше дело, а там как раз и съедешь на пшик. <...> Да его стоит только хорошенько попрекнуть, назвав его бабой и хомяком, загнуть ему знакомую поговорку и сказать, что вот-де говорит немец, что русский человек ни на что не годен, - как из него уже вмиг сделается другой человек. <...>
...блажен тот, кто, оторвавшись вдруг от разврата и от его подлой пресмыкающейся жизни, преданной каверзничествам, неправдам, предательствам, особачившим дни ее и заплевавшим его человеческую душу, как бы вдруг пробуждается в великую минуту и так же запоем, как способен один только русский, который с горя вдруг вдается в пьянство, так же запоем из пьянства входит в трезвость души, великодушно объявляет брань самому себе, загорается еще сильнейшей жаждой небесною, чем всякой другой, и становится таким образом возвышеннее даже того, кто всю жизнь провел в честности.
Письмо к Н. М. Языкову от 2 янв. нов. ст. 1845 г.[249]
Вы - первое лицо в городе, с вас будут перенимать все до последней безделушки, благодаря обезьянству моды и нашему всеобщему русскому обезьянству даже в платье. Если вы будете хорошо вести ваши собственные дела и ваш собственный дом, то уж и этим вы произведете влияние. <...> Словом, гоните, повторяю вам, эту скверную роскошь, эту страшную язву России, причину взяток, несправедливостей и всех мерзостей, какие у нас есть. <...>
В дворянстве нашем есть удивительная черта, которая меня всегда изумляла, это чувство благородства, - не того благородства, которым заражено дворянство других земель, т. е. не благородства рождения или происхождения, но настоящего, нравственного благородства. Даже в таких губерниях и в таких местах, где, если разобрать порознь всякого дворянина, выйдет просто дрянь, а вызови только на какой-нибудь благородный подвиг - всё вдруг поднимается точно каким-то электричеством, и люди, которые делают пакости, сделают вдруг благороднейшее дело.
Письмо к А. О. Смирновой из Праги от 6 июня нов. ст. 1846 г.[250]
Хотя вы человек (как все мы, грешные русские люди мужеска пола) несколько ленивый на подъем, но авось доброе расположение ваше ко мне пересилит лень и заставит вас не только отвечать на письмо мое, но даже выполнить мою просьбу.
Письмо к В. А. Соллогубу от 16 марта нов. ст. 1847 г.[251]
Я имел в виду не столько попрекнуть сестер за сделанное дело, сколько напомнить вообще об аккуратности впредь, которой вообще у всех нас, грешных русских людей, очень мало, начиная с меня.
Письмо к матери от 3 мая нов. ст. 1847 г.[252]
Что такое значит сделаться русским на самом деле? В чем состоит привлекательность нашей русской породы, которую мы теперь стремимся развивать наперерыв, сбрасывая всё ей чуждое, неприличное и несвойственное? В чем она состоит? Это нужно рассматривать внимательно. Высокое достоинство русской породы состоит в том, что она способна глубже, чем другие, принять в себя высокое слово евангельское, возводящее к совершенству человека. Семена Небесного Сеятеля с равной щедростью были разбросаны повсюду. Но одни попали на проезжую дорогу при пути и были расхищены налетевшими птицами; другие попали на камень, взошли, но усохли; третьи - в терние, взошли, но скоро были заглушены дурными травами; четвертые только, попавшие на добрую почву, принесли плод. Эта добрая почва - русская восприимчивая природа. Хорошо взлелеянные в сердце семена Христовы дали всё лучшее, что ни есть в русском характере.
Итак, для того, дабы сделаться русским, нужно обратиться к источнику, прибегнуть к средству, без которого русский не станет русским в значенье высшем этого слова. Может быть, одному русскому суждено почувствовать ближе значение жизни. Правду слов этих может засвидетельствовать только тот, кто проникнет глубоко в нашу историю и ее уразумеет вполне, отбросивши наперед всякие мудрования, предположенья, идеи, самоуверенность, гордость и убежденье, будто бы уже постигнул, в чем дело, тогда как едва только приступил к нему. Да. В истории нашего народа примечается чудное явленье. Разврат, беспорядки, смуты, темные порожденья невежества, равно как раздоры и всякие несогласия, были у нас еще, быть может, в большем размере, чем где-либо. Они ярко выказываются на всех страницах наших летописей. Но зато в то же самое время светится свет в избранных сильней, чем где-либо. Слышатся также повсюду в летописях следы сокровенной внутренней жизни, о которой подробные повести они нам не передали. Слышна возможность основанья гражданского на чистейших законах христианских.
В последнее время стали отыскиваться беспрестанно из пыли и хлама старины документы и рукописи, вроде Сильвестрова "Домостроя", где, как по развалинам Помпеи древний мир, обнаруживается с подробнейшей подробностью вся древняя жизнь России. Является уже не политическое устройство России, но частный семейный быт и в нем жизнь, освещенная тем светом, которым она должна освещаться. В наставлениях и начертаньях, как вести дом свой, как быть с людьми, как соблюсти хозяйство земное и небесное, кроме живости подробных обычаев старины, поражают глубокая опытность жизни и полнота обнимания всех обязанностей, как сохранить домоправителю образ благости Божией в обращении со всеми.
Письмо к А. М. Виельгорской от 30 марта 1849 г.[253]
Спор особенно обострился на том, кого легче можно культировать, то есть воспитать и выучить, - хохла или кацапа? Гоголь это расчленял и осложнял очень обширно и, кажется, верно.
О том, что великорусский человек против малорусса гораздо находчивее, бодрее и "майстеровитее", - Черныш, родич Гоголю, и не возражал. Напротив, в этой части он ему почти всё уступал и говорил, что научить ремеслам и всяким деловым приемам "кацапа" можно гораздо скорее, чем приучить к тому же самому в соответственной мере хохла; но чтобы великоросс мог подать бо́льшие против малорусса надежды для успехов душевной, нравственной воспитанности, без которой немыслимо гражданское преуспеяние страны, - это Черныш горячо и решительно отвергал, а Гоголь защищал "кацапов" и, как Чернышу тогда казалось, "говорил будто бы разные глупости".
- Кацапы, - проповедовал Гоголь, - такой народ...
- Душевредный! - перебивал Черныш.
- Нет, не душевредный, а совсем напротив.
- Надувалы и прихлебалы.
- Да, да, - "надувалы и прихлебалы" и всё, что тебе еще угодно, можешь отыскать в них дурного, а мне в них все-таки то дорого, что им все дурное в себе преодолеть и исправить ничего не стоит; мне любо и дорого, что они как умственно, так и нравственно могут возрастать столь быстро, как никто иной на свете. Сейчас он такой, а глазом не окинешь - как он уже и перекинется, - и пречудесный.
Путимец. Из апокрифических рассказов о Гоголе.[254]
Да и вообще Россия всё мне становится ближе и ближе. Кроме свойства родины, есть в ней что-то еще выше родины, точно как бы это та земля, откуда ближе к родине небесной.
Письмо к А. С. Стурдзе от 15 сентября 1850 г.[255]
Виссарион Григорьевич Белинский (1811-1848)
Дать дитяти полную свободу - значит погубить его. Дать России в теперешнем ее состоянии конституцию - значит, погубить Россию. В понятии нашего народа свобода есть воля, а воля - озорничество. Не в парламент пошел бы освобожденный русский народ, а в кабак побежал бы он, пить вино, бить стекла и вешать дворян, то есть людей, которые бреют бороду и ходят в сюртуках, а не в зипунах, хотя бы, впрочем, у большей части этих дворян не было ни дворянских грамот, ни копейки денег.
Письмо к Д. П. Иванову от 7 авг. 1837 г.[256]
Потчевать нашу российскую публику Шекспиром - о, милое, о, наивное москводушие! Да это все равно, что в салоне, танцуя галопад, говорить со своей дамою о религии; все равно, что в кабаке с пьяными мужиками рассуждать о гегелевой философии!
<...>
Никто так пошло не врет о религии и своим поведением, и непосредственностию не оскорбляет ее, как русские попы, - и, однако ж, из этого не следует, чтобы религия была вздор.
Письмо к В. П. Боткину от 19 февр. 1840 г.[257]
У Тургенева много юмору. Я, кажется, уже писал тебе, что раз, в споре против меня за немцев, он сказал мне: да что ваш русский человек, который не только шапку, да и мозг-то свой носит набекрень! Вообще, Русь он понимает.
Письмо к В. П. Боткину от 3 апр. 1843 г.[258]
Я - натура русская. Скажу тебе яснее: je suis un Russe et je suis fier de l'être[259]. Не хочу быть даже французом, хотя эту нацию люблю и уважаю больше других. Русская личность пока - эмбрион, но сколько широты и силы в натуре этого эмбриона, как душна и страшна ей всякая ограниченность и узкость! Она боится их, не терпит их больше всего, - и хорошо, по моему мнению, делает, довольствуясь пока ничем, вместо того, чтобы закабалиться в какую-нибудь дрянную односторонность. А что мы всеобъемлющи потому, что нам нечего делать, - чем больше об этом думаю, тем больше сознаю и убеждаюсь, что это ложь. Грузинцам тоже нечего делать, и мало ли других народов, ничего не делающих, и все-таки бедных замечательными личностями. Русак пока еще, действительно, - ничего; но посмотри, как он требователен, не хочет того, не дивится этому, отрицает все, а между тем, чего-то хочет, к чему-то стремится. Но о таком предмете надо или говорить много или совсем не говорить <...>.
Из письма к В. П. Боткину от 8 марта 1847 г.[260]
...неужели Вы, автор "Ревизора" и "Мертвых душ", неужели Вы искренно, от души, пропели гимн гнусному русскому духовенству, поставив его неизмеримо выше духовенства католического? Положим, Вы не знаете, что второе когда-то было чем-то, между тем, как первое никогда ничем не было, кроме как слугою и рабом светской власти; но неужели же и в самом деле Вы не знаете, что наше духовенство находится во всеобщем презрении у русского общества и русского народа? Про кого русский народ рассказывает похабную сказку? Про попа, попадью, попову дочь и попова работника. Кого русский народ называет дурья порода, брюхаты жеребцы? - Попов. Не есть ли поп на Руси, для всех русских, представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства? И будто всего этого Вы не знаете? Странно! По-Вашему, русский народ - самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиэтизм, благоговение, страх Божий. А русский человек произносит имя Божие, почесывая себя кое-где. Он говорит об образе: годится - молиться, не годится - горшки покрывать.
Приглядитесь попристальнее, и Вы увидите, что это по натуре своей глубоко атеистический народ. В нем еще много суеверия, но нет и следа религиозности. Суеверие проходит с успехами цивилизации; но религиозность часто уживается и с ними: живой пример Франция, где и теперь много искренних католиков между людьми просвещенными и образованными и где многие, отложившись от христианства, все еще упорно стоят за какого-то Бога. Русский народ не таков: мистическая экзальтация вовсе не в его натуре; у него слишком много для этого здравого смысла, ясности и положительности в уме: и вот в этом-то, может быть, и заключается огромность исторических судеб его в будущем. Религиозность не привилась в нем даже к духовенству; ибо несколько отдельных, исключительных личностей, отличавшихся тихою, холодною, аскетическою созерцательностию, ничего не доказывают. Большинство же нашего духовенства всегда отличалось только толстыми брюхами, схоластическим педантством да диким невежеством. Его грех обвинить в религиозной нетерпимости и фанатизме; его, скорее, можно похвалить за образцовый индифферентизм в деле веры. Религиозность проявилась у нас только в раскольнических сектах, столь противуположных по духу своему массе народа и столь ничтожных перед нею числительно.
Письмо к Н. В. Гоголю из Зальцбрунна от 15 июля нов. ст. 1847 г.[261]
Я уважаю расчётливость и аккуратность немцев, которые умеют никогда не забываться и не увлекаться, и за то, не зная больших кутежей, часто успевают не знать и большой нищеты; уважаю немцев за это, но не люблю их. А люблю я две нации - француза и русака, люблю их за то, общее им обоим свойство, что тот и другой целую неделю работают для того, чтобы в воскресенье прокутить все заработанное. В этом есть что-то широкое, поэтическое. Известно, что француз и русак и по понедельникам - плохие работники, потому что провожают воскресенье. Работать для того, чтобы не только иметь средства к жизни, но и к наслаждению ею - это значит понять жизнь человечески, а не по-немецки. Ты скажешь, что наслаждение русака состоит в том, чтобы до зари нарезаться свиньею и целый день валяться без задних ног. Правда, но это показывает только его гражданское положение и степень образованности; а натура-то остается все тою же натурою, вследствие которой на Руси решительно невозможно фарисейско-английское чествование праздничных дней. Народ гулящий!
Письмо к В. П. Боткину (2-6 дек. 1847 г.)[262]
...хороший человек на Руси может быть иногда героем добра, в полном смысле слова, но это не мешает ему быть с других сторон гоголевским лицом: честен и правдив, готов за правду на пытку, на колесо, но невежда, колотит жену, варвар с детьми и т. д. Это потому, что все хорошее в нем есть дар природы, есть чисто человеческое, которым он нисколько не обязан ни воспитанию, ни преданию, - словом, среде, в которой родился, живет и должен умереть; потому, наконец, что под ним нет terrain[263], а, как Вы говорите справедливо, не пловучее море, а огромное стекло.
Письмо к К. Д. Кавелину от 7 дек. 1847 г.[264]
Александр Иванович Герцен (1812-1870)
Люблю я народ, люблю, несмотря на его невежество, на его униженный, подлый характер, ибо скрозь всей этой коры проглядывает душа детская, простота, даже что-то доброе.
Письмо к Н. А. Захарьиной от 6-7 сент. 1835 г.[265]
...я ненавижу здешнее общество: разврат, подлость и невежество... Здесь я только понял необходимость дворянства в России.
Письмо к Н. Х. Кетчеру от 22 января 1836 г.[266]
Я страшно люблю Россию и русских - только они и имеют широкую натуру, ту широкую натуру, которую во всем блеске величия я видел во французском работнике. - Это два народа будущего (то есть не французы, а работники)...
Письмо к московским друзьям от 2-8 авг. (21-27 июля) 1848 г.[267]
Русский человек остается идолопоклонником, остается равнодушным, пока он не цивилизован. Первое, что рушится с цивилизацией, это религия. Русские дворяне - материалисты, вольтерьянцы.
Письмо к Г. Гервегу от 10 июля (28 июня) 1850 г.[268]
...сам Ганс в Берлине говорил, что подражание и восприимчивость без ассимиляции - отличительная черта славян. Однако необходимо серьезно принять в соображение, что мания набрасываться на все, желание все попробовать и изучить - это следствие существующего положения вещей. Нельзя забывать того ненормального положения, которое создалось для людей нашего круга в результате принудительной цивилизации. К несчастью, народ остался по другую сторону, и вот правительство получило возможность одновременно и цивилизовать, и угнетать. Отсюда ирония, отсюда жажда эмоций, чтобы забыться, и отсутствие корней. Петербургский период - лишь суровая школа, лишь переходное время, и то, что ты наблюдаешь, всего только особенность этого переходного времени.
Письмо к Г. Гервегу от 30 (18) июля 1850 г.[269]
Мне кажется, что есть нечто в русской жизни, что выше общины и сильнее государственного могущества; это нечто трудно уловить словами, а еще труднее указать пальцем. Я говорю о той внутренней, не вполне сознательной силе, которая столь чудесно сохранила русский народ под игом монгольских орд и немецкой бюрократии, под восточным татарским кнутом и под западными капральскими палками; о той внутренней силе, которая сохранила прекрасные и открытые черты и живой ум русского крестьянина под унизительным гнетом крепостного состояния, которая на царский указ образоваться ответила через сто лет колоссальным явлением Пушкина; о той, наконец, силе и вере в себя, которая жива в нашей груди. Эта сила ненарушимо сберегла русский народ, его непоколебимую веру в себя, сберегла вне всяких форм и против всяких форм; для чего?.. покажет время[270].
Брошенный в гнетущую среду, вооруженный ясным взглядом и неподкупной логикой, русский быстро освобождается от веры и от нравов своих отцов.
Мыслящий русский - самый независимый человек в свете.
<...>
Мы жертвуем собой без всякой надежды, от желчи, от скуки...
<...>.
Не обвиняйте нас в безнравственности, потому что мы не уважаем того, что вы уважаете. Можно ли упрекать найденыша за то, что он не уважает своих родителей? Мы независимы, потому что начинаем жить сызнова. <...> Мы независимы, потому что ничего не имеем. Нам почти нечего любить. Все наши воспоминания исполнены горечи и злобы.
Русский народ и социализм. Письмо Искандера к Жюлю Мишле от 22 сентября 1851 г. Лондон, 1858.[271]
Я имел смелость сказать, что образованные русские - самые свободные люди; мы несравненно дальше пошли в отрицании, чем, например, французы. В отрицании чего? Разумеется, старого мира.
Письмо к В. С. Печерину от 21 (9) апр. 1853 г.[272]
И во всем видишь такое отсутствие практического смысла у русских - что руки опускаются.
Письмо к М. К. Рейхель. 18 и 20 (6 и 8) мая 1853 г.[273]
В славянской натуре есть изъян, она не готова, апатична, беспомощна, "ahurie"[274].
Письмо Герцена к М. К. Рейхель от 25 (13) авг. 1853 г.[275]
У нас много грубого, скотского разврата - здесь разврат не груб, но он не остановится ни перед чем: обобрать свою партию, друга, донести, подделать письмо... нет, я вас уверяю, что у нас ничего подобного не встретишь.
Письмо к московским друзьям из Лондона от 2 сент. (21 авг.) 1853 г.[276]
Россия - это заключенный в тюрьму молодой повеса, который никогда ничего путного не делал, но обещает многое <...>.
Письмо к Э. Кёрдеруа от 7 июня (26 мая) 1854 г.[277]
В России не церемонятся с общественными деньгами - это в духе нации.
L'aristocratie russe[278]. (1854)[279]
Когда редко видишь русских женщин, их особенности бросаются в глаза: все они или тянут речь и заступают в сентиментальность и экзажерацию[280], или отважны с бравурой, все говорят о себе - для меня это так странно теперь.
Письмо к М. К. Рейхель от 5 дек. (23 нояб.) 1855 г.[281]
А ведь мы больше и больше отвыкаем от русских <...> действительно, в русских есть что-то сырое, отрыжка дикого состояния, а учтивее - что-то детское - но дети иногда скучны. Складу нет.
Само собою разумеется, что я не сравниваю их с англичанами, - англичане просто низшая порода людей, они положительно глупы и удивительно дурно воспитаны. Нам было бы труднее теперь привыкнуть к московским нравам, нежели девять лет тому назад было привыкать к здешним, т. е. к общеевропейским.
Письмо к М. К. Рейхель из Лондона. Янв. 1856 г.[282]
Русских убивает сила инерции, пассивность, нежелание сделать что-нибудь.
Письмо к М. Мейзенбуг от 11 дек. (29 ноября) 1856 г.[283]
Дело в том, что русский ум гораздо более склонен к самому горькому пессимизму, нежели к какой-нибудь сентиментальной вере.
Письмо к Э. Рив от 18 (6) апр. 1860 г.[284]
А ведь русский-то фибрин или церебрин еще сыроват - оттого мы и не умеем ничего довести до конца. Это вина не личностей - а расы и ее возраста.
Письмо к В. И. Кельсиеву от 29 (17) окт. 1865 г.[285]
...Серно-Соловьевича посылаю. Он наглый и сумасшедший, но страшно то, что большинство молодежи такое и что мы все помогли ему таким быть. Я много думал об этом последнее время и даже писал, не для печати теперь. Это не нигилизм; нигилизм явление великое в русском развитии. Нет, тут всплыли на пустом месте - халат, офицер, писец, поп и мелкий помещик в нигилистическом костюме. Это мошенники, оправдавшие своим сукиносынизмом меры правительства, невежды, на которых Катковы, Погодины, Аксаковы etc. указывают пальцами.
Письмо к М. А. Бакунину от 30 (18) мая 1867 г.[286]
...отчего же ни на одного русского положиться нельзя, и отчего слово "долг", "обязанность" только тогда существует, когда есть возле палка?
Письмо Н. П. Огареву от 29 (17) дек. 1867 г.[287]
(О русских эмигрантах в Женеве, 1868 г.)
Как же не раздавить всю эту мошенническую шайку, позорящую молодое поколенье. Найди ты мне в каком-нибудь народе от Исландии до Абиссинии, где бы на сцене была au grand jour[288] такая трактирная голь - и с такими нравами? Тург<енев> с ними только пошутил - их надобно выставить к позорному столбу - во всей наготе, во всем холуйстве и наглости, в невежестве и трусости, в воровстве и доносничестве.
Письмо к Н. П. Огареву из Ниццы от 29 (17) апреля 1868 г.[289]
...я начинаю русских ненавидеть.
Письмо к Н. П. Огареву от 26 (14) июля 1868 г.[290]
Русская публика - временнообязанная свинья от A до Z, на ее справедливость, пока она свинья, не полагаюсь.
Письмо к Н. П. Огареву (осень 1868 г.).[291]
Иван Александрович Гончаров (1812-1891)
А вы представьте себе обломовское воспитание, тучу предрассудков, всеобщее растление понятий и нравов, среди которого мы выросли и воспитались и из которого как из летаргического сна только что просыпается наше общество; если бы вы могли представить себе всю грубость и грязь, которая таится в глубине наших обломовок, потом в недрах казенных и частных училищ, потом в пустоте и разврате общественной жизни, где мелкое тщеславие заменяло всякие разумные стремления, за отсутствием их, где молодой человек задумывался над вопросом, что ему делать, или, не задумываясь, пил, ел, волочился, одевался франтом, потом женился и потом направлял детей своих по тому же пути, уча служить (то есть занимать выгодные места и брать чины) и наслаждаться - в ущерб чести, нравственности и тому подобное.
Письмо к С. А. Никитенко от 8 (20) июня 1860 г.[292]
Нам в России <...> предстоит решать свою особенную экономическую задачу, какой на Западе нет: это - изобрести или создать другую большую отрасль дохода государственного, которая заменила бы питейный доход, а затем уже начать великое дело - отучать народ от пьянства. Это будет вместе и нравственная задача. Авось, Бог даст нам какого-нибудь финансиста и моралиста с светлой головой и великим сердцем между министрами, который примирит выгоды государства с нравственностью. Вино морально убивает бо́льшую часть, что есть лучшего в народном духе, в силах и дарованиях. Это не ново, но требует непрестанного повторения, чтобы народ проникся идеею воздержания, как одиннадцатою заповедью.
Письмо к С. А. Никитенко от 15 (27) мая 1869 г. из Берлина.[293]
Вообще у нас много какого-то разлада, нет той совокупности, слитности сил и элементов, дающей такую крепость, например, Пруссии. Это все от недоразумений - и от самых неважных обстоятельств.
<...>
А пока останутся хоть двое русских, которые будут говорить между собою по-французски или по-английски, до тех пор мы не приобретем ни за границей, ни между славянами той моральной силы, какую имеют Англия, Франция, Германия, Италия и имели по очереди все старые государства! Ибо это значит, что у нас не заговорила еще своя, русская наука, свое искусство, своя деятельность!
Письмо к С. А. Толстой от 11 ноября 1870 г.[294]
...в старухе Бабушке (Обрыв), в Обломове, в Райском и двух девушках, Вере и Марфиньке - с любовью выражается всё то, что́ есть хорошего в русском человеке.
Письмо к П. Г. Ганзену от 12 марта 1878 г.[295]
...изображая лень и апатию во всей ее широте и закоренелости, как стихийную русскую черту, и только одно это, я, выставив рядом русского же, как образец энергии, знания, труда, вообще всякой силы, впал бы в некоторое противоречие с самим собою, то есть с своей задачей - изображать застой, сон, неподвижность. Я разбавил бы целость одной, избранной мною для романа стороны русского характера.
...образ Штольца бледен, нереален, не живой, а просто идея.
<...>
Между тем, кажется, помимо моей воли - тут ошибки, собственно, не было, если принять во внимание ту роль, какую играли и играют в русской жизни и немецкий элемент, и немцы. Еще доселе они у нас учители, профессоры, механики, инженеры, техники по всем частям. Лучшие и богатые отрасли промышленности, торговых и других предприятий в их руках.
Это, конечно, досадно, но справедливо - и причины этого порядка дел истекают все из той же обломовщины (между прочим, из крепостного права), главный мотив которой набросан мною в "Сне Обломова".
Я вижу, однако, что неспроста подвернулся мне немец под руку - и, должно быть, тогда (я теперь забыл) мне противно было брать чисто немецкого немца. Я взял родившегося здесь и обрусевшего немца и немецкую систему неизнеженного, бодрого и практического воспитания.
Обрусевшие немцы (например, остзейцы) сливаются, хотя туго и медленно, с русскою жизнию - и, нет сомненья, сольются когда-нибудь совсем. Отрицать полезность этого притока постороннего элемента к русской жизни - и несправедливо, и нельзя. Они вносят во все роды и виды деятельности прежде всего свое терпение, persévérance[296] своей расы, а затем и много других качеств, и где бы ни было - в армии, во флоте, в администрации, в науке, словом, всюду - они служат с Россией и России и большею частию становятся ее детьми.
Лучше поздно, чем никогда.[297]
...он (Цабель) написал в каком-то немецком журнале (Rundschau) (?) отзыв об Обломове и, между прочим, относит его к лишним людям: вот и не понял! Я был прав, говоря, что иностранцам неясен будет тип Обломова. Таких лишних людей полна вся русская толпа, скорее, нелишних меньше.
Письмо к П. Г. Ганзену от 9 февр. 1885 г.[298]
...мы пережили и тевтонов, и татар, и удлы, и ляхов, и двунадесять язык - сквозь всё это Русь пронесла и вынесла доднесь свои старые, родовые черты, крепкие нравы, свой коренной быт, разбавленный и приправленный и Ганзой, и тевтонами, и татарами, и, наконец, французами. (Эти последние нравы, привитые французами, не имеют ничего общего с общеевропейскими чертами, прививаемые всем цивилизациею и всем сообщающие в известной степени отпечаток европейца. Нет, та офранцуженная группа, которая долго господствовала в нашем обществе, была, с немногими светлыми исключениями, так же далека от общеевропейского гуманитарного развития, как и их предки, допетровские бояре. Екатерининские вельможи, забиравшиеся в глушь - с французскими библиотеками, поварами, с расшитыми золотом мундирами, и, наконец, до помещиков времен Аракчеева и позже - до 50-х годов - выкидывали "такие чудные коленца", какие не снились самодурам Островского.)
И все эти черты, образующие великорусскую физиономию, все вошли в творческую сферу Островского.
<...>
Отодвинутый на крайний угол земли, в холодную и темную сторону - русский человек, русский народ жил пассивно, в дремоте, переживал про себя свои драмы - и апатично принимал жизнь, какую ему навязывали обстоятельства. Островский писал эту жизнь с натуры.
<...>
Конечно, он ясно смотрел на все, что вершится в его глазах, в его время - взгляда, и силы его мысли, и образов, и красок достало бы на все, но где он возьмет симпатии ко всему другому, что не Москва, то есть не Великая Русь - с любимыми, родными ему чертами, физиономиями, с этим теплым колоритом, с этой оригинальною красотою хорошего и необычайною уродливостью дурного? От религиозного культа бороды, постов, от выпивки водки, от принудительного почитания старших посредством потасовок, от рабского страха детей и домашних, от ухарства, воровства и шутовства приказчиков и купеческих сынков - до уродливости русской франтихи-мотовки в "Бешеных деньгах" и полуживого офранцуженного полутатарина и супруги его с сынком в "Не сошлись характерами" - среди всего этого родился и жил Островский, пропитался воздухом этой жизни и полюбил ее, как любят родной дом, берег, поле. И никакая другая жизнь и другие герои не заменят Островскому этого его царства - растянувшегося от Гостомысла до Крымской кампании и Положения 19 февраля.[299]
Константин Сергеевич Аксаков (1817-1860)
Иван Сергеевич Аксаков (1823-1886)
В самом деле, русская история в сравнении с историей Запада Европы отличается такою простотою, что приведет в отчаяние человека, привыкшего к театральным выходкам. Русский народ не любит становиться в красивые позы; в его истории вы не встретите ни одной фразы, ни одного красивого эффекта, ни одного яркого наряда, какими поражает и увлекает вас история Запада; личность в русской истории играет вовсе небольшую роль; принадлежность личности - необходима гордость, а гордости и всей обольстительной красоты ее - и нет у нас. Нет рыцарства с его кровавыми доблестями, ни бесчеловечной религиозной пропаганды, ни Крестовых походов, ни вообще этого беспрестанного щегольского драматизма страстей. Русская история - явление совсем иное. Дело в том, что здесь другую задачу задал себе народ на земле, что христианское учение глубоко легло в основание его жизни. Отсюда среди бурь и волнений, нас посещавших, эта молитвенная тишина и смирение, отсюда внутренняя духовная жизнь веры. Не от недостатка сил и духа, не от недостатка мужества возникает такое кроткое явление! Народ русский, когда бывал вынужден обстоятельствами явить свои силы, обнаруживал их в такой степени, что гордые и знаменитые храбростию народы, эти лихие бойцы человечества, падали в прах перед ним, смиренным, и тут же, в минуту победы, дающим пощаду. Смирение, в настоящем смысле, несравненно бо́льшая и высшая сила духа, чем всякая гордая, бесстрашная доблесть. Вот с какой стороны, со стороны христианского смирения, надо смотреть на русский народ и его историю. В таком народе не прославляется человек с его делами, прославляется один Бог. <...> История русского народа есть единственная во всем мире история народа христианского не только по исповеданию, но по жизни своей, по крайней мере, по стремлению своей жизни.
<...>
Самое поразительное различие между Русью и Западом является при сравнении хороших, так сказать, сторон, славы последнего со славою или, лучше, со смирением первой. <...> Но различие, тоже яркое, является нам, если мы сравним и темные стороны. Страшные преступления Запада, его превосходящее всякую меру зверство, предательство, все возможные гнусности составляют едва ли не противоположность к темной стороне истории русской. В русской истории встречаются преступления, но они лишены этого страшного, нечеловеческого характера, по которому человек становится в разряд животных, как новый, совершеннейший вид его, и которым отличаются кровавые дела Запада. В русской истории, как сказал я, этого не видать. Преступления не носят на себе признаков утонченного зверства и они не часты; а если случаются, то приводят в ужас всю землю русскую. Есть падения, пороки, но они не лишены человеческого характера, и если встречается злодейство, то впечатление, производимое им, показывает, как живо в русской земле человеческое чувство. - Основное, что лежит в душе русской земли, что хранит ее, что высказывается в ней как главное, что движет ею - это чувство Веры.
<...>
Русская история имеет значение Всемирной Исповеди. Она может читаться, как жития Святых.
<...>
Личность в русской общине не подавлена, но только лишена своего буйства, эгоизма, исключительности; пословица говорит: "один в поле не воин", "одному и у каши не споро"; и потом: "что голов, то и умов"; "свой ум в голове". Личность поглощена в общине только эгоистическою стороною, но свободна в ней, как в хоре <...>
Смысл общий русского человека - свобода, свобода истинная, и отсутствие условности всюду.[300]
Приедешь на станцию, входишь в чистую теплую мазанку, не то, что в русскую избу, где вместе валяются дети, свиньи и телята.
Письмо И. С. Аксакова к семье из Черного Яра (1844).[301]
Редко встретите вы умное лицо русского мужика, а все глупые фигуры калмыков и киргизов.
Письмо И. С. Аксакова к семье из Астрахани (1844).[302]
...мы точно такие же люди, как и все русские, то есть тяготимся трудом и службою, не выдержали характера, стали ленивы и беспечны, и всё нам трын-трава.
Письмо И. С. Аксакова к семье из Астрахани (1844).[303]
И тут он начал говорить, что по его замечаниям всякий народ имеет какую-нибудь сторону, жиды - меркантильность, а русские - отважность и беспечность. Это главные черты русского народа, это свойство его духа.
Письмо И. С. Аксакова к семье из Калуги (1845).[304]
Чем дальше от Москвы, тем богаче природа и лучше мужик; что за народ во Владимирской губернии! Живой, бодрый, великорослый, умный, деятельный, промышленный; богатые, чистые села, красивые наряды... Чудо, что такое!
Письмо И. С. Аксакова к семье из Самарской губ. (1848).[305]
Что же это такое, Боже мой! Едва только отошла обедня в первый день праздника, уже Воскресение Христово стали праздновать пьяными оргиями. После долгого поста все разговелись вдруг пьянством, сквернословием и развратом. Я говорю про простой народ, который не в одном Петербурге, но и во всей России не по-христиански празднует праздники. На улицах просто оргии!
Письмо И. С. Аксакова к родителям из Петербурга (1849).[306]
Зато народ смышлен, сметлив, общителен, людим, если можно так выразиться в противоположность слову "нелюдим".
Письмо И. С. Аксакова к родителям из Романова-Борисоглебска Ярославской губ. (1849).[307]
Церковь наша и все духовенство поладили с современностью, заслонили истину или, яснее, так обмотали евангельские истины своею обрядовою, административно-полицейскою стороною, что не всякий в состоянии отделить ее. Православное духовенство совращает народ.
<...>
...для русского человека много значит мнение общее, мирская молва, как он не любит быть выскочкой и охотно смиряет свою личность в составе общественном (добродетель, которая, мимоходом молвить, перешла у нас в крайность)...
Письмо И. С. Аксакова к семье из Ярославля (1850).[308]
Я не могу подобно Константину утешаться такими фразами: "главное - принцип, остальное - случайность" или "что русский народ ищет царствия Божия!.." и т. д. Равнодушие к пользам общим, лень, апатия и предпочтение собственных выгод признаются за искание царства Божия!
Письмо И. С. Аксакова к семье из Ростова (1850).[309]
...что за слабая натура у русского человека, что он становится мошенником, как скоро переходит в чиновника! Как будто он не знает, что до́лжно переносить и туда понятия честности и правды! Как будто чиновник перестает быть христианином!
Письмо И. С. Аксакова к семье из Романова-Борисоглебска (1850).[310]
Боже мой! сколько скуки, сколько пошлости и подлости в жизни общества уездного городка. Во-первых, городничий - вор! Даже и этот музыкант, у которого я обедал и о котором сейчас после обеда стал делать внимательные расспросы, оказался не последним вором. Городничий - вор и взяточник, жена его - взяточница, впрочем, очень милая женщина. Исправник - еще больше вор; жена его, любезная дама, распоряжается уездом как своею деревней; окружной, лесничий, начальник инвалидной команды, почтмейстер, стряпчий, секретарь и их жены - все это воры-переворы, и все это общество чиновников живет с претензиями на большую ногу и дает балы и вечера на взяточные деньги! И никакого образования, кроме внешнего, никакого порядочного стремления, никакого участия к меньшим, кроме презрения, и ко всему этому пошлость, звенящая пошлость души, мыслей, всего. Я часто думал, мог ли бы я ужиться в каком-нибудь уездном городке... Нет! прервать сношения с движущимся, стремящимся, волнующимся, умствующим миром невозможно человеку умствующему. Если б еще были все книги и газеты под рукой!
Как-то на этой неделе, придумывая разные проекты и убеждаясь в невозможности довериться русским чиновникам, я невольно воскликнул: Господи, что это за подлая русская натура! Каюсь в этом выражении, но серьезно подумайте, отчего у нас столько взяточников! Ведь смешно объяснять это древним обыкновением: служилый народ не живет инстинктивною жизнью и очень хорошо понимает, что взятка - взятка, что и благодарности за исполнение своего долга брать не следует и проч. В нас нет ложного чувства чести, да и страху Божьего нет, и выходит, что с чувством чести было бы, по крайней мере, в некоторых отношениях, лучше. Как будто уже звание чиновника мешает русскому человеку быть честным.
Письмо И. С. Аксакова к отцу из Мологи Ярославской губ. (1850).[311]
Право, скоро Россия разделится на две половины: православие будет на стороне казны, правительства, неверующего дворянства и отвращающего от веры духовенства, а все прочие обратятся к расколу. Берущие взятку будут православные, дающие взятку - раскольники. В здешней губернии православный значит гуляка, пьяница, табачник и невежда. Если б Вы знали, как иногда делается страшно. Кора все больше и больше сдирается, и язва является вашим глазам во всем отвратительном могуществе. Причины язвы - в крови. Все соки испорчены, и едва ли есть исцеление.
Письмо И. С. Аксакова к семье из сельца Яковлева Ярославской губ. (1850).[312]
Под дворником Герасимом разумеется иное. Это олицетворение русского народа, его страшной силы и непостижимой кротости, его удаления к себе и в себя, его молчания на все запросы, его нравственных, честных побуждений... Он, разумеется, со временем заговорит, но теперь, конечно, может казаться и немым и глухим...
Письмо И. С. Аксакова к И. С. Тургеневу (1852).[313]
Вообще нельзя не поразиться тою нравственною зависимостью, тою духовною подчиненностью, в которой находится общество большей части губернских русских городов относительно главных начальников края. Образ жизни последних оказывает сильное действие на образ жизни даже не служащих членов общества. Если, например, губернатор расточителен, любит роскошь, увеселения, не совсем приличную свободу обращения с дамами и тому подобное, губернское общество мигом отразит на себе все вкусы и привычки Его Превосходительства.
Несколько слов об общественной жизни в губернских городах (1852).[314]
Особенность русского человека, а вместе и русской истории (о чем у меня уже написано кое-что), именно состоит в отсутствии всякого эффекта, всякой фразы. Нет ничего красивого; нет той неизбежной картинки, без которой Запад не умеет ни драться, ни пировать, ни любить, ни ненавидеть. <...> Русский человек или, лучше, русский крестьянин, есть в существенных своих проявлениях, действиях и словах такой великий наставник и проповедник истины и добра христианского учения, который убедит всякого, кажется, кто упрямо не заткнет ушей. <...> В русском человеке и русской истории видите вы такую простоту, такое беспримесное добро, такое отсутствие личного самолюбия, каких, конечно, вы не встретите ни в одном народе. Доброе русское дело вполне доброе дело, оно не разглашается. Картинки у нас нет. В крестьянине вы видите то же самое: та же правда, та же простота, то же отсутствие эффекта. Какая постоянная скромность, как бы ни было велико дело! Какое смирение! Нет ничего красивого, но именно потому такая душевная красота!
Письмо К. С. Аксакова к И. С. Тургеневу (1853).[315]
Женщина в Малороссии изящнее, чем в России, и имеет гораздо более значения. В них вовсе нет вялости и лени, и они госпожи в доме. Я говорю про народный быт. Они, кажется мне, довольно капризны, крикливы, и хохол отделывается от жинки упорным молчанием.
Запись в дневнике И. С. Аксакова 12 февраля 1854 г.[316]
На ярмарке русский человек считает себя как бы вне закона и гуляет напропалую, оправдывая всё словом: ярмарка! Всю ночь напролет крики и песни пьяных, писки, визги, грубейшие шутки и грубейший разврат со всем цинизмом, до которого русский человек охотник. <...> выйдешь на улицу и спешишь домой. Беспрестанно натыкаешься на безобразных пьяниц и мужского и женского пола; непрерывно раздаются в ушах ваших русские ругательства, как будто других слов и не существует для русского человека в праздник (надобно знать, что ведь это он всё чествует Богородичный праздник и на толки о переводе ярмарки в Курск отвечает, что Владычица этого не потерпит!). А на одну улицу и ходить было страшно. Там происходил совершенный Содом! Развратнее ярмарки я не видал. Малороссы гораздо скромнее.
Письмо И. С. Аксакова к родителям из Курска (1854).[317]
...Малороссия поет очень мало; она постоянно печальна (т. е. люди), в каком-то недоумении, так что Великороссия в сравнении с нею является какою-то бодрою, веселою, беззаботною, счастливою, будто удовлетворенною. Если раздаются где-либо громкие песни, особенно хором, то это, наверное, русские рабочие люди.
<...>
Во время крестного хода на Коренной ярмарке (который перевести из Пустыни не позволит Богородица, говорит народ) я видел, как утомленному народу в одной деревне хозяева колодца (крестьяне же) не позволяли пить воды иначе, как заплативши деньги! <...> Право, как заглянешь в нутро России, так душу обхватывает чувство безнадежности!
Письмо И. С. Аксакова к родителям из Ромен (1854).[318]
Если же крестьянину вместо 3-х рублей оброка вы назначите платить только полтора, то нет никакого сомнения, он придет просить вас через несколько времени сбавить еще рубль. И было бы очень глупо платить полтора рубля, когда можно заставить вас согласиться на полтинник, - рассуждает русский человек. Я часто вижу, как издевается он над честностью малоросса, которая кажется ему просто глупостью, и как жестоко обдувает их. "Нельзя, батюшка, дело торговое!" Необычайно умен и великая скотина русский торговый человек!
Письмо И. С. Аксакова к родителям (1854).[319]
Вам показывают фабрику, которой все части устройства называются иностранными названиями, разумеется, изуродованными. Везде виден плод науки и глубоких соображений, которым сметливо воспользовались переимчивые невежды. Доморощенный механик - бородач-раскольник, показывая мне машины, сознавался, что, по слухам, придуманы новые, лучшего и простейшего устройства, но что нет нигде образца, где бы подсмотреть можно было бы хоть потихоньку. Хорошо бы, продолжал он, как-нибудь заменить это тем-то, да подождем, пока англичане придумают: они, дураки, пусть придумают, а мы переймём! Слова эти сопровождались громким хохотом всех сопровождавших меня раскольников. Между тем в сущности выходит, что англичане их кормильцы, и что весь наш промышленный и работящий народ живет чужим умом.
Письмо И. С. Аксакова к родителям из Кролевца (1854).[320]
У нас точка отправления во всяком хозяйственном устройстве та, что все должны быть мошенники и воры; всё состоит из предосторожностей против мошенничества и в то же время из признания этого мошенничества как неминуемого зла. <...> И те, которые отпускают деньги, знают, что весь расчет будет ложный, и те, которые принимают, и те, которые ведут книги, и все лгут, лгут для удовлетворения требований официальной лжи, какого-то страшного чудовища, именуемого в России порядком и снедающего Россию.
Письмо И. С. Аксакова к родителям (1855).[321]
Ах, как тяжело, как невыносимо тяжело порою жить в России, в этой вонючей среде грязи, пошлости, лжи, обманов, злоупотреблений, добрых малых мерзавцев, хлебосолов-взяточников, гостеприимных плутов - отцов и благодетелей взяточников! <...> что ни говорите в защиту этой почвы, но несомненно то, что на всей этой мерзости лежит собственно ей принадлежащий русский характер! <...>
Чего можно ожидать от страны, создавшей и выносящей такое общественное устройство, где надо солгать, чтобы сказать правду, надо поступить беззаконно, чтобы поступить справедливо, надо пройти всю процедуру обманов и мерзостей, чтобы добиться необходимого, законного!
Письмо И. С. Аксакова к родителям (1855).[322]
Я вообще того убеждения, что не воскреснет ни русский, ни славянский мир, не обретет цельности и свободы, пока не совершится внутренней реформы в самой церкви, пока церковь будет пребывать в такой мертвенности, которая не есть дело случая, а законный плод какого-нибудь органического недостатка... По плоду узнается дерево; право, мы сто́им того, чтобы Бог открыл истину православия Западу, а Восточный мир, не давший плода, бросил в огонь!
Письмо И. С. Аксакова к брату К. С. Аксакову (1856).[323]
Вид дворянского сословия производит на меня действие раздражающее: ограниченность и узкость взглядов, невежество, привязанность к незаконному своему праву, отсутствие других двигателей, кроме интереса, барство и дармоедство, отсталость понятий. Я пробовал поднимать вопрос об эманципации. Куда! Так на дыбы и становятся.
Письмо И. С. Аксакова к родителям (1856).[324]
Издали Россия представляется такою сплошною массою безобразия, что здорового ядра под этой толстою корою и не видно.
Письмо И. С. Аксакова к семье из Мюнхена (1860).[325]
У нас нет ни настойчивости, ни этого немецкого Ausdauer, составляющего великую силу. В народе нашем оно имеет чисто пассивный характер, хотя существует. Я это знаю и сам по себе. Мы охотнее пойдем в мученики, в угнетенные и гонимые, чем станем бороться скучною, продолжительною, мелкою борьбою. Мы предпочтем любое страдание ежедневной работе, всему, что требует дисциплины, постоянства и выдержки! - Нет никакого сомнения, что немцы ограниченнее нас, славян, мы несравненно талантливее - но зато немец ушел вглубь, а мы расплываемся в нашей широте, но зато немец на свой талант приобрел 500 процентов, а мы на свои сто талантов не приобрели ни одного, а зарыли их в землю. В сознании своего превосходства мы оправдываем себя обыкновенно широкостью своей натуры. Но это не совсем справедливо, и положительные достоинства немцев нельзя выводить только из их ограниченности духовной.
<...>
...русские дамы вообще несравненно грациознее и очаровательнее, и когда являются сюда, то, по сознанию всех немцев, совершенно затмевают не только немок среднего сословия, но и немок аристократического круга, принцесс и королев, хотя, разумеется, только по внешности. И всё-таки, как я ни убеждаюсь умом в истинном нравственном достоинстве немцев, - всё-таки мне тесно и душно с ними; немцу непонятны эти наши: была не была, жизнь - копейка, трын-трава, хоть трава не расти, куда ни шло, как-нибудь и т. д., всё это, что выражает чувство какой-то силы (может быть, и мнимой), широты и свободы. Но со всем этим трудно подвигаться вперед и вообще нести бремя и делать дело жизни. С этим не напишешь, как недавно здесь один молодой немец двадцати четырех лет, целое сочинение "Об эфиопском языке и о родственных с ним наречиях". Почтенно и в то же время как-то противно: придет же в голову заниматься эфиопским наречием! А между тем, его дело - заслуга перед всем человечеством!
Письмо И. С. Аксакова к семье из Мюнхена (1860).[326]
Разве русский крестьянин - не нравственное лицо? Самое нравственное во всем мире.
К. С. Аксаков. О драме г-на Писемского "Горькая судьбина".[327]
Русскому человечку, с его высшим требованием внутренней свободы, противно все условное, формальное, неискреннее, искусственное, натянутое или поставленное на ходули. Чувство лжи, неправды, заключающейся в условном явлении, до такой степени в нем чутко, что всякое подобное явление сейчас поднимается им на смех и мгновенно становится пошлостью. Эта черта живет не только в простом народе, но и в нашем образованном обществе.[328]
Если мы сличим нашу историю с историей западных государств, то ход нашего исторического развития представится нам в совершенно обратном направлении. Везде народы идут от стеснения, рабства и неволи к свободе; везде история являет поступательное движение от умственной и духовной косности к деятельности мысли и духа, от зверской жестокости законов к законам кротким и человеколюбивым. Путь нашего развития иной. От денежных пеней и отсутствия телесных наказаний в Русской Правде мы приходим к страшным уголовным казням Соборного уложения при царе Алексее Михайловиче; от свободы крестьян к крепостному праву; от вольного и шумного голоса народа на вечах, от степенного голоса Земли на земских соборах к мрачной тишине и безгласности русского народа в XVIII и в первой половине XIX века; от земской жизни, от земского участия в делах государственных - к мертвому бездействию.
Какая же причина такого странного обратного прогресса?
Та, между прочим, что между Государством и Землею не было той среды, которую мы называем обществом и которая - независимою духовною деятельностью народного самосознания - могла бы придать силу земской стихии и сдержать напор государственного начала: в течение восьми веков не создалось у нас ни училищ, ни литературы, и грех нашего всенародного невежества, нашего нравственного и умственного бездействия дал временную победу стихии деятельной, но чуждой нашей народности...[329]
В том-то и беда, что у нас нет ни ясной цели, которая бы соединила всех в единодушном стремлении, ни нравственной почвы под ногами, на которой мы бы могли утвердиться; что нам тяжела всякая работа мысли, всякий упорный, долгий, медленный, чуждый блеска и треска нравственный подвиг; что мы хотели бы, как по рельсам, докатиться без труда с полным удобством и комфортом в обетованную область общественной жизни и свободы![330]
Нам нечем превозноситься и славиться. Итог нашего тысячелетия скуден благими даяниями человечеству; нам не на что указать, в чем бы плодотворно проявилось наше историческое призвание в семье народов. Мы слышим в себе присутствие сил и талантов, но силы наши служили до сих пор только внешнему сложению государства, а на таланты наши, обильно отпущенные нам от Бога, не принесли мы ни единого таланта и едва не зарыли их в землю. С уважением должны мы взглянуть на западные народы, которым дано едва ли не менее, чем нам, непосредственных даров духа, но которые врученные им таланты умножили сторицею, подвизаясь в непрерывной работе. То, что составляет силу, крепость и упование России, принадлежит к такой области нравственной, которая не терпит ни похвалы, ни гордости, а требует смирения и непрестанного духовного подвига, "да не отнимется от нее и сия часть" за наше нерадение и грешную косность. Мы можем утешаться тем, что донесли к рубежу нового тысячелетия в неприкосновенной целости наши нравственные народные основы: и учение Веры в первоначальной догматической чистоте, и коренные добродетели народа, и стихию гражданского братства, выражающуюся в наших общинах, мирах и артелях, - но мы только донесли, мы еще не вывели их на путь всемирного исторического развития, мы еще не явили их света миру.[331]
Изо всех животных, способных в акклиматизации, человек, как известно, есть самое удобное животное и акклиматизируется всего послушнее и легче; но из различных экземпляров человеческой породы, бесспорно, самое видное, почетное и первое место в этом отношении принадлежит российским людям, то есть российской публике, российским образованным классам, но, конечно, не русскому простому народу. Это исключение просим подразумевать везде, где в нашем письме говорится об России и русских. Поселится ли русский человек, например, в Англии - не только делается он тотчас англоманом по убеждениям, образу мыслей и складу ума (это уже чисто дело головы), но и начинает чувствовать как англичанин: и желудок у него становится английский, и передние зубы как-то вырастают и стискиваются совершенно по-английски. Зато лучшей для него награды и быть не может, как услышать отзыв, что "он - англичанин, совсем как есть англичанин!". Посетите русского во Франции, в Париже - и откуда ни возьмись, даже у воспитанника духовной семинарии являются и быстрота говора и парижское произношение буквы р, как рр, и парижская певучесть речи, и французская вертлявость, и французская любезность, и мастерство французских фраз: француз, совершенный француз! Если в конце прошлого века Фон-Визин серьезно обижался дерзостью комплимента, которым французы обыкновенно приветствовали русского путешественника: Mais, monsieur, vous n'avez pas l'air russe du tout[332], - то русские путешественники XIX века уже совершенно не похожи на чудака Фон-Визина, и то, что поражало тогда француза, теперь уже сделалось совершенно нормальным и законным.
<...>
Европа мало знала русских до последней Восточной войны; она их боялась и ненавидела. С того же времени, как русские нахлынули на Европу и наводнили ее собою, Европа узнала их покороче, и результатом этого близкого знакомства вышло глубочайшее и всесовершеннейшее презрение. Это презрение вполне заслужено русскими путешественниками, и Европу нечего винить за то, что она считает их представителями всей русской нации, интеллигенциею русского народа! Европе неведомо, в каком обратном отношении находится русское "образованное" общество к русскому народу, она не исследовала всей нашей внутренней, домашней истории и потому имеет полное право заключать по нашим путешественникам и о всей нашей стране, а эти последние, как уже было сказано, способны были до сих пор возбуждать только презрение. И это презрение вызывается не варварством, не невежеством (путешественники не уступают своим образованием большинству французов), не внешним неряшеством одежды и уклонением от моды (русские одеваются лучше всех за границей и отступать от моды не смеют), не какими-либо особенными темными действиями, а именно безличностью, безнародностью, или вернее: с одной стороны, душевным холопством, трусостью перед чужим мнением, ложным стыдом, вечною заботою походить во всем на иностранцев, низким искательством у иностранцев похвалы или милостивой улыбки, угодничеством, отсутствием всякой самостоятельности в мнениях и убеждениях; с другой стороны - чванством, хвастовством самым суетным, самого низкого качества, тщеславною расточительностью и - барством, нисколько не величественным, а пошлым, пошлым до невыразительности! Разумеется, мы говорим про большинство; есть и тут почтенные исключения.
Впрочем, говоря вообще, что́ же и явили мы Европе, за что́ бы ей следовало уважать нас? Какую мысль, какое знание, какое открытие? Чем дарит Европу Россия? Да только балетными танцовщицами! Если не головою, так ногами мы действительно взяли! Зато как и услаждается национальное самолюбие русских патриотов при виде восторга, в который впадают иностранцы от искусства русских танцовщиц. Поблагодарим этих единственных представительниц русского народа, вызывающих сочувствие Европы! Quels jarrets, quels mollets[333], восклицают французы, и с какой гордостию слышит эти возгласы русское ухо!
Русские за границей - это мольеровский bourgeois gentil-homme[334], мещане во дворянстве. Подобно тому как последние стыдятся своей родни и отрекаются от своего происхождения, так и русские спешат осудить вслух иностранцам всё русское, унижаясь, просят извинения для грубой народности русской и восхваляют всё заграничное! Где нет русских путешественников! По официальным данным, приведенным в одной из статей октябрьской книжки "Русского вестника", оказывается, что в 1860 году отправилось за границу 275 582 человека. Страшная цифра! Какая местность необъятной России не выслала сюда своих представителей! Уржум, Белебей, Стерлитамак, все уезды Оренбургской, Казанской, Вятской губерний потянулись в Париж, в Дрезден, в Баден! Помещики и помещицы, до старости лет дожившие в своих деревнях на сытном хлебе, в барском неглиже, халатах, капотах и беличьих тулупах; потревоженные, как стая диких уток выстрелом охотника, отменою крепостного права, поднялись стаей и опустились на Европу. Можно было думать, что вот они-то, по крайней мере, явят иностранцам что-нибудь свое, оригинальное, - хотя бы и уродливое, - ничуть не бывало! Они действительно очень оригинальны за границей, но не самостоятельностью, а преизбытком душевного раболепства перед иностранцами вообще, перед французами в особенности.
Смотришь и не веришь: какая-нибудь мамадышская барыня, весь свой век солившая грибы и расправлявшаяся по-барски с мужиками, побывав в Париже, уж и жить-то не может без Парижа, - и замечательно, что чем отдаленнее край России от Москвы или Петербурга, тем сильнее тянет помещика оттуда - именно в Париж.
275 тыс. русских! Что внесли они нового в Европу? Какой новый элемент общественной жизни? Познакомили ли хоть с Россией? Познакомили действительно - с ее недугом, с полною деморализацией русского общества в смысле политическом и общественном, с его отчуждением от русской народности, с его духовною зависимостью от европейского общественного мнения. Вспомним слова Генесси и других ораторов в английском парламенте о трусости русской в этом отношении и о том, что русские пуще всего боятся невыгодной для себя огласки в Европе! Мы хотели бы забыть, да к несчастью помним еще слишком недавно раздававшиеся на сенатской трибуне слова двоюродного брата императора Наполеона во всеуслышание всего мира. Конечно, это принц plon-plon, состоящий при Людовике-Наполеоне в качестве демократа и революционера, которого французское правительство спускает с цепи полаять, когда признает это нужным, - конечно, принц Наполеон не пользуется ничьим уважением в Европе, но тем не менее слова эти были произнесены публично с трибуны, несмотря на присутствие нескольких тысяч русских в Париже. Он сказал, что "русские после Восточной войны явились целовать руку, которая их била". И он прав, вот что́ и ужасно! Он прав, потому что действительно таково было поведение русских путешественников в Париже...[335]
Нам легче расстаться с жизнью и со всем, что имеем, нежели идти, например, последовательным медленным шагом к достижению какой-либо возвышенной цели. Одушевляясь при виде грозных полчищ врагов самым доблестным "патриотизмом", мы тем легче уступаем врагу невидимому, внутреннему, и редко, очень редко одушевляемся мыслию об общем благе: по крайней мере, одушевление это непрочно.
Мы считаем необходимым обратить на эту особенность русского "патриотизма" серьезное внимание нашего общества. Мы бы желали видеть в нем заботу не об одном военном государственном интересе, что у нас обыкновенно только и разумеется под выражением "патриотизм", но об интересе общественном или земском в самом широком смысле слова.[336]
Мы уже указывали не раз, что всякая внешняя осязательная и являющаяся в грубой форме войны опасность встречает в России единодушный отпор всех ее государственных, общественных и народных, вещественных и нравственных сил; что на подобного рода неголоволомные и немудреные вопросы есть всегда для нас возможность также без особенного мудрствования и напряжения мысли ответить грозною готовностью жертвовать жизнью и достоянием для спасения чести и целости русского государства. В этих случаях Россия обыкновенно проявляет такую высокую всенародную доблесть, которая уже одна сама по себе служит залогом политической жизни и долгой политической будущности. Но как скоро в доблести такого рода надобности не оказывается, и крупных цельных жертв обстоятельствами не требуется, мы становимся очень туги на всякую гражданскую добродетель менее выспреннего достоинства и очень скупы на жертвы <...>.[337]
Нужна не одна тысяча толковых образованных честных чиновников, способных понимать свое трудное положение и отчасти политический характер своей гражданской задачи... Не одна тысяча! Да где их взять?! Мы уже не говорим о толковых и образованных: только честных людей для мест нижней чиновничьей иерархии, - ни более, ни менее, как только честных людей, попробуйте набрать не три и не две тысячи, хоть полтысячи, хоть две сотни, - и вы увидите, в какой степени мы изобилуем честными чиновниками, честными людьми вообще! Солдат, храбрых и ловких, можете вы навербовать, дрессировать в России сколько угодно, но никакие усилия правительства в течение не одного века не смогли дрессировать честных чиновников и на сотую долю нужного количества!
<...>
Кто же в этом виноват? Что это за общество - в стране, имеющей 60 миллионов населения, - которое не смеет надеяться выставить даже несколько сотен честных чиновников? Что же это за страна, где честного, ни более, ни менее, как только честного чиновника, приходится отыскивать с фонарем среди белого дня? Откуда такая страшная безнравственность в области гражданских отношений? Кто виноват в этой нашей старой, хронической, заскорузлой общественной язве? Можно, пожалуй, приписать этой деморализации оправдание историческое, свалить вину на наше развитие, наше политическое устройство, и, наконец, спустившись к причинам ближайшим и мелким, на недостаток средств существования, на известное извинение гоголевского городничего: "жена, дети, казенного жалованья не хватает на чай и сахар"; во всем этом может быть известная доля справедливости, но все же тут главное - личный грех, личная вина русского общества. Разве мы часто встречаем внутреннюю борьбу, сопротивление этому пороку? Разве возбуждает он плодотворное деятельное общественное негодование, разве не свыклось с ним общество?! Не к чему искать оправданий; полезнее и благонадежнее для общества не искать оправданий и не сваливать вину на учреждения и правительство, а со стыдом склонить голову и поработать над исцелением недуга. <...> Страна, не умеющая воспитать честных деятелей, страна до такой степени бедная гражданской честностью, подрывает в корне самые законнейшие, самые священные свои права, делается недостойною своего избрания. Если она не очистится и не обновится, с нею может - не дай Бог - случиться то же, что с еврейским народом, этим избранным сосудом Обетования, от которого Бог отнял призвание и передал его неизбранным язычникам![338]
...по общему единогласному свидетельству иностранцев, русский простой народ умнее и даровитее простого народа всех стран Европы; русский мужик стоит по своему природному уму несравненно выше французского, немецкого, итальянского мужика. Никто за эти слова не вправе упрекнуть нас в пристрастии; повторяем, этот отзыв о русском народе принадлежит не нам, а самим иностранцам. Да, наша природная умственная почва несравненно здоровее, доброкачественнее и восприимчивее природной же почвы других образованных европейских народов; умственный и душевный кругозор нашего народа при известной степени его развития шире кругозора других народов при той же степени развития. Отчего же такая несоразмерность и несоответственность между почвой и ее продуктами? Как объяснить это явление, как согласить это богатство ума снизу и малоумие сверху? Куда девается, куда испаряется этот ум?
Отвечать на этот вопрос не трудно. Это явление объясняется тем особенным путем развития, который проходит у нас ум, переставая быть непосредственною народною силою, тою постепенною отчужденностью от живых источников питания, хранящихся в народном материке, которая становится уделом ума по мере паменения его жизненной обстановки на высшую. Оно объясняется наконец духовною разобщенностью с народом нашего общества, ненародностью, искусственностью нашей общественной атмосферы и множеством разнообразнейших условий нашего общественного устройства. У всех прочих образованных народов отношение простого народа к своим высшим классам есть отношение невежественной и неразвитой силы духа к силе того же духа, но просвещенной и развитой. Общество представляет там народ на высшей ступени его развития; там развитие есть действительно прогресс и сила. У нас развитие есть большею частью оскудение и ослабление, у нас вся жизненная и творческая сила сосредоточена в неразвитости и, развиваясь, слабеет и оскудевает. Очевидно, что все зло в неправильности, в противоестественности развития, которому подвергается у нас всё - покидая свою первичную простонародную формацию.[339]
...Русское общество страдает именно недостатком нравственной энергии, личного нравственного развития своих членов.
В самом деле, личность у нас слаба и шатка, и ни о чем мы не должны так заботиться, как об укреплении личной воли, о развитии личных характеров, о твердости убеждений или о согласии убеждений с делом, о просвещении нашего нравственного разума, об усовершенствовании личной нравственности. Мы говорим здесь, конечно, не о нравственности в частной жизни человека; мы касаемся только нравственных отношений каждого лица к гражданской общественной жизни... Нам могут заметить, что указанный нами недостаток есть наше национальное свойство. Действительно, эта шаткость личной нравственности проявляется у нас не только в дворянском, но и во всех слоях общества без исключения. Силу России составляет, бесспорно, простой народ. ...мы должны сознаться, что отдельная единица этого же народа, перестав быть живою частью этого организма и явившись как личность, нередко, точно так же, удивляет нас своею личною слабостью и неблагонадежностью. Покойный Хомяков говаривал в шутку, что русские люди могут идти в рай только деревнями, общинами. <...>
Мы, русские, неспособны удовольствоваться ограниченным понятием чести, к тому же чуждым нашей народности, нашим нравам; мы не умеем поработить себя ему духовно; пред нами предносится высшее понятие - честность, но честность требует личного подвига, внутреннего личного подъема, - и на деле выходит, что, имея идеал бесспорно высший, чем прочие западные народы, мы стоим ниже их в практической жизни, бедны и честью и честностью.[340]
Известно, что богатые доблестями военными, мы довольно бедны доблестями гражданскими; гражданское мужество, которое и везде реже военного, у нас составляет еще менее обыденное явление! Мы знаем множество храбрых людей, которые никогда не боялись смерти, и боялись начальства; никогда не трусили неприятельских пуль, и трусили своих генералов, хотя были и правы, и исправны, и даже вполне независимы и обеспечены в своем положении... Таков уж наш общественный нравственный строй, который обхватывает нас чуть ли не от рождения!..[341]
Конечно, мы, русские, поставлены в более выгодные условия, чем некоторые другие народы: неугасимым жертвенником духа служит нам Вера; дух, покидающий нашу общественную среду, продолжает еще жить в церкви...
(1864).[342]
Ни один народ в мире не представляет такого цельного живого организма, как русский, ни один, может быть, не одарен таким богатством сил и таким могуществом естественного органического срощения и притягательности.[343]
Вспомним все фазисы, чрез которые прошло развитие нашей общественной мысли, и поблагодарим Бога, что у нас есть простой народ, есть такое зерно, которого не удалось нам раздробить молотом дворянской заемной цивилизации. Это зерно сберегает в себе всю сущность нашего народного духа, нашего народного я, нашей национальной личности, всего того, почему Россия - Россия. В нем, в этом зерне, наша сила и спасение, в нем, в его органическом развитии наша будущность <...> Слава Богу, повторим еще раз, что народ наш так неподатлив, так недоверчив, так упрям, так упорен, так тяжел на подъем, что все усилия переряженных и выродившихся русских людей из "образованного класса" разбиваются о его неподвижность.[344]
Русский простой народ вовсе не демагог, отличается особенною разумностью, здравым смыслом и консервативным (не в пошлом смысле этого слова) направлением, и если можно от кого опасаться злоупотреблений силы и власти при нормальном состоянии духа, так всего менее от него.[345]
И в самом деле, можно было бы обольщаться успехом реформ, если бы не обличало нас одновременное с ними наше банкротство во всех отношениях: несмотря на все усилия и пособия западной науки и опыта - богатая Русь бедна и беднеет; обладающая несметными сокровищами серебра и золота, как ни одна страна в мире, она не имеет у себя серебра и золота ни на одну копейку; гордящаяся умом и смышленостью своего народа, порождает, большею частью, в лице своих высших общественных представителей поразительную неспособность, нравственную дряблость и духовную непроизводительность; полная преданий и задатков самостоятельного политического развития, она жмется, как в тисках, в формах ей чуждых, прививает и развивает у себя чужие произрастания, запуская свою собственную духовную ниву. "Святая" Русь - безнравственна, не творит ни добродетели, ни доблести, в высшем смысле этого слова, - православная Русь теряет своих чад и перестает быть, в сознании общества и государства, единственным живым, духовно-органическим началом всего исторического бытия русской державы.
<...>
Половина общества так воспользовалась предоставленною ему от правительства свободою, что живет за границей и воспитывает там своих детей; наши будущие русские деятели готовятся не только вдали от России, но и в атмосфере ей чуждой и враждебной, под воздействием иных просветительных начал, с детства усваивают себе точку зрения, с которой менее всего понятна Россия. Те же, которые воспитываются дома, в России, в общественных заведениях, относятся отрицательно ко всему, что дорого и свято русскому народу: кроме чиновников и нигилистов, ничего не создает наше общественное воспитание.
Итак, есть внешние средства к жизни, но нет духа жизни; есть дела много, но нет делателей; есть материал, но одушевить его некому. Куда идти, к чему идти, какая её задача - вот над чем приходится теперь задумываться России. Благодаря своей материальной тяжести, благодаря тому упору, который находит она в своем простом народе, еще выдерживает она равновесие и противится деспотическим прихотям своих образованных классов. Но надежен ли этот упор? Не может же, безнаказанно для себя, пребывать народ тысячу лет неподвижно, на одной ступени развития. Время и ему двинуться - но куда, куда?[346]
Где дело чуть коснется России, Европа и видя не видит, и слыша не слышит, и ничто не в состоянии вразумить ее, просветить ее невежество, сокрушить ее непонятливость. Она и не хочет понять и узнать вас; ее упорное невежество и непонимание коренятся в нравственной неспособности отрешиться от своей односторонней точки зрения, от своих традиционных предубеждений, - и в нравственном неблагорасположении к вам. Источник же этого нерасположения таится глубоко, глубже обиходного личного сознания современников, - в историческом инстинкте непримиримой вражды двух духовных просветительных начал христианского человечества, начала латинского и православного.
(1867)[347]
Лень, распущенность, равнодушие к общественному благу и даже к собственному, если для заботы о последнем требуется сколько-нибудь усидчивый труд, - непривычка вникать пристально в действительные потребности и запросы жизни и, напротив того, привычка пробавляться дешевым знанием, почерпываемым из иностранных книжек, и готовыми результатами чужого ума и опыта, - все эти качества, столько нам всем знакомые, столько раз обличенные, составляют главный, существенный недуг нашего русского общества. Такому недугу никакие переделки уставов не помогут; при таких зачатках самодеятельности всякое даже "расширение прав" даст пустоцвет.
Мы, впрочем, не бросим камнем в наше общество, даже и определяя свойство его нравственной порчи. Откуда было и взяться иным качествам, привычке к труду, любви к самодеятельности, ревности к общему благу? Наши современные качества определяются историческими условиями нашего общего развития. Вспомним только хоть крепостное право. К какой самодеятельности могло приучить оно? Какие гражданские доблести могла воспитать в нас эта школа бесправия и самовластия? Какое чувство общественности способно было породить в нас отщепенство от русской народности, возведенное в венец образованности? <...>
Недуг наш давний, хронический, но не прирожденный роковым образом нашей русской натуре. Унывать нечего. Пройдет несколько поколений, и явятся поколения новые, возросшие не в наших преданиях.[348]
Если только припомнить и сообразить - сквозь что́ и через что́ прошло и что́ вынесло русское общество в течение петербургского периода нашей истории, каким испытаниям подвергалась русская народность, - так придется с благоговением преклониться пред тем, что жив-жив остался курилка, не погас, а еще разгорелся в пламя, хоть покуда и слабое, - преклониться, одним словом, пред живучестью нравственных основ русской народности, пред ее верою в себя, и признать присутствие в ней громадных духовных сил.[349]
У нас, в нашей государственной и общественной жизни, за немногими исключениями (и так продолжается свыше полутораста лет), что́ реально - то внутренне лживо́; что истинно - то или отвлеченно, пребывает в области чаяний, в идеале, доступно лишь умозрению, или же, если и существует в самом деле, то не живет, а прозябает, заслоненное, задавленное, загнанное в самые нижние слои нашей земли, в самую глубь народной души. Поверх этих слоев снуют и кишат призраки, тени, лжеподобия; кругом повсюду декорации да фасады, да вывески, названия без содержания, слова без дела... Мы как будто постоянно играем роль, щеголяем в чужом костюме, участвуем в каком-то общем гигантском маскараде. Поэтому-то нам постоянно не по себе, всё как бы не своё, взятое на время, на прокат, не настоящее. Но это ненастоящее сказывается настоящим злом в нашем историческом дне; ложь тем не менее стала нашею действительностью.[350]
...народ наш не легкомыслен, не ветрен, не воспламеняется мгновенно, как иные народы Юга, - и именно в великие исторические мгновения своей жизни является сдержанным, важным, сосредоточенным. Мы помним объявление в Москве знаменитого манифеста 19 февраля 1861 г. Это произошло в последний день Масленицы, обыкновенно самый разгульный и пьяный: ожидали таких буйных восторгов, что войска стояли с заряженными ружьями наготове в казармах, - но масленичный день словно превратился внезапно в великий постный понедельник: ни возгласа, ни клика, - ни одного пьяного...[351]
...именно по этому самому русский народ и может быть назван самым государственным в мире, или точнее носящим в себе истинный государственный смысл и разум, что не хочет сам государствовать, а блюдет крепость власти и признает лучше, чем какой-либо иной народ, необходимость государственной дисциплины...
У нас слово "чиновник", "чиновник в душе", хотя бы он был честнейший человек в мире, служит чуть не обидною аттестацией, потому что означает поклонника формы, тогда как у наших соседей немцев - этою аттестацией люди гордятся.
Да и у французов так же. Немец священнодействует, а француз позирует и в роли жандарма, и в роли городового, во всякой официальной должности; у нас же простодушное или так называемое "халатное" отношение к исполнению формальных обязанностей доходит до вредной, истинно нетерпимой крайности, и однако ж поддерживается всею общественной и народной нравственной средой: это потому, что самая эта крайность есть доведенная до уродства черта нашей "неполитичности".[352]
Русский народ едва ли не более всех народов в мире чужд человеконенавидения вообще и в частности ненависти к иноземцам, - пока, разумеется, эти иноземцы сами, лично, не посягают на его свободу.[353]
Мы имеем в виду опять то же самое общественное явление, на которое уже однажды указывали, задавая вопрос: почему в России, где народ отличается такою смышленостью, все мы жалуемся на "безлюдье", т. е. на недостаток людей умных и способных? Это вовсе не значит, чтоб в России мало было людей, одаренных вообще умом и талантами, - их, напротив, довольно, - но слишком уж мало людей, одаренных здравым разумением вещей именно самых простых и в их настоящем виде. Способности к отвлеченным умозрениям у нас много; в ней по преимуществу мы и напрактиковались; но в понимании жизни действительной, реальной, именно русской народной жизни, мы оказываемся большею частью до постыдности слабы.[354]
Во всяком случае, гениальные люди сами по себе, а рост целого общества сам по себе. Пушкин, - наша гордость и слава, - произнес в свое время резкий приговор русскому обществу, выразившись, что от просвещения нам осталось только жеманство, и
Что русский ум и русский дух
Зады твердит и лжет за двух!
Приговор строгий, но меткий, не утративший свою силу и до сих пор.[355]
Какое богатство нравственное, какую веру в себя и в свое призвание, какую мощь и здоровье духа явил тогда наш народ, - такое здоровье, которое, проявясь на просторе как деятельная историческая сила, могло бы, казалось, оздоровить весь наш государственный организм, исцелить его недуги! И каким, напротив того, пигмеем в духовном и нравственном смысле явилось все то, что призвано руководить судьбами народа в качестве чиновной и сановной интеллигенции! Никогда не обнаруживался так резко пред всеобщим сознанием тот глубокий внутренний разлад, который существует между Россиею истинною, народною, историческою и Россиею искусственною, подделанною, официальною, - тою, что находит себе выражение в С.-Петербурге. Всё, что сделано было первою, разделано было второю. Народом и нашею армиею были совершены истинные чудеса мужества и доблести, неслыханные в истории, - народ и армия дали всё, что могли дать: достояние, кровь, исполинские подвиги самоотверженного, верующего духа. Но как скоро перейдена была грань непосредственного, единственно доступного народу действия, как скоро началось действие умственное, зависевшее от руководящей интеллигенции, так и сорвалась Россия в пучину срама... "После нашего отступления от Константинополя, - писал Скобелев, - всякому стало очевидно, что России обязательно было заболеть". Она и заболела...[356]
...если человек умудрился стать глупым, родясь умен: тут едва ли есть место для невменяемости. Не в таком ли положении и Россия? Мы обладаем, по общему признанию, неисчерпаемым сокровищем народного разума, обилием разнообразнейших даров духа, - почему же, подобно богатству вещественному, не в пользу нам и родовое богатство духовное? Почему мы являемся в нашей общественной жизни и в общественном делании столь же скудоумны, сколько и бедны, и как редка у нас золотая монета, так же мало у нас в публичном обращении и ума? О золоте по крайней мере хлопочут, хотя и не совсем удачно; в знак уважения даже золотую ренту недавно выпустили, - а на ум большого спроса что-то не видно...
<...>
Вообще удивительна эта способность русского общества - всё истаскать, истрепать, обезобразить, опошлить, унизить, выгрязнить, и притом вовсе не из благородного негодования и не после напрасных упорных усилий упрочить, уберечь доброе, отринув злое и ложное, а так... из легкости и бескорненности мысли, из необыкновенной развязности чувств и совести, из мелкодонности душевной! Невольно вспоминается отчаянный возглас Гоголева городничего: "Что за город! Только поставь какой-нибудь монумент или просто забор, Бог их знает, откудова и нанесут всякой дряни!" И мы это свойство сами за собой ведаем, до такой степени ведаем, что скептически, уже вперед, относимся ко всем собственным благам и сперва как будто удачным начинаниям! Еще единоличные энергические усилия талантливых людей успевают иногда довести до благополучного конца свое предприятие, но и только; унылым скептицизмом сжимается сердце каждого из нас при одном слове: "комиссия", "комитет", "общество", и воображению каждого рисуется при этих звуках что-то речисто-бесплодное или и совсем мертворожденное, даже и без речей!
<...>
Ведь умен он, этот народ, - это признают за ним все авторитетные иноплеменники по сравнению с простонародьем своих стран; откуда же неразумие? Он отличается именно здравомыслием, - и именно простого здравого смысла и недостает нашему образованному сверхнародному слою. Он практик и реалист, при всем религиозном своем идеализме, - мы же витаем в отвлеченности, в абстракте, и лишены именно реального понимания жизни; он своеобразен, самобытен духом, - мы же чужды всякого самостоятельного творчества и, как подсолнечник к солнцу, так вечно поворачиваемся и мы нашею слабою и робкою думою к чужим образцам.
Рядом с величием русской державы, созданной его зиждительным историческим духом и им же охраняемой, выступает ничтожество руководящей мысли; рядом с этим гигантом-народом, считающим себе тысячу лет исторического бытия - пигмеи во образе "интеллигенции": можно бы сказать, что у этого железного колосса верхняя часть глиняная! Конечно, она одна, эта сверхнародная интеллигенция, по своей беспочвенности и нравственной дряблости бессильна остановить рост великого народа и изменить его исторический маршрут. Россия, наперекор всем препятствиям, поставляемым внешними обстоятельствами и интеллигентною опекою, всё же не переставала пробиваться, хотя бы и с трудом, вперед по своему пути, не переставала расти и шириться, увлекая подчас своим движением и верхние свои классы, до которых (только в некоторые, впрочем, исторические, величавые моменты) досягала снизу волна исторического духа, - но чего же стоили всякий раз России такие исторические шаги! Сколько напрасной крови и жертв, и как быстро освобождались потом мы, культурные люди, от такого наития истории, и из зрячих становились снова слепцами!
Какая же, однако, причина такой ненормальности нашего развития? Откуда в нас, образованной и поэтому, казалось бы, лучшей части народа такая неумелость, неспособность, несостоятельность, а подчас такая горькая, горькая глупость?
Ответ на предложенный вопрос можно было бы поискать не только в истории, но и в психологии народной, и еще глубже, пожалуй, в духовных свойствах Востока и пр., и пр.; но, не пускаясь в такие отдаленные исследования, мы наметим вкратце ближайший ответ. Прежде всего, оговоримся, что для нас вопрос не в том, кто виноват, а что виновато. Ответ же наш отчасти уже подсказан некоторыми вышеприведенными выражениями о России "истинной, исторической" и России "не настоящей, искусственной", да и самым противоположением (впрочем, не произвольным, а продиктованным фактами) русского народа его культурному слою.
Мы уже упомянули, что история этого нашего неразумия или скудомыслия начинается с XVIII столетия. Действительно, древняя Русь была груба, невежественна, слишком причастна татарской практике, но глупою она не была. Никто, конечно, не признает глупости в политике московских князей и царей, Ивана III или Ивана IV, например, - да и позднее.[357]
А как переступишь обратно русскую границу, попадаешь в сонмище соотечественников - словно ввалился в хаос какой-то: ничто не свято, не почетно, не честно, ничто не стоит твердо и прямо, а все как-то криво да косо, точно расшатанное; всякий издевается над чужим и над собственным званием; служащие исполняют свою обязанность с усмешкой, как бы стыдясь и совестясь; в вагонах по отношению к России и русскому строю - вакханалия самооплевания и самозарушения...[358]
Иван Сергеевич Тургенев (1818-1883)
Русских здесь немного - по крайней мере я знаком с немногими. Да и Бог с ними! Из 50 заграничных русских - лучше не знакомиться с 49-ю. Всех их втайне съедает скука, та особенная, заграничная скука русская, о которой я когда-нибудь напишу статейку.
Письмо к Е. Е. Ламберт от 3 (15) ноября 1857 г. из Рима.[359]
...иностранцы (на этот счет нечего себя обманывать) смотрят на нас с тайной недоверчивостью, почти с недоброжелательством, а мы, как Пушкин сказал, "ленивы и нелюбопытны" <...>.
Из-за границы. Письмо первое, от 19 дек. 1857 г.[360]
Ленив и неповоротлив русский человек - и не привык ни самостоятельно мыслить, ни последовательно действовать. Но нужда - великое слово! - поднимет и этого медведя из берлоги.
Письмо к Е. Е. Ламберт от 22 дек. (3 янв.) 1857 г. из Рима.[361]
Трезвости у нас нет - такой пьяный уголок. Так и будут крестьяне сидеть на оброке с земли, - а не с десятины и не с души, - пока не придут распоряжения сверху. О мире, об общине, о мирской ответственности в наших околотках никто слышать не хочет: я почти убеждаюсь, что это надо будет наложить на крестьян в виде административной и финансовой меры: сами собою они не согласятся - т. е. они дорожат миром - только с юридической точки рения, - как самосудством, если можно так выразиться, но никак не иначе.
Письмо к И. С. Аксакову от 22 окт. (3 ноября) 1859 г.[362]
...хотя он (русский язык. - Д. С.) не имеет бескостной гибкости французского языка для выражения многих и лучших мыслей - он удивительно хорош по своей честной простоте и свободной силе. Странное дело! Этих четырех качеств - честности, простоты, свободы и силы нет в народе - а в языке они есть... Значит, будут и в народе.
Письмо к Е. Е. Ламберт от 12 (24) дек. 1859 г.[363]
До сих пор русский действительно с умилением видит границу своего отечества... когда выезжает из него.
Письмо к А. А. Фету от 30 апр. (12 мая) 1860 г. из Берлина.[364]
Здесь, кажется, очень мало русских. Слава Богу, слава Богу!
Письмо Н. Я. Макарову от 26 мая (7 июня) 1860 г. из Содена.[365]
Вы рисуете довольно мрачную картину современного быта России и русского характера вообще: к сожаленью - добросовестный человек обязан подписаться почти под каждой из Ваших фраз. - История ли сделала нас такими, в самой ли нашей натуре находятся залоги всего того, что мы видим вокруг себя - только мы, действительно, продолжаем сидеть - в виду неба и со стремлением к нему - по уши в грязи. Говорят иные астрономы - что кометы становятся планетами, переходя из газообразного состояния в твердое; всеобщая газообразность России меня смущает - и заставляет меня думать, что мы еще далеки от планетарного состояния. Нигде ничего крепкого, твердого - нигде никакого зерна; не говорю уже о сословиях - в самом народе этого нет.
Письмо к Е. Е. Ламберт от 21 мая (2 июня) 1861 г.[366]
...неужели Вы воображаете, что я не вижу насквозь русского мужичка? Народ без образования (я употребляю это слово в смысле гражданском - не в ученом или литературном смысле) всегда будет плох, несмотря на всю свою хитрость и тонкость. Надо, с одной стороны, вооружиться терпением - а с другой - стараться учить их...
Письмо к Е. Е. Ламберт от 15 (27) июня 1861 г.[367]
Это всё в порядке вещей - и особенно на Руси не диво, где мы все такие деспоты в душе, что нам кажется, что мы не живем, если не бьем кого-нибудь по морде.
Письмо к Я. П. Полонскому от 24 янв. (5 февр.) 1862 г.[368]
Россия некрасива, приходится сознаться, в особенности для глаз, с детства привыкших отражать божественные контуры Италии. <...> Пение крестьянок, действительно, самая горестная на свете вещь - от него веет угнетением, диким одиночеством, ужасом, ставшим привычкой.
Письмо к М. Н. Зубовой от 6 (18) марта 1862 г.[369]
...народ, перед которым вы преклоняетесь, консерватор par excellence - и даже носит в себе зародыши такой буржуазии в дубленом тулупе, теплой и грязной избе, с вечно набитым до изжоги брюхом и отвращением ко всякой гражданской ответственности и самодеятельности - что далеко оставит за собою все метко верные черты, которыми ты изобразил западную буржуазию в своих письмах. Далеко нечего ходить - посмотри на наших купцов.
Письмо к А. И. Герцену от 26 сент. (8 окт.) 1862 г.[370]
"...если бы такой вышел приказ, что вместе с исчезновением какого-либо народа с лица земли немедленно должно было бы исчезнуть из Хрустального дворца всё то, что тот народ выдумал, - наша матушка, Русь православная, провалиться бы могла в тартарары, и ни одного гвоздика, ни одной булавочки не потревожила бы родная: всё бы преспокойно осталось на своем месте, потому что даже самовар, и лапти, и дуга, и кнут - эти наши знаменитые продукты - не нами выдуманы".
"Дым".[371]
...изо всех европейских народов именно русский менее всех других нуждается в свободе. Русский человек, самому себе предоставленный, неминуемо вырастает в старообрядца - вот куда его гнёт - его прет - а вы сами лично достаточно обожглись на этом вопросе, чтобы не знать, какая там глушь, и темь, и тирания.
Письмо к А. И. Герцену от 13 (25) дек. 1867 г.[372]
Бедны мы до гадости в России - вот что плохо; и потому же очень склонны к воровству.
Письмо к Я. П. Полонскому от 26 окт. (7 ноября) 1876 г.[373]
...сверху донизу мы не умеем ничего крепко желать - и нет на свете правительства, которому было бы легче руководить своей страною. Прикажут - на стену полезем; скомандуют: отставь! - мы с полстены опять долой на землю.
Письмо к Ю. П. Вревской от 18 (30) янв. 1877 г.[374]
Юрий Федорович Самарин (1819-1876)
Есть же в нас уверенность, если хотите, ни на чем положительном не основанная, но врожденная нам и воспитанная в нас наблюдением западной жизни, что в России больше сил, больше будущности, чем в других землях?
Письмо к А. О. Смирновой от 1 мая 1847 г.[375]
Генерал-губернатор говорил мне на днях, что никогда достоинство русского племени и превосходство его над немецким не представлялось ему в таком ясном виде. Картина, действительно, замечательна.
Письмо к А. С. Хомякову от 9 мая 1847 г. из Риги.[376]
Да-с, Александра Осиповна, загадочная землица! Смотрите во все глаза, и вы не найдете в ней ничего выработанного, ничего такого, чем бы мы могли в собственных наших глазах оправдать наши надежды на будущее. С другой стороны, нельзя же не признать, что во всей Европе существует только один народ, носящий Христа в душе своей, только один, для которого не порвалась нить, связавшая земное с небесным, которого взоры беспрестанно сами собою обращаются кверху, а пальцы складываются для крестного знамения при всяком событии, грустном и радостном.
Письмо к А. О. Смирновой от 13 марта 1859 г.[377]
Закал национальный и вероисповедный в дворянстве польском или немецком надежнее и прочнее, чем в русском; там окраска ярче и свежее, у нас она поблекла и выцвела. Нельзя при этом не заметить оттенков и в самой среде русского дворянства: восходя постепенно от низших и средних его слоев, можно проследить, как мало помалу бледнеет цвет народный и вероисповедный, и как, наконец, на самом верху <...> он окончательно исчезает в безразличии чистейшей белизны.[378]
Какую все-таки тайну являет собой <религиозная жизнь> такого оставленного без всякой помощи и невежественного народа, как наш! Спрашиваешь себя, откуда же она берется, и когда пытаешься дойти до источника, не находишь ничего. Духовенство наше не учит, оно совершает богослужения и исполняет требы. Для тех, кто не умеет читать, Библия не существует, остается лишь церковная служба и несколько молитв, передаваемых от отца к сыну, как единственная связь между Церковью и личностью. Но тут оказывается (я твердо убежден в этом), что народ, по крайней мере, в наших краях, не понимает в литургическом языке ни слова, даже в "Отче Наш", который часто читается с пропусками и добавлениями, лишающими молитву всякого смысла. Но все-таки среди этих необразованных умов и душ воздвигнут, как некогда в Афинах, алтарь неведомому Богу, для каждого реальное действие Провидения во всех случаях жизни является несомненным фактом, и когда приходит смерть, эти люди, которым никто не говорил о Боге, раскрываются для Него, словно бы после долгого ожидания. Они в буквальном смысле отдают Богу душу.
Письмо к баронессе Эдите Раден от 22 окт. 1872 г.[379]
Для всякого образованного русского, по крайней мере, для моего времени, Германия Шиллера, Гёте, Канта, Фихте и других тоже является, в некотором роде, отечеством.
Письмо к баронессе Эдите Раден от 21 февр. (4 марта) 1876 г.[380]
Афанасий Афанасьевич Фет (1820-1892)
Наш брат, ружейный охотник, которому приходится за лето изъездить до 1000 верст по всем возможным проселкам и закоулкам, останавливаясь где попало, поймет это лучше всякого. Куда бы вас, кроме помещичьего дома, ни закинула судьба на ночлег, вы везде мученик. Всюду одно и то же. Духота, зловоние самое разнообразное и убийственное, мухи, блохи, клопы, комары, ни признака человеческой постели, нечистота, доходящая до величия, ни за какие деньги чистого куска чего бы то ни было. Всюду дует и течет, и ни малейшей попытки принять против этого меры. Страшный зной, и никакой потребности посадить под окном деревцо. Совершенное отсутствие чувства красоты, ни одного цветка, и если на огороде красуются подсолнухи, то единственно затем, чтобы осенью можно было щелкать его семечки. Вы скажете, бедность. Но почему же в уездных городах, у зажиточных людей, осушающих по нескольку самоваров в день, - то же самое? Тот разительный запах прогорклого деревянного масла и невычищенной квашни, та же невозможность достать чистой посуды или пищи, за исключением вечных яиц. Проездив неделю таким образом, вы и сами убеждаетесь в невозможности достать здесь или завести что-либо порядочное. Нет, думаете вы, нужна еще тысяча лет, - и с этими мыслями вдруг въезжаете в помещичью, хотя и соломой крытую, усадьбу. Все зелено и приветливо. Видно, что здесь на степи дорожат каждою веткой. Там старые ивы нагнулись над прудом, здесь молодые тополи вперегонку тянутся вверх, а в сторонке где-нибудь виден древесный питомничек. Перед балкончиком пестрый партер, и всюду чистые дорожки, по которым ежедневная утренняя роса не мочит ног и не портит обуви. Вы входите в дом, насекомых нет, зловония нет; все чисто, все прибрано к месту. Вас встречает небогато, но мило одетая хозяйка; фортепиано и ноты показывают, что она худо ли, хорошо ли играет. Между тем хозяин, загорелый и усталый, возвращается с работ. Стол накрывают чистейшей скатертью - гордость домовитой хозяйки. Суп без всяких убийственных запахов и - о роскошь! - кусок сочного ростбифа со стаканом хорошего вина. Может быть, этого вина и небольшой запас, но оно есть и радушно предлагается гостю. Вечером вы засыпаете на мягкой свежей постели. Разве это не волшебство? Утром вам предлагают до подставы хотя старомодный, но все-таки покойный экипаж; хомуты целы и смазаны. Мы берем в пример небогатых помещиков.
А. А. Фет. Из деревни.[381]
Пишущий эти строки имел счастие воспитываться (увы! не долее трех лет) в немецкой школе. Отчего, скажите, не только посторонние мне воспитанники, но я сам озираюсь с таким тяжелым чувством (хорошо бы, если бы только с комическим) на наше русское школьное воспитание, и отчего, вслед за тем, я же не могу без чувства искренней признательности переноситься мысленно в немецкую школу? Отчего это? Очень просто! "Как аукнется, так и откликнется". Я чувствую всю меру добра, которого мне желали мои воспитатели, ту любовь к делу и к нам, детям, которая не позволяла им довольствоваться большею или меньшею степенью успехов, более или менее приличным поведением, а заставляла по поводу всякого поступка ученика обращаться к нравственной почве, на которой созревал поступок. Тут все сводилось на нравственную сторону человека. Бывали и у нас взыскания и наказания. Но самым жестоким мучением было идти получать выговор от директора. В случае проступков, изобличавших порочные наклонности, выговор продолжался иногда более часу. <...> Подобные увещания страшно действовали на мальчиков. Многие не выносили нравственного потрясения; им делалось дурно, и ни один, даже из самых порочных, не покидал кабинета без громких рыданий.
В этом же направлении, в продолжение многих столетий, без устали работает в хорошо воспитываемых народах церковная проповедь, и из уст пастырей переходит в уста каждого главы семейства. Бабушка, рядом со сказками и преданиями старины, передает детям правила нравственности и толкования на изречения ее настольной книги Библии. Удивительно ли после этого, что народы, живущие при таких воспитательных условиях, отличаются твердостию нравственных начал и глубоким к ним сочувствием? Все это еще так от нас далеко, что многие способны воскликнуть: "Это все неметчина! Нам этого совсем не нужно!"
А. А. Фет. Из деревни.[382]
Нередко в только что миновавшее для нас, так называемое переходное время доводилось нам встречаться с громкими фразами о широте русской натуры, неспособной будто бы уживаться с строгою определенною законностью. О таких мнимых качествах нашего народа говорилось не с сожалением, а, напротив, с похвальбой. Любители славянской шири забывали, что широта почти всегда проявляется на счет глубины. По узенькому Одеру безопасно ходят большие пароходы, а по широкому раздолью Волги они то и дело натыкаются на мели. Мы привыкли разом пахать по 500 и более десятин в клину, но пашем их на вершок глубины, и когда обстоятельства заставляют пахать всего 50 десятин, то вершковая пахота нас сажает на мель.
А. А. Фет. Из деревни.[383]
Вопреки кажущимся явлениям, мы решаемся утверждать, что пьянство нисколько не составляет отличительной черты нашего крестьянина. Пьяница, как и постоянный употребитель опиума, больной человек, которого воля безапелляционно подчинена потребности наркотического. Тип таких людей преобладает в чиновничьем мире у Иверской, между московскими нищими и затем рассеян по лицу русской земли, без различия сословий. <...> Очевидно, что крестьянин-собственник по своему положению не подходит под этот тип, хотя, быть может, и подходит под тип человека ("Руси веселие есть пити"), готового на всех ступенях развития с каким-то благоговением относиться к богатырскому выпиванию чары в полтретья ведра и придирающегося ко всякому случаю поесть и выпить. Иностранцы открывают общества, школы, железные дороги, справляют крестины, свадьбы и похороны - плачут и танцуют впроголодь. Северный русак ничего этого не делает, чтобы не выпить и не закусить.
<...>
Беззаветное пьянство - удел пролетариата, которому у нас не о чем думать. Сыт и пьян он всегда будет, а остальное ему не нужно. Сюда относится громадное большинство бывших дворовых: домашней прислуги и мастеровых, созданных покойным крепостным правом, без которого не было бы всех этих необходимых личностей.
<...>
Принимая в расчет все количество крепких напитков, начиная с виноградного вина и пива, мы не найдем, чтобы русский человек в общей сложности выпивал более немца или англичанина. Можно только упрекнуть его в способе выпивать свою долю. Если всякий настойчиво пьющий постепенно превращается в коня, льва и, наконец, в свинью, то наши питухи нередко с такой быстротой проходят все метаморфозы, что наблюдатель не замечает двух первых превращений. Посмотрите на кучера, ссадившего хозяина на чугунку и заехавшего на обратном пути к первому кабаку. Долго ли он там пробыл? Две, три минуты. А в каком он виде? О коне и льве и помину нет. Что же тут делать? Нельзя же за всяким приставить няньку, которой известна и его душа, мера и экономические средства. Кроме того, надо же хоть каплю последовательности. Ведь была нянька, и довольно строгая. Она более 200 лет своею палкою не давала пить и заставляла работать.
А. А. Фет. Из деревни.[384]
При новом вступлении в остзейский край мне было 34 года, и я не могу умолчать о произведенном на меня впечатлении культурной страны, которую глаз беспрестанно сравнивал с нашею Русью.
Я должен признаться, что сравниваю тогдашнее состояние остзейского края, которого не видал с тех пор, с теперешним положением нашего черноземного населения, близко мне знакомых. Разница выходит громадная.
Почва этого края не выдерживает никакого сравнения с нашею черноземною полосою, а между тем жители сумели воспользоваться всеми данными, чтобы добиться не только верного, но и прочного благоустройства. Поля возделаны со всевозможною тщательностью, всюду проложили не широкие, но прекрасно содержанные шоссе; леса, дичина и рыболовство не подвергнуты беспощадному расхищению; небольшие, круглые и сильные крестьянские лошади прекрасно содержаны, и вы не встретите ни тощих кляч, попадающихся у нас на каждом шагу, ни нищих.[385]
Николай Алексеевич Некрасов (1821-1877)
Когда я беседую с русским мужиком, его бесхитростная здравая речь, бескорыстное человеческое чувство к ближнему заставляют меня сознавать, как я развращен перед ним и сердцем, и умом, и краснеть за свой эгоизм, которым пропитался до мозга костей...
Н. А. Некрасов в беседе с И. С. Тургеневым (1852).[386]
- Имеете право потешаться надо мной! - мрачно отвечал Некрасов. - Я вас еще более потешу и удивлю, если выскажу вам свою откровенную мысль, что мое авторское самолюбие вполне было бы удовлетворено, если бы, хотя после моей смерти, русский мужик читал бы мои стихи!
Василий Петрович в ужасе схватил себя за голову и воскликнул:
- Боже упаси нас видеть в тебе конкурента автора "Бовы королевича"... Нет, ты сегодня, мой любезный друг, говоришь чистейший абсурд, - и иронически добавил: - Хочешь быть русским Беранже; но ведь ты, мой любезный, не сообразил, что во Франции народ цивилизованный, а наш русский - это эскимосы, готтентоты!
- Ты бы, Василий Петрович, лучше молчал о русском народе, о котором не имеешь понятия! - раздражительно воскликнул Некрасов.
- И знать не хочу звероподобную пародию на людей, и считаю для себя большим несчастьем, что родился в таком государстве. Ведь вся Европа, любезнейший, смотрит на русского чуть ли не как на людоеда. Ты ведь не путешествовал по Европе, а мы в ней жили и не раз испытали стыд, что принадлежим к дикой нации.
- Если ты нашел, что я говорю сегодня абсурд, то ты сейчас перещеголял меня, Василий Петрович, - ответил Некрасов.
- Да, я европеец, а не русский дикарь, - разгорячась, воскликнул Василий Петрович.[387]
Гордость и самоуверенность даже при глупости ничего, а при уме это прибавка трех четвертей силы. Русские люди до нищеты бедны этими качествами.
Письмо к В. М. Лазаревскому из Дьеппа от 29 июля (10 августа) 1869 г.[388]
Федор Михайлович Достоевский (1821-1881)
...когда Засецкая при двух дамах сказала, что она не знает: "что именно в России лучше, чем в чужих странах?", то Достоевский ей коротко отвечал: "все лучше".[389]
Гончаров все мне говорил о Тургеневе, так что я, хоть и откладывал заходить к Тургеневу, решился, наконец, ему сделать визит. <...> его книга "Дым" меня раздражила. Он сам говорил мне, что главная мысль, основная точка его книги, состоит в фразе: "Если бы провалилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве". Он объявил мне, что это его основное убеждение о России. <...> Ругал он Россию и русских безобразно, ужасно. Но вот, что я заметил: все эти либералишки и прогрессисты, преимущественно школы еще Белинского, ругать Россию находят первым своим удовольствием и удовлетворением. Разница в том, что последователи Чернышевского просто ругают Россию и откровенно желают ей провалиться (преимущественно провалиться!). Эти же отпрыски Белинского прибавляют, что они любят Россию. А между тем, не только всё, что есть в России чуть-чуть самобытного им ненавистно, так что они его отрицают и тотчас же с наслаждением обращают в карикатуру, но что если б действительно представить им, наконец, факт, который уже нельзя опровергнуть или в карикатуре испортить, а с которым надо непременно согласиться, то мне кажется, они бы были до муки, до боли, до отчаяния несчастны. <...>
Между прочим, Тургенев говорил, что мы должны ползать перед немцами, что есть одна общая всем дорога и неминуемая, - это цивилизация и что все попытки русизма и самостоятельности - свинство и глупость. ...я взял шапку и как-то совсем без намерения, к слову, высказал все, что накопилось в три месяца в душе от немцев:
"Знаете ли, какие здесь плуты и мошенники встречаются? Право, черный народ здесь гораздо хуже и бесчестнее нашего, а что глупее, то в этом сомнения нет. Ну вот Вы говорите про цивилизацию; ну что сделала им цивилизация и чем так очень-то они могут перед нами похвастаться!"
Он побледнел (буквально ничего, ничего не преувеличиваю!) и сказал мне: "Говоря так, вы меня лично обижаете. Знайте, что я здесь поселился окончательно, что я сам считаю себя за немца, а не за русского, и горжусь этим!"
Письмо к А. Н. Майкову от 16 (28) авг. 1867 г. из Женевы.[390]
...работник здешний не стоит мизинца нашего: смешно смотреть и слушать. Нравы дикие; о, если б Вы знали, что они считают хорошим и что дурным. Низость развития: какое пьянство, какое воровство, какое мелкое мошенничество, вошедшее в закон в торговле. Есть, впрочем, несколько и хороших черт, ставящих их все-таки безмерно выше немца. (В Германии меня всего более поражала глупость народа: они безмерно глупы, они неизмеримо глупы.) У нас даже Ник. Ник. Страхов, человек ума высокого, - и тот не хочет понять правды: "Немцы, говорит, порох выдумали". Да их жизнь так устроилась! А мы в это время великую нацию составляли, Азию навек остановили, перенесли бесконечность страданий, сумели перенести, не потеряли русской мысли, которая мир обновит, а укрепили ее, наконец, немцев перенесли, и все-таки наш народ безмерно выше, благороднее, честнее, наивнее, способнее и полон другой, высочайшей христианской мысли, которую и не понимает Европа с ее дохлым католицизмом и глупо противуречащим себе самому лютеранством.
Письмо к А. Н. Майкову от 31 декабря 1867 г. из Женевы.[391]
Об судах наших (по всему тому, что читал) вот какое составил понятие: нравственная сущность нашего судьи и, главное, нашего присяжного - выше европейской бесконечно: на преступника смотрят христиански. <...> Впрочем, издали я могу ужасно ошибаться. Но, во всяком случае, наша сущность, в этом отношении, бесконечно выше европейской. И вообще, все понятия нравственные и цели у русских - выше европейского мира. У нас больше непосредственной и благородной веры в добро как в христианство, а не как в буржуазное разрешение задачи о комфорте.
Всему миру готовится великое обновление через русскую мысль (которая плотно спаяна с православием, Вы правы), и это совершится в какое-нибудь столетие - вот моя страстная вера.
Письмо к А. Н. Майкову от 18 февр. 1868 г. из Женевы.[392]
Экономическое и нравственное состояние народа по освобождении от крепостного ига - ужасно. Несомненные и в высшей степени тревожные факты о том свидетельствуют поминутно. Падение нравственности, дешевка, жиды-кабатчики, воровство и дневной разбой - все это несомненные факты, и все растет, растет.
<...>
Тут являются перед нами два народные типа, в высшей степени изображающие нам весь русский народ в его целом! Это прежде всего забвение всякой мерки во всем (и, заметьте, всегда почти временное и проходящее, являющееся как бы каким-то наваждением). Это потребность хватить через край, потребность в замирающем ощущении, дойдя до пропасти, свеситься в нее наполовину, заглянуть в самую бездну и - в частных случаях, но весьма нередких - броситься в нее как ошалелому вниз головой. Это потребность отрицания в человеке, иногда самом неотрицающем и благоговеющем, отрицания всего, самой главной святыни сердца своего, самого полного идеала своего, всей народной святыни во всей ее полноте, перед которой сейчас лишь благоговел и которая вдруг как будто стала ему невыносимым каким-то бременем. Особенно поражает та торопливость, стремительность, с которою русский человек спешит иногда заявить себя в иные характерные минуты своей или народной жизни, заявить себя в хорошем или в поганом. Иногда тут просто нет удержу. Любовь ли, вино ли, разгул, самолюбие, зависть - тут иной русский человек отдается почти беззаветно, готов порвать все, отречься от всего, от семьи, обычая, Бога. Иной добрейший человек как-то вдруг может сделаться омерзительным безобразником и преступником, - сто́ит только попасть ему в этот вихрь, роковой для нас круговорот судорожного и моментального самоотрицания и саморазрушения, так свойственный русскому народному характеру в иные роковые минуты его жизни. Но зато с такою же силою, с такою же стремительностью, с такою же жаждою самосохранения и покаяния русский человек, равно как и весь народ, и спасает себя сам, и обыкновенно, когда дойдет до последней черты, т. е. когда уже идти больше некуда. Но особенно характерно то, что обратный толчок, толчок восстановления и самоспасения, всегда бывает серьезнее прежнего порыва - порыва отрицания и саморазрушения. То есть то бывает всегда на счету как бы мелкого малодушия; тогда как в восстановление свое русский человек уходит с самым огромным и серьезным усилием, а на отрицательное прежнее движение свое смотрит с презрением к самому себе.
Я думаю, самая главная, самая коренная духовная потребность русского народа есть потребность страдания, всегдашнего и неутолимого, везде и во всем. Этою жаждою страдания он, кажется, заражен искони веков. Страдальческая струя проходит через всю его историю, не от внешних только несчастий и бедствий, а бьет ключом из самого сердца народного. У русского народа даже в счастье непременно есть часть страдания, иначе счастье его для него неполно. Никогда, даже в самые торжественные минуты его истории, не имеет он гордого и торжествующего вида, а лишь умиленный до страдания вид; он воздыхает и относит славу свою к милости Господа. Страданием своим русский народ как бы наслаждается. Что́ в целом народе, то и в отдельных типах, говоря, впрочем, лишь вообще. Вглядитесь, например, в многочисленные типы русского безобразника. Тут не один лишь разгул через край, иногда удивляющий дерзостью своих пределов и мерзостью падения души человеческой. Безобразник этот прежде всего сам страдалец. Наивно-торжественного довольства собою в русском человеке совсем даже нет, даже в глупом. Возьмите русского пьяницу и, например, хоть немецкого пьяницу: русский пакостнее немецкого, но пьяный немец несомненно глупее и смешнее русского. Немцы - по преимуществу народ самодовольный и гордый собою. В пьяном же немце эти основные черты народные вырастают в размерах выпитого пива. Пьяный немец несомненно счастливый человек и никогда не плачет; он поет самохвальные песни и гордится собою. Приходит домой пьяный как стелька, но гордый собою. Русский пьяница любит пить с горя и плакать. Если же куражится, то не торжествует, а лишь буянит. Всегда вспомнит какую-нибудь обиду и упрекнет обидчика, тут ли он, нет ли. Он дерзостно, пожалуй, доказывает, что он чуть ли не генерал, горько ругается, если ему не верят, и, чтобы уверить, в конце концов всегда зовет "караул". Но ведь потому он так и безобразен, потому и зовет "караул", что в тайниках пьяной души своей наверно сам убежден, что он вовсе не "генерал", а только гадкий пьяница и опакостился ниже всякой скотины. Что́ в микроскопическом примере, то и в крупном. Самый крупный безобразник, самый даже красивый своею дерзостью и изящными пороками, так что ему даже подражают глупцы, все-таки слышит каким-то чутьем, в тайниках безобразной души своей, что в конце концов он лишь негодяй и только. Он недоволен собою; в сердце его нарастает попрек, и он мстит за него окружающим; беснуется и мечется на всех, и тут-то вот и доходит до краю, борясь с накопляющимся ежеминутно в сердце страданием своим, а вместе с тем и как бы упиваясь им с наслаждением. Если он способен восстать из своего унижения, то мстит себе за прошлое падение ужасно, даже больнее, чем вымещал на других в чаду безобразия свои тайные муки от собственного недовольства собою.
<...>
Говорят, русский народ плохо знает Евангелие, не знает основных правил веры. Конечно так, но Христа он знает и носит в своем сердце искони. В этом нет никакого сомнения. Как возможно истинное представление Христа без учения о вере? - Это другой вопрос. Но сердечное знание Христа и истинное представление о нем существует вполне. Оно передается из поколения в поколение и слилось с сердцами людей. Может быть, единственная любовь народа русского есть Христос, и он любит образ Его по-своему, то есть до страдания.[393]
...никаким развратом, никаким давлением и никаким унижением не истребишь, не замертвишь и не искоренишь в сердце народа нашего жажду правды, ибо эта жажда ему дороже всего. Он может страшно упасть; но в момент самого полного своего безобразия он всегда будет помнить, что он всего только безобразник и более ничего; но что есть где-то высшая правда и что эта правда выше всего.
<...>
Не в православии ли одном сохранился божественный лик Христа во всей чистоте? И может быть, главнейшее предызбранное назначение народа русского в судьбах всего человечества и состоит лишь в том, чтоб сохранить у себя этот божественный образ Христа во всей чистоте, а когда придет время, явить этот образ миру, потерявшему пути свои![394]
Всего более не люблю я последних дней масленицы, когда черный народ допивается до последней степени своего безобразия. Отупелые рожи пьяниц, в рваных халатах и сюртучишках, толпятся у кабаков.[395]
Чуть не половину теперешнего бюджета нашего оплачивает водка, то есть по-теперешнему народное пьянство и народный разврат, - стало быть, вся народная будущность. Мы, так сказать, будущностью нашей платим за наш величавый бюджет великой европейской державы. Мы подсекаем дерево в самом корне, чтобы достать поскорее плод. И кто же хотел этого? Это случилось невольно, само собой, строгим историческим ходом событий. Освобожденный великим Монаршим словом народ наш, неопытный в новой жизни и самобытно еще не живший, начинает первые шаги свои на новом пути: перелом огромный и необыкновенный, почти внезапный, почти невиданный в истории по своей цельности и по своему характеру. Эти первые и уже собственные шаги освобожденного богатыря на новом пути требовали большой опасности, чрезвычайной осторожности; а между тем что встретил наш народ при этих первых шагах? Шаткость высших слоев общества, веками укоренившуюся отчужденность от него нашей интеллигенции (вот это-то самое главное) и в довершение - дешевку и жида. Народ закутил и запил - сначала с радости, а потом по привычке. Показали ль ему хоть что-нибудь лучше дешевки? Развлекли ли, научили ль чему-нибудь? Теперь в иных местностях, во многих даже местностях, кабаки стоят уже не для сотен жителей, а всего для десятков; мало того - для малых десятков. Есть местности, где для полсотни жителей и кабак, менее даже чем для полсотни. "Гражданин" уже сообщал раз, в особой статье, подробный бюджет теперешнего нашего кабака: возможности нет предположить, чтобы кабаки могли существовать лишь одним вином. Чем же, стало быть, они окупаются? Народным развратом, воровством, укрывательством, ростовщичеством, разбоем, разрушением семейства и стыдом народным - вот чем они окупаются!
Матери пьют, дети пьют, церкви пустеют, отцы разбойничают; бронзовую руку у Ивана Сусанина отпилили и в кабак снесли; а в кабак приняли! Спросите лишь одну медицину: какое может родиться поколение от таких пьяниц?[396]
Прежний мир, прежний порядок - очень худой, но все же порядок - отошел безвозвратно. И странное дело: мрачные нравственные стороны прежнего порядка - эгоизм, цинизм, рабство, разъединение, продажничество - не только не отошли с уничтожением крепостного быта, но как бы усилились, развились и умножились; тогда как из хороших нравственных сторон прежнего быта, которые всё же были, почти ничего не осталось.[397]
Гуляки из рабочего люда мне не мешают, и я к ним, оставшись теперь в Петербурге, совсем привык, хотя прежде терпеть не мог, даже до ненависти. Они ходят по праздникам пьяные, иногда толпами, давят и натыкаются на людей - не от буянства, а так, потому что пьяному нельзя не натыкаться и не давить; сквернословят вслух, несмотря на целые толпы детей и женщин, мимо которых проходят, не от нахальства, а так, потому что пьяному и нельзя иметь другого языка, кроме сквернословного. Именно это язык, целый язык, я в этом убедился недавно, язык самый удобный и оригинальный, самый приспособленный к пьяному или даже лишь к хмельному состоянию, так что он совершенно не мог не явиться, и если б его совсем не было - il faudrait l'inventer[398].
...в огромном большинстве народа нашего, даже и в петербургских подвалах, даже и при самой скудной духовной обстановке, есть все-таки стремление к достоинству, к некоторой порядочности, к истинному самоуважению; сохраняется любовь к семье, к детям. Меня особенно поразило, что они так действительно и даже с нежностью любят своих болезненных детей; я именно обрадовался мысли, что беспорядки и бесчинства в семейном быту народа, даже среди такой обстановки, как в Петербурге, все же пока исключения, хотя, быть может, и многочисленные.
<...>
Народ наш не развратен, а очень даже целомудрен, несмотря на то, что это, бесспорно, самый сквернословный народ в целом мире, - и об этой противоположности, право, стоит хоть немножко подумать.[399]
С недавнего времени меня вдруг осенила мысль, что у нас в России, в классах интеллигентных, даже совсем и не может быть не лгущего человека. Это именно потому, что у нас могут лгать даже совершенно честные люди. Я убежден, что в других нациях, в огромном большинстве, лгут только одни негодяи; лгут из практической выгоды, то есть прямо с преступными целями. Ну а у нас могут лгать совершенно даром самые почтенные люди и с самыми почтенными целями. У нас, в огромном большинстве, лгут из гостеприимства. Хочется произвесть эстетическое впечатление в слушателе, доставить удовольствие, ну и лгут.
<...>
Тем не менее все это лганье, несмотря на всю невинность свою, намекает на чрезвычайно важные основные наши черты, до того, что уж тут почти начинает выступать мировое. Например, на то, что мы, русские, прежде всего боимся истины, то есть и не боимся, если хотите, а постоянно считаем истину чем-то слишком уж скучным и прозаичным, недостаточно поэтичным, слишком обыкновенным, и тем самым, избегая ее постоянно, сделали ее наконец одною из самых необыкновенных и редких вещей в нашем русском мире (я не про газету говорю). Таким образом у нас совершенно утратилась аксиома, что истина поэтичнее всего, что есть в свете, особенно в самом чистом своем состоянии; мало того, даже фантастичнее всего, что мог бы налгать и напредставить себе повадливый ум человеческий. В России истина почти всегда имеет характер вполне фантастический. В самом деле, люди сделали наконец то, что всё, что налжет и перелжет себе ум человеческий, им уже гораздо понятнее истины, и это сплошь на свете. Истина лежит перед людьми по сту лет на столе, и ее они не берут, а гоняются за придуманным, именно потому, что ее-то и считают фантастичным и утопическим.
Второе, на что наше всеобщее русское лганье намекает, это то, что мы все стыдимся самих себя. Действительно, всякий из нас носит в себе чуть ли не прирожденный стыд за себя и за свое собственное лицо, и чуть в обществе, все русские люди тотчас же стараются поскорее и во что бы ни стало каждый показаться непременно чем-то другим, но только не тем, чем он есть в самом деле, каждый спешит принять совсем другое лицо.
Еще Герцен сказал про русских за границей, что они никак не умеют держать себя в публике: говорят громко, когда все молчат, и не умеют слова сказать прилично и натурально, когда надобно говорить. И это истина: сейчас же выверт, ложь, мучительная конвульсия; сейчас же потребность устыдиться всего, что есть в самом деле, спрятать и прибрать свое, данное Богом русскому человеку лицо и явиться другим, как можно более чужим и нерусским лицом. Все это из самого полного внутреннего убеждения, что собственное лицо у каждого русского - непременно ничтожное и комическое до стыда лицо; а что если он возьмет французское лицо, английское, одним словом, не свое лицо, то выйдет нечто гораздо почтеннее, и что под этим видом его никак не узнают. Отмечу при этом нечто весьма характерное: весь этот дрянной стыдишка за себя и все это подлое самоотрицание себя - в большинстве случаев бессознательны; это нечто конвульсивное и непреоборимое; но, в сознании, русские - хотя бы и самые подлые самоотрицатели из них - все-таки с ничтожностию своею не так скоро соглашаются в таком случае и непременно требуют уважения: "Я ведь совсем как англичанин, - рассуждает русский, - стало быть, надо уважать и меня, потому что всех англичан уважают". Двести лет вырабатывается этот главный тип нашего общества под непременным, еще двести лет тому указанным принципом: ни за что и никогда не быть самим собою, взять другое лицо, а свое навсегда оплевать, всегда стыдиться себя и никогда не походить на себя - и результаты вышли самые полные. Нет ни немца, ни француза, нет в целом мире такого англичанина, который, сойдясь с другими, стыдился бы своего лица, если по совести уверен, что ничего не сделал дурного. Русский очень хорошо знает, что нет такого англичанина; а воспитанный русский знает и то, что не стыдиться своего лица, даже где бы то ни было, есть именно самый главный и существенный пункт собственного достоинства. Вот почему он и хочет казаться поскорей французом иль англичанином, именно затем, чтоб и его приняли поскорей за такого же, который нигде и никогда не стыдится своего лица.
<...>
Двухсотлетняя отвычка от малейшей самостоятельности характера и двухсотлетние плевки на свое русское лицо раздвинули русскую совесть до такой роковой безбрежности, от которой... ну, чего можно ожидать, как вы думаете?[400]
Что делать: крайности - наша черта. Виновата к тому же и наша бездарность; кто что ни говори, а у нас ужасно мало талантов в каком бы то ни было роде; напротив, ужасно много того, что называется "золотою серединою". Золотая середина - это нечто трусливое, безличное, а в то же время чванное и даже задорное.[401]
Русские люди долго и серьезно ненавидеть не умеют, и не только людей, но даже пороки, мрак невежества, деспотизм, обскурантизм, ну и все эти прочие ретроградные вещи. У нас сейчас готовы помириться, даже при первом случае, ведь не правда ли?
<...>
Наш народ, хоть и объят развратом, а теперь даже больше чем когда-либо, но никогда еще в нем не было безначалия, и никогда даже самый подлец в народе не говорил: "Так и надо делать, как я делаю", а напротив, всегда верил и воздыхал, что делает он скверно, а что есть нечто гораздо лучшее, чем он и дела его. А идеалы в народе есть и сильные, а ведь это главное: переменятся обстоятельства, улучшится дело, и разврат, может быть, и соскочит с народа, а светлые-то начала все-таки в нем останутся незыблемее и святее, чем когда-либо прежде.
<...>
В русском человеке из простонародья нужно уметь отвлекать красоту его от наносного варварства. Обстоятельствами всей почти русской истории народ наш до того был предан разврату и до того был развращаем, соблазняем и постоянно мучим, что еще удивительно, как он дожил, сохранив человеческий образ... Но он сохранил и красоту своего образа. Кто истинный друг человечества, у кого хоть раз билось сердце по страданиям народа, тот поймет и извинит всю непроходимую наносную грязь, в которую погружен народ наш, и сумеет отыскать в этой грязи бриллианты. Повторяю: судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно воздыхает. А ведь не все же и в народе - мерзавцы, есть прямо святые, да еще какие: сами светят и всем нам путь освещают! Я как-то слепо убежден, что нет такого подлеца и мерзавца в русском народе, который бы не знал, что он подл и мерзок, тогда как у других бывает так, что делает мерзость, да еще сам себя за нее похваливает, в принцип свою мерзость возводит, утверждает, что в ней-то и заключается l'ordre и свет цивилизации, и несчастный кончает тем, что верит тому искренно, слепо и даже честно. Нет, судите наш народ не по тому, что он есть, а по тому, чем он желал бы стать. А идеалы его сильны и святы, и они-то и спасли его в века мучений; они срослись с душой его искони и наградили ее навеки простодушием и честностью, искренностию и широким всеоткрытым умом, и все это в самом привлекательном гармоническом соединении. А если притом и так много грязи, то русский человек и тоскует от нее всего более сам, и верит, что все это - лишь наносное и временное, наваждение диавольское, что кончится тьма и что непременно воссияет когда-либо вечный свет.[402]
Это русское отношение к всемирной литературе есть явление, почти не повторявшееся в других народах в такой степени, во всю всемирную историю, и если это свойство есть действительно наша национальная русская особенность - то какой обидчивый патриотизм, какой шовинизм был бы вправе сказать что-либо против этого явления и не захотеть, напротив, заметить в нем прежде всего самого широко обещающего и самого пророческого факта в гаданиях о нашем будущем.
...все тогдашние западники Россию смешали с Европой, приняли за Европу серьезно - и отрицая Европу и порядок ее, думали, что то же самое отрицание можно приложить и к России, тогда как Россия вовсе была не Европа, а только ходила в европейском мундире, но под мундиром было совсем другое существо. Разглядеть, что это не Европа, а другое существо, и приглашали славянофилы, прямо указывая, что западники уравнивают нечто непохожее и несоизмеримое и что заключение, которое пригодно для Европы, неприложимо вовсе к России, отчасти и потому уже, что все то, чего они желают в Европе, - все это давно уже есть в России, по крайней мере в зародыше и в возможности, и даже составляет сущность ее, только не в революционном виде, а в том, в каком и должны эти идеи всемирного человеческого обновления явиться: в виде Божеской правды, в виде Христовой истины, которая когда-нибудь да осуществится же на земле и которая всецело сохраняется в православии.
Это, действительно и на самом деле, почти братская любовь наша к другим народам, выжитая нами в полтора века общения с ними; это потребность наша всеслужения человечеству, даже в ущерб иногда собственным и крупным ближайшим интересам; это примирение наше с их цивилизациями, познание и извинение их идеалов, хотя бы они и не ладили с нашими; это нажитая нами способность в каждой из европейских цивилизаций или, вернее, - в каждой из европейских личностей открывать и находить заключающуюся в ней истину, несмотря даже на многое, с чем нельзя согласиться. Это, наконец, потребность быть прежде всего справедливыми и искать лишь истины. Одним словом, это, может быть, и есть начало, первый шаг того деятельного приложения нашей драгоценности, нашего православия, к всеслужению человечеству, - к чему оно и предназначено и что, собственно, и составляет настоящую сущность его. <...> Кто хочет быть выше всех в Царствии Божием, - стань всем слугой. Вот как я понимаю русское предназначение в его идеале.[403]
...всегда боюсь оставаться в толпе незнакомых русских интеллигентов нашего класса, и - это везде, в вагоне ли, на пароходе ли, или в каком бы то ни было собрании. Я признаюсь в этом как в слабости и прежде всего отношу ее к моей собственной мнительности. За границей, в толпе иностранцев, мне всегда бывает легче: тут каждый идет совершенно прямо, если куда наметил, а наш идет и оглядывается: "что, дескать, про меня скажут". Впрочем, на вид тверд и незыблем, а на самом деле ничего нет более шатающегося и в себе неуверенного. Незнакомый русский если начинает с вами разговор, то всегда чрезвычайно конфиденциально и дружественно, но вы с первой буквы видите глубокую недоверчивость и даже затаившееся мнительное раздражение, которое, чуть-чуть не так, и мигом выскочит из него или колкостью, или даже просто грубостью, несмотря на все его "воспитание" и, главное, ни с того ни с сего. Всякий как будто хочет отмстить кому-то за свое ничтожество, а между тем это может быть вовсе и не ничтожный человек, бывает так, что даже совсем напротив. Нет человека готового повторять чаще русского: "какое мне дело, что про меня скажут", или: "совсем я не забочусь об общем мнении" - и нет человека, который бы более русского (опять-таки цивилизованного) боялся, более трепетал общего мнения, того, что про него скажут или подумают. Это происходит именно от глубоко в нем затаившегося неуважения к себе, при необъятном, разумеется, самомнении и тщеславии. Эти две противуположности всегда сидят почти во всяком интеллигентном русском и для него же первого и невыносимы, так что всякий из них носит как бы "ад в душе".
<...>
...Всякий знает, что такое чиновник русский, из тех особенно, которые имеют ежедневно дело с публикою: это нечто сердитое и раздраженное, и если не высказывается иной раз раздражение видимо, то затаенное, угадываемое по физиономии. Это нечто высокомерное и гордое, как Юпитер. Особенно это наблюдается в самой мелкой букашке, вот из тех, которые сидят и дают публике справки, принимают от вас деньги и выдают билеты и проч. Посмотрите на него, вот он занят делом, "при деле": публика толпится, составился хвост, каждый жаждет получить свою справку, ответ, квитанцию, взять билет. И вот он на вас не обращает никакого внимания. Вы добились наконец вашей очереди, вы стоите, вы говорите - он вас не слушает, он не глядит на вас, он обернул голову и разговаривает с сзади сидящим чиновником, он взял бумагу и с чем-то справляется, хотя вы совершенно готовы подозревать, что он это только так и что вовсе не надо ему справляться. Вы, однако, готовы ждать и - вот он встает и уходит. И вдруг бьют часы и присутствие закрывается - убирайся, публика! Сравнительно с немецким, у нас чиновник несравненно меньше сидит во дню за делом. Грубость, невнимательность, пренебрежение, враждебность к публике, потому только, что она публика, и главное - мелочное юпитерство. Ему непременно нужно выказать вам, что вы от него зависите: "Вот, дескать, я какой, ничего-то вы мне здесь за балюстрадой не сделаете, а я с вами могу все, что хочу, а рассердитесь - сторожа позову, и вас выведут". Ему нужно кому-то отмстить за какую-то обиду, отмстить вам за свое ничтожество.
<...>
...народ не забыл свою великую идею, свое "Православное дело" - не забыл в течение двухвекового рабства, мрачного невежества, а в последнее время - гнусного разврата, матерьялизма, жидовства и сивухи. <...> Даже, может быть, и ничему не верующие поняли теперь у нас наконец, что́ значит, в сущности, для русского народа его Православие и "Православное дело"? Они поняли, что это вовсе не какая-нибудь лишь обрядная церковность, а с другой стороны, вовсе не какой-нибудь fanatisme religieux[404] (как уже и начинают выражаться об этом всеобщем теперешнем движении русском в Европе), а что это именно есть прогресс человеческий и все очеловечение человеческое, так именно понимаемое русским народом, ведущим все от Христа, воплощающим все будущее свое во Христе и во Христовой истине и не могущим и представить себя без Христа. <...> Мы вот написали выше, что дивимся, как русский народ не забыл, в крепостном рабстве, в невежестве и в угнетении, своего великого "Православного дела", своей великой православной обязанности, не озверел окончательно и не стал, напротив, мрачным замкнувшимся эгоистом, заботящимся лишь об одной собственной выгоде? Но, вероятно, таково именно свойство его, как славянина, то есть - подыматься духом в страдании, укрепляться политически в угнетении и, среди рабства и унижения, соединяться взаимно в любви и в Христовой истине.[405]
...нигде на Западе и даже в целом мире не найдете вы такой широкой, такой гуманной веротерпимости, как в душе настоящего русского человека.[406]
Такой народ не может внушать опасения за порядок, это не народ беспорядка, а народ твердого воззрения и уже ничем не поколебимых правил, народ - любитель жертв и ищущий правды, и знающий, где она, народ кроткий, но сильный, честный и чистый сердцем, как один из высоких идеалов его - богатырь Илья Муромец, чтимый им за святого.[407]
В судьбах настоящих и в судьбах будущих православного христианства - в том заключена вся идея народа русского, в том его служение Христу и жажда подвига за Христа. Жажда эта истинная, великая и непереставаемая в народе нашем с древнейших времен, непрестанная, может быть, никогда, - и это чрезвычайно важный факт в характеристике народа нашего и государства нашего. <...> В народе бесспорно сложилось и укрепилось даже такое понятие, что вся Россия для того только и живет, чтобы служить Христу и оберегать от неверных все вселенское Православие. Если не прямо выскажет вам эту мысль всякий из народа, то я утверждаю, что выскажут ее вполне сознательно уже весьма многие из народа, а эти очень многие имеют бесспорно влияние и на весь остальной народ. Так что прямо можно сказать, что эта мысль уже во всем народе нашем почти сознательная, а не то что таится лишь в чувстве народном.[408]
...народ наш считают до сих пор хоть и добродушным и даже очень умственно способным, но все же темной стихийной массой, без сознания, преданной поголовно порокам и предрассудкам, и почти сплошь безобразником. Но, видите ли, я осмелюсь высказать одну даже, так сказать, аксиому, а именно: чтоб судить о нравственной силе народа и о том, к чему он способен в будущем, надо брать в соображение не ту степень безобразия, до которого он временно и даже хотя бы и в большинстве своем может унизиться, а надо брать в соображение лишь ту высоту духа, на которую он может подняться, когда придет тому срок. Ибо безобразие есть несчастье временное, всегда почти зависящее от обстоятельств, предшествовавших и переходящих, от рабства, от векового гнета, от загрубелости, а дар великодушия есть дар вечный, стихийный, дар, родившийся вместе с народом, и тем более чтимый, если и в продолжение веков рабства, тяготы и нищеты он все-таки уцелеет, неповрежденный, в сердце этого народа.[409]
...хоть народ наш и не знает молитв, но суть христианства, но дух и правда его сохранились и укрепились в нем так, как, может быть, ни в одном из народов мира сего, несмотря даже на пороки его.[410]
В старину у нас европейской чести не было, наши бояре ругивались и даже дрались между собою откровенно, и плюха за большую и окончательную поруху чести не считалась. Но зато у них была своя честь, хоть и не в европейской форме, но не менее чем там священная и серьезная, и из-за этой чести боярин пренебрегал иной раз всем - состоянием своим, положением своим при дворе, даже царскою милостью. Но, с переменою костюма и с введением европейской шпаги, началась у нас новая, европейская честь и - в целые два века не принялась серьезно, так что старое забыли и оплевали, а новое приняли недоверчиво и скептически. Приняли, так сказать, механически, а душевно позабыли, что́ значит честь, и сердечную потребность в ней утратили, и это, страшно признаться, за весьма, может быть, малыми исключениями.
В эти два века нашего европейского и шпажного, так сказать, периода, честь и совесть, странно даже сказать, сохранилась наиболее и даже целиком в нашем народе, до которого почти и не коснулся шпажный период нашей истории. Пусть народ грязен, невежествен, варварствен, пусть смеются над моим предположением без малейшего снисхождения, но во всю мою жизнь я вынес убеждение, что народ наш несравненно чище сердцем высших наших сословий и что ум его далеко не настолько раздвоен, чтоб рядом с самою светлою идеею лелеять тут же, подчас же, и самый гаденький антитез ее, как сплошь и рядом в интеллигенции нашей, да еще оставаться с обеими этими идеями, не зная, которой из них веровать и отдать преимущество на практике, да еще называть это состояние ума и души своей - богатством развития, благами европейского просвещения, и хоть и умирать при таком богатстве от скуки и отвращения, но в то же время из всех сил смеяться над простым, не тронутым еще чужою цивилизацией народом нашим за наивность и прямодушие его верований...[411]
...немец осторожнее и осмотрительнее, в иных случаях, русского, но русский солдат обладает зато такой самоотверженной дисциплиной, таким полным самопожертвованием, такой силой энергии, стойкости и напора, что, право, трудно решить: что́ еще лучше-то в военном деле, то или другое?[412]
Известно, что все русские интеллигентные люди чрезвычайно деликатны, то есть в тех случаях, когда они имеют дело с Европой или думают, что на них смотрит Европа, - хотя бы та, впрочем, и не смотрела на них вовсе. О, дома, про себя и между собою, мы свое возьмем, дома весь европеизм по боку - взять лишь, походя, наши отношения семейные, гражданские, чести, долга, в самом огромном большинстве случаев. Да и кто из проповедующих "европейские" идеи серьезно у нас в них верит? Конечно, лишь люди честные и при этом непременно добрые (так что и верят-то лишь по доброте души), но ведь много ль у нас таких-то? Если уж все говорить, так ведь у нас, может быть, нет ни одного европейца, потому что мы и не способны быть европейцами. Умы же передовые, биржевые и всячески руководящие берут у нас с европейских идей лишь оброк, и я думаю, что это у нас так и есть, повсеместно. Не говорю, конечно, про людей с большим здравым смыслом: те не верят в европейские идеи, потому что и верить-то не во что, ибо никогда и ничто на свете не отличалось такою неясностью, туманностью, неопределенностью и неопределимостью, как тот цикл идей, который мы нажили себе в двухсотлетний период нашего европейничания, - а в сущности не цикл, а хаос обрывков чувств, чужих недопонятых мыслей, чужих выводов и чужих привычек, но особенно слов, слов и слов - самых европейских и либеральных, конечно, но для нас все же слов, и только слов.[413]
Пушкин первый объявил, что русский человек не раб и никогда не был им, несмотря на многовековое рабство. Было рабство, но не было рабов (в целом, конечно, в общем, не в частных исключениях) - вот тезис Пушкина. Он даже по виду, по походке русского мужика заключал, что это не раб и не может быть рабом (хотя и состоит в рабстве), - черта, свидетельствующая в Пушкине о глубокой непосредственной любви к народу. Он признал и высокое чувство собственного достоинства в народе нашем (опять-таки в целом, мимо всегдашних и неотразимых исключений), он предвидел то спокойное достоинство, с которым народ наш примет и освобождение свое от крепостного состояния, - чего не понимали, например, замечательнейшие образованные русские европейцы уже гораздо позднее Пушкина и ожидали совсем другого от народа нашего. О, они любили народ искренно и горячо, но по-своему, то есть по-европейски. Они кричали о зверином состоянии народа, о зверином положении его в крепостном рабстве, но и верили всем сердцем своим, что народ наш действительно зверь. И вдруг этот народ очутился свободным с таким мужественным достоинством, без малейшего позыва на оскорбление бывших владетелей своих <...>.[414]
Народ же наш именно заключает в душе своей эту склонность к всемирной отзывчивости и к всепримирению и уже проявил ее во все двухсотлетие с петровской реформы не раз. Обозначая эту способность народа нашего, я не мог не выставить в то же время, в факте этом, и великого утешения для нас в нашем будущем, великой и, может быть, величайшей надежды нашей, светящей нам впереди. Главное, я обозначил то, что стремление наше в Европу, даже со всеми увлечениями и крайностями его, было не только законно и разумно, в основании своем, но и народно, совпадало вполне со стремлениями самого духа народного, а в конце концов бесспорно имеет и высшую цель. <...> Я просто только говорю, что русская душа, что гений народа русского, может быть, наиболее способны, из всех народов, вместить в себе идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное, различающего и извиняющего несходное, снимающего противоречия. Это не экономическая черта и не какая другая, это лишь нравственная черта, и может ли кто отрицать и оспорить, что ее нет в народе русском?
<...>
Я утверждаю, что наш народ просветился уже давно, приняв в свою суть Христа и учение Его. Мне скажут: он учения Христова не знает, и проповедей ему не говорят, - но это возражение пустое: всё знает, всё то, что́ именно нужно знать, хотя и не выдержит экзамена из катехизиса. Научился же в храмах, где веками слышал молитвы и гимны, которые лучше проповедей. Повторял и сам пел эти молитвы еще в лесах, спасаясь от врагов своих, в Батыево нашествие еще, может быть, пел: "Господи сил, с нами буди!" - и тогда-то, может быть, и заучил этот гимн, потому что, кроме Христа, у него тогда ничего не оставалось, а в нем, в этом гимне, уже в одном вся правда Христова. И что́ в том, что народу мало читают проповедей, а дьячки бормочут неразборчиво, - самое колоссальное обвинение на нашу церковь, придуманное либералами, вместе с неудобством церковно-славянского языка, будто бы непонятного простолюдину (а старообрядцы-то? Господи!). Зато выйдет поп и прочтет: "Господи, Владыко живота моего" - а в этой молитве вся суть христианства, весь его катехизис, а народ знает эту молитву наизусть. Знает тоже он наизусть многие из житий святых, пересказывает и слушает их с умилением. Главная же школа христианства, которую прошел он, это - века бесчисленных и бесконечных страданий, им вынесенных в свою историю, когда он, оставленный всеми, попранный всеми, работающий на всех и на вся, оставался лишь с одним Христом-Утешителем, Которого и принял тогда в свою душу навеки и Который за то спас от отчаяния его душу!
<...>
Боже мой, а на Западе, где хотите и в каком угодно народе, - разве меньше пьянства и воровства, не такое же разве зверство, и при этом ожесточение (чего нет в нашем народе) и уже истинное, заправское невежество, настоящее непросвещение, потому что иной раз соединено с таким беззаконием, которое уже не считается там грехом, а именно стало считаться правдой, а не грехом. Но пусть, все-таки пусть в нашем народе зверство и грех, но вот что в нем есть неоспоримо: это именно то, что он, в своем целом, по крайней мере (и не в идеале только, а в самой заправской действительности), никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду! Он согрешит, но всегда скажет, рано ли, поздно ли: "Я сделал неправду". Если согрешивший не скажет, то другой за него скажет, и правда будет восполнена. Грех есть смрад, и смрад пройдет, когда воссияет солнце вполне. Грех есть дело преходящее, а Христос вечное. Народ грешит и пакостится ежедневно, но в лучшие минуты, во Христовы минуты, он никогда в правде не ошибется. То именно и важно, во что́ народ верит как в свою правду, в чем ее полагает, как ее представляет себе, что́ ставит своим лучшим желанием, что́ возлюбил, чего просит у Бога, о чем молитвенно плачет. А идеал народа - Христос. А с Христом, конечно, и просвещение, и в высшие, роковые минуты свои народ наш всегда решает и решал всякое общее, всенародное дело свое всегда по-христиански. Вы скажете с насмешкой: "Плакать - это мало, воздыхать тоже, надо и делать, надо и быть". А у вас-то у самих, господа русские просвещенные европейцы, много праведников? Укажите мне ваших праведников, которых вы вместо Христа ставите? Но знайте, что в народе есть и праведники. Есть положительные характеры невообразимой красоты и силы, до которых не коснулось еще наблюдение ваше. Есть эти праведники и страдальцы за правду, - видим мы их иль не видим. Не знаю; кому дано видеть, тот, конечно, увидит их и осмыслит, кто же видит лишь образ звериный, тот, конечно, ничего не увидит. Но народ, по крайней мере, знает, что они есть у него, верит, что они есть, крепок этою мыслью и уповает, что они всегда в нужную всеобщую минуту спасут его. И сколько раз наш народ спасал отечество? И еще недавно, засмердев в грехе, в пьянстве и в беснравии, он обрадовался духовно, весь в своей целокупности, последней войне за Христову веру, попранную у славян мусульманами. Он принял ее, он схватился за нее как за жертву очищения своего за грехи и бесправие, он посылал сыновей своих умирать за святое дело, а не кричал, что падает рубль и что цена на говядину стала дороже. Он жадно слушал, жадно расспрашивал и сам читал о войне, и мы тому все свидетели, много нас есть тому свидетелей.[415]
Да: мы уже по тому одному не с народом и не можем понять его, что хоть и знаем и понимаем его отношения к Царю, но вместить не можем в себя во всей полноте самого главного и необходимого пункта в судьбах наших: что отношение это русского народа к Царю своему есть самый особливый пункт, отличающий народ наш от всех других народов Европы и всего мира; что это не временное только дело у нас, не переходящее, не признак лишь детства народного, например, его роста и проч., как заключил бы иной умник, но вековое, всегдашнее и никогда, по крайней мере еще долго, очень долго оно не изменится. Так как же после этого (уже по этому только одному) народ наш не особлив ото всех народов и не заключает в себе особой идеи? Не ясно ли, напротив, что народ наш носит в себе органический зачаток идеи, от всего света особливой. Идея же эта заключает в себе такую великую у нас силу, что, конечно, повлияет на всю дальнейшую историю нашу, а так как она совсем особливая и как ни у кого, то и история наша не может быть похожею на историю других европейских народов, тем боле ее рабской копией.[416]
Аполлон Александрович Григорьев (1822-1864)
О, порядок! Недаром во мне, как во всяком русском человеке, таится к тебе закоснелая, непримиримая ненависть... Как истинно русский человек, т. е. как смесь фанатика с ёрником <...>, я не стал в борьбу с тем, с кем нельзя бороться; подчинился всему нелепому в доме, всему злу порядка, но потом <понял>, что с умом я могу делать, что хочу.
<...>
А вот этакой факт гораздо назидательнее. В деревне a Ponte Mariano ... стоит на перекрестке прекрасный образ Мадонны; а в каком-нибудь Спасском, подле Москвы, в бедной деревенской церкви суздальские иконы. Но в Понте а Мариано живут язычники, буквально язычники, которые едва ли имеют понятие о том, что Богородица не Бог; а в селе Спасском молятся уродливым иконам истинные христиане, которые знают сердцем, что не иконам, а Незримому они молятся.
Письмо к М. П. Погодину из Флоренции от 27 октября 1857 г.[417]
Тут только старое хорошо. Жизнь впереди - наша, наша, наша! Это всё изжилось и измельчало. Нужна уже мне ограниченность, чтобы чему-нибудь в их настоящем завидовать... Даже наша жирная, пьющая без просыпу и сопровождаемая загулами до зеленого змия Масленица носит в себе больше, чем их теперешний карнавал, семян жизни, широты, братства!.. Чтобы так поэтизировать Италию и жизнь в ней, в ущерб нашей, как это делал покойник Гоголь, надобно иметь эгоистическую и притом хохлацкую душу...
Письмо к М. П. Погодину из Флоренции от 26 янв. 1858 г.[418]
Как раздвоился тип греческой жизни на Одиссея и Ахилла, так с давних пор раздвоился наш народный тип. Он раздвоен уже в первоначальных сказаниях, в богатырских сказках, и только насильственно можно сливать этот тип в один и отрицать двойственность. Должно принять, как равно живые стихии - и Добрыню Никитича, и Алешу Поповича с Чурилой Пленковичем. В этих типах с самого появления их в простых и несколько грубоватых изображениях, заметно уже много сметки и того юмора, который составляет часто выкупающую сторону русского человека в отношении ко многим темным его сторонам. Тип же Ильи Муромца, которым одним хотят многие заменить два этих разнородных жизненных типа, есть уже исключительное, героическое, уже не просто народное, а просветленное христианством - хотя и правда то, что, может быть, ничье народное не представляет стихийных начал, столь доступных просветлению или, лучше сказать, ничье народное не представляет такой мягкости, такого отсутствия темных стихийных начал, противоборствующих просветлению, такого отсутствия гордости, жесткости, злопамятности, порывистой страстности. Это отсутствие только в своем просветлении становится смирением, незлобием, великодушием, самоотвержением - но предоставленное само себе, становится чисто отрицательным свойством, может перейти в постыдное равнодушие, "тлетворную" ложь, хамство Фамусова и добродушно смиренное взяточничество Юсова, в китайский застой, мертвящую лень, постыдную и унижающую человека запущенность жизни. Грань, отделяющая степень этих отрицательных свойств, на которой они - пороки, от степени, на которой они просветляются в добродетели, т. е. на которой они очищают в нас поле всему доброму, так мало резка, что в наших душевных отношениях к ней нужна великая осмотрительность. С другой стороны, жизнь этих отрицательных свойств нашей натуры так сильна и крепка, что вечно в нас сказывается то отпором, то сочувствием, то, наконец, нашим критическим чувством, ибо эти же отрицательные, т. е. умеряющие все жесткое начала, борются в нашей душе со всем резким, смеются над ним в нас самих, и в других народах порождают недоверие и иронию, съедают, как ржавчина, все фальшиво-героическое.
Ап. Григорьев, Взгляд на "Историю России", соч. С. Соловьева.[419]
Четыре дня прожил я в Ярославле и все не мог находиться по его церквам и монастырям, налюбоваться на его Волгу. Да! вот настоящая столица Поволжья, с даровитым, умным, хоть и ёрническим народом, с торговой жизнью.
Письмо к Н. Н. Страхову от 18 июня 1861 г.[420]
Николай Яковлевич Данилевский (1822-1885)
Почему так хорошо уживаются вместе и потом мало-помалу сливаются германские племена с романскими, а славянские с финскими? Германские же со славянскими, напротив того, друг друга отталкивают, антипатичны одно другому; и если где одно замещает другое, то предварительно истребляет своего предшественника, как сделали немцы с полабскими племенами и с прибалтийскими славянскими поморянами. Это-то бессознательное чувство, этот-то исторический инстинкт и заставляет Европу не любить Россию. Куда девается тут беспристрастие взгляда, - которым не обделена, однако же, и Европа, и особливо Германия, - когда дело идет о чуждых народностях? Всё самобытно русское и славянское кажется ей достойным презрения, и искоренение его составляет священнейшую обязанность и истинную задачу цивилизации.
Gemeiner Russe, Bartrusse[421] суть термины величайшего презрения на языке европейца, и в особенности немца. Русский в глазах их может претендовать на достоинство человека только тогда, когда потерял уже свой национальный облик. Прочтите отзывы путешественников, пользующихся очень большою популярностью заграницей, - вы увидите в них симпатию к самоедам, корякам, якутам, татарам, к кому угодно, только не к русскому народу; посмотрите, как ведут себя иностранные управляющие с русскими крестьянами; обратите внимание на отношение приезжающих в Россию матросов к артельщикам и вообще биржевым работникам; прочтите статьи о России в европейских газетах, в которых выражаются мнения и страсти просвещенной части публики; наконец, проследите отношение европейских правительств к России. Вы увидите, что во всех этих разнообразных сферах господствует один и тот же дух неприязни, принимающий, смотря по обстоятельствам, форму недоверчивости, злорадства, ненависти или презрения. Явление, касающееся всех сфер жизни, от политических до обыкновенных житейских отношений, распространенное во всех слоях общества, притом не имеющее никакого фактического основания, может недриться только в общем инстинктивном сознании той коренной розни, которая лежит в исторических началах и в исторических задачах племен. Одним словом, удовлетворительное объяснение как этой политической несправедливости, так и этой общественной неприязненности можно найти только в том, что Европа признает Россию и славянство чем-то для себя чуждым, и не только чуждым, но и враждебным. Для беспристрастного наблюдателя это неотвержимый факт.
<...>
Религия составляла и для русского народа преобладающий интерес во все времена его жизни. Но он не ожидал проповеди энциклопедистов, чтобы сделаться терпимым. Терпимость составляла отличительный характер России в самые грубые времена. Скажут, что таков характер исповедуемого ею православия. Конечно. Но ведь то же православие было первоначально и религиею Запада, однако же, как мы видели, оно исказилось именно под влиянием насильственности романо-германского характера. <...>
...отношение всего народа к преступникам запечатлено совершенно особенным, человечным и истинно христианским характером. Можно еще указать на чуждые всякой насильственности отношения как русского народа, так и самого правительства, к подвластным России народам, чуждым до такой степени, что нередко обращаются в несправедливость к самому коренному русскому народу. Тот же характер имеет и вся внешняя политика России, также нередко к ущербу России. Эта чересчур бескорыстная политика часто имела весьма невыгодные результаты для тех, которые имели всего более прав на нашу помощь и на наше сочувствие, но самая несправедливость, самые ошибки эти имели тем не менее своим источником отсутствие насильственности в характере, побуждавшее жертвовать своими интересами - чужим.
Другую общую черту русского характера можно, кажется мне, извлечь из изучения того способа, которым совершались все великие перевороты в жизни русского народа сравнительно с таковыми же в жизни других народов. Я не намерен рассматривать этих главных моментов русской истории, я хочу только извлечь из них некоторые черты русской народной психологии. Покойный К. С. Аксаков сказал, что историю русского народа можно назвать его житием, и это глубокая истина. <...>
Другой вывод из выше изложенной исторической особенности важнейших моментов развития русского народа состоит в огромном перевесе, который принадлежит в русском человеке общенародному русскому элементу над элементом личным, индивидуальным. Потому-то между тем как англичанин, немец, француз, перестав быть англичанином, немцем или французом, сохраняет довольно нравственных начал, чтобы оставаться еще замечательною личностью в том или другом отношении, русский, перестав быть русским, обращается в ничто - в негодную тряпку, чему каждый, без сомнения, видел столько примеров, что не нуждается ни в каких особых указаниях.
<...>
Для нас, на глазах которых крепостное право было отменено и которые видели всё неразлучное с ним зло, тягость, налагаемая им на народ, кажется чрезмерною, и трудно даже решиться назвать его легкою формою зависимости. Но всё в мире сравнительно, а сравнивать надо только явления однородные, и если сопоставить наше крепостное право с европейским феодализмом, смягченный образчик которого мы можем видеть на латышах и эстах прибалтийских губерний, то, конечно, крепостная зависимость окажется легкою. Одноплеменность и единоверие господ с их крестьянами, а также свойственныя русскому характеру мягкость и добродушие смягчали тягость крепостной зависимости во все периоды ее развития; но, кроме этого, каждый из периодов, в которых крепостное право имело особенный характер, представлял и особые условия, смягчавшие его тягость. Первым периодом можно считать установление крепостных отношений до окончательного их утверждения введенною Петром ревизиею. В это время свободный переход крестьян от помещика к помещику еще не прекратился на деле; кроме того, слабость государственной власти, смуты, занимавшие начало этого периода, были обстоятельствами, не допускавшими развития всей тягости крепостного права. С ревизии, установленной Петром, это изменилось: крестьяне были отданы в полную зависимость помещикам, на которых лежала обязанность безнедоимочной поставки рекрут и уплаты податей; но это, собственно, была тягота, налагаемая государством, а не личным произволом, который почти вовсе не имел возможности проявляться, так как и дворянство было так же точно записано в крепость государству и всю жизнь свою обязано было проводить на службе. С Грамоты о вольности дворянства начинается третий период крепостного права, в который оно, собственно, потеряло уже причину своего существования. В теории - обратилось оно в чистое злоупотребление, так как государство получило возможность платить своим слугам и содержать их иначе, нежели предоставляя им право на обязательный труд крестьян; на практике - тягость для крестьян также должна была значительно увеличиться после того, как дворяне получили право выходить в отставку и проживать в своих имениях. Но если мы обратим внимание на то, что тогда господствовало еще натуральное хозяйство, что помещик и по большей части довольствовались произведениями своего имения, имели большие запасы хлеба (которым за неимением сбыта кормили многочисленную дворню), большие запасы овса (которым кормили лошадей своих соседей, наезжавшим к ним гостить по целым неделям), курили свое вино, настаивали его на ягодах из своих садов и лесов, подслащивали эти наливки медом из своих пасек и вообще довольствовались произведениями своего имения, не имея ни возможности, ни потребности выручать с него много денег и покупать на них разные удобства жизни, то увидим, что помещикам не было никакого резона слишком отягощать своих крестьян работою. Дворовые терпели от личного произвола, от вспышек гнева, от жестокости характера или распутства иного помещика, но и это было исключением, а главное - не распространялось на массу крестьянского сословия. Часто даже жестокие владельцы, невыносимые тираны своей дворни, были очень хорошими помещиками для крестьян (как, например, Куролесов в "Семейной хронике" С. Т. Аксакова), чему каждый отыщет в своей памяти не один пример. Последний и самый тяжелый период крепостного права наступил с того времени, как понятия о роскоши и европейском комфорте проникли из столиц в губернии и уезды, а развивавшаяся промышленность и торговля заменили натуральное хозяйство денежным. Для всякого продукта непосредственного потребления скоро достигается предел, далее которого в нем не чувствует уже надобности самый расточительный человек; для денег же предела насыщения не существует. Поэтому, несмотря на общее смягчение нравов, на уменьшение примеров дикого произвола, на многие законы, стеснявшие произвол помещиков над подвластными им людьми, самое последнее время существования крепостного права едва ли не было самым тяжелым, как это, впрочем, совершенно основательно указано в самом манифесте, которым объявлялось прекращение крепостной зависимости в России. Потому, кажется мне, я имел право сказать, что и крепостное право - эта русская форма феодализма (точно так же, как призвание варягов - русская форма завоевания, как владычество татар - русская форма данничества), употребленная московскими государями для политической централизации Руси, - имело сравнительно легкий характер.
<...>
В мою бытность в Архангельской губернии, где, как известно, никогда не было крепостного права и где, следовательно, нельзя объяснять им недоверчивость и подозрительность к обнемеченным по наружности классам общества, мне случилось иметь следующий разговор с одним из поморских промышленников. Мне любопытно было узнать, как судили о холере поморы, которые по своей развитости далеко превосходят массу нашего крестьянства. Мой собеседник не скрыл от меня, что и у них большинство приписывало эту болезнь отравлению.
- Да кто же, - спросил я, - занимался, по их мнению, этим отравлением?
- Господа.
- Да ведь у вас и господ никаких нет, кроме чиновников: может ли статься, чтобы служащие Государю чиновники стали отравлять народ?
- Конечно, - отвечал он, - но, по мнению наших дураков, Государь об этом ничего не знал, а господ подкупили немцы (под немцами понимались, как само собою разумеется, иностранцы или европейцы вообще).
- Да немцам зачем же вас отравлять?
- Как зачем? Известно, что немцы народа не любят.
Народ понимает инстинктивно ту ненависть, которую питает Европа к России, - и потому всякое из ряду обыкновенного выходящее бедствие, постигающее его, склонен приписывать этой враждебности, хотя, конечно, и преувеличивает ее проявление.
...силы России заключаются не в одной ее армии, а в духе всего народа, который всегда был готов скорее видеть свои домы и имущества в объятиях пламени, нежели в руках неприятеля, и с этим-то народом пришлось бы иметь дело всякому врагу, вторгшемуся в пределы России.
Религия составляла самое существенное, господствующее (почти исключительно) содержание древней русской жизни, и в настоящее время в ней же заключается преобладающий духовный интерес простых людей; и поистине нельзя удивляться невежеству и дерзости тех, которые могли утверждать (в угоду своим фантазиям) - религиозный индифферентизм русского народа.
Со стороны объективной, фактической русскому и большинству прочих славянских народов достался исторический жребий быть вместе с греками главными хранителями живого предания религиозной истины - православия и, таким образом, быть продолжателем великого дела, выпавшего на долю Израиля и Византии; быть народами богоизбранными. Со стороны субъективной, психической - русские и прочие славяне одарены жаждою религиозной истины, что подтверждается, как нормальными проявлениями, так и самими искажениями этого духовного стремления.
Мы уже указали на особый характер принятия христианства Россиею не путем подчинения высшей по культуре христианской народности, не путем политического преобладания над такою народностью, не путем деятельной религиозной пропаганды, - а путем внутреннего недовольства, неудовлетворения язычеством и свободного искания истины.
Самый характер русских и вообще славян, чуждый насильственности, исполненный мягкости, покорности, почтительности, имеет наибольшую соответственность с христианским идеалом. С другой стороны, религиозные уклонения, болезни русского народа - раскол старообрядчества и секты указывают: первый - на настойчивую охранительность, не допускающую ни малейших перемен в самой внешности, в оболочке святыни; вторые же, особенно духоборство, - на способность к религиозно-философскому мышлению.
<...>
Правда, что религиозная деятельность русского народа была, по преимуществу, охранительно-консервативною - и это ставится ему некоторыми в вину. Но религиозная деятельность есть охранительная по самому существу своему, как это вытекает из самого значения религии, которая или действительно откровение, или, по крайней мере, почитается таковым верующими. На самом деле, или, по крайней мере, во мнении своих поклонников, религия непременно происходит с неба и потому только и достигает своей цели - быть твердою, незыблемою основою практической нравственности, сущность которой состоит ни в чем ином, как в самоотверженности, в самопожертвовании, возможных лишь при полной достоверности тех начал, во имя которых они требуются.
<...>
Что бы ни сказало будущее, уже по одному тому, что до сих пор проявлено славянами, и преимущественно, русской отраслью их, в политической деятельности, мы вправе причислить племена эти к числу наиболее одаренных политическим смыслом семейств человеческого рода.
...Итак, способен ли русский народ к свободе?
Едва ли надо упоминать, что наши доброжелатели дают на это отрицательный ответ: одни, считая рабство естественною стихиею русских, другие, опасаясь или представляясь опасающимися, что свобода в руках их должна повести ко всякого рода излишествам и злоупотреблениям. Но на основании фактов русской истории и знакомств с воззрениями и свойствами русского народа можно составить себе только диаметрально противоположное этому взгляду мнение: именно, что едва ли существовал и существует народ, способный вынести бо́льшую долю свободы, чем народ русский, и имеющий менее склонности злоупотреблять ею.
Это основывается на следующих свойствах, присущих русскому человеку: на его умении и привычке повиноваться, на его уважении и доверенности к власти, на отсутствии в нем властолюбия и на его отвращении вмешиваться в то, в чем он считает себя некомпетентным; а если вникнуть в причины всех политических смут у разных народов, то корнем их окажется не собственно стремление к свободе, а именно властолюбие и тщеславная страсть людей к вмешательству в дела, выходящие из круга их понятий. Как крупные события русской истории и ежедневные события русской жизни, одинаково подтверждают эти черты русского народного характера.
В самом деле, взгляните на выборные должности во всех наших сословиях, в особенности в купечестве, мещанстве и крестьянстве. Эти должности, доставляющие власть и почет, считаются не правами, а обязанностями или, лучше сказать, общественными повинностями, и исключение составляет разве одна должность предводителя, дающая почет, а не власть.
<...>
Те же вышеперечисленные свойства русского народа составляют внутреннюю причину того, что Россия есть едва ли не единственное государство, которое никогда не имело (и, по всей вероятности, никогда не будет иметь) политической революции, то есть революции, имеющей целью ограничение размеров власти, присвоение всего объема власти или части ее каким-либо сословием или всею массою граждан, - изгнание законно-царствующей династии, замещение ее другою.
Все смуты, которые представляет русская история, могущие по своей силе и внешнему виду считаться народными мятежами, всегда имели совершенно особый, - не политический в строгом значении этого слова характер. Причинами их были: сомнение в законности царствовавшего лица, недовольство крепостным состоянием, угнетавшим на практике народ всегда в сильнейшей степени, чем это имел в виду закон, и, наконец, те элементы своеволия и буйства, которые необходимым образом развивались на окраинах России, в непрестанной борьбе казачества с татарами и другими кочевниками. Эти три элемента принимали непосредственное участие в трех главных народных смутах, волновавших Россию в XVII и XVIII столетиях, так что каждый из них играл попеременно преобладающую роль.
<...>
С обеспечением правильности и законности в престолонаследии, с введением гражданственности и порядка в казачестве и, наконец, с освобождением крестьян иссякли все причины, волновавшие в прежнее время народ, и всякая, не скажу революция, но даже простой бунт, превосходящий размер прискорбного недоразумения, сделался невозможным в России, пока не изменится нравственный характер русского народа, его мировоззрение и весь склад его мысли; - а такие изменения (если и считать их вообще возможными) совершаются не иначе, как столетиями и, следовательно, совершенно выходят из круга человеческой предусмотрительности.
<...>
Во сколько умеренность, непритязательность и благоразумие характеризуют и русский народ, и русское общество - это доказали с очевидною ясностию события последних лет. Насколько хватает историческая память человеческого рода, едва ли можно найти более быстрые, внезапные перемены в главных общественных условиях народной жизни, как те, которые совершились на наших глазах, - не более, как в двенадцать лет, то есть, считая от манифеста об улучшении быта помещичьих крестьян. Феодальное рабство уничтожалось во Франции постепенно, - веками, так что в знаменитую ночь 4 августа оставалось Национальному Собранию отменить лишь сравнительно незначительные его остатки: между тем как у нас крепостное право было еще в полной силе, когда его отменили разом со всеми его последствиями. Переход от тягостной зависимости к полной свободе отношений был мгновенный: столетия сосредоточились в какие-нибудь три года, потребовавшиеся на совещания и выработку плана. При быстром проведении в действие новых положений, по объявлении народу манифеста о воле, и, следовательно, по прекращении его зависимости от помещиков, новые власти мировых посредников не были еще установлены, так что народ оставался в эти критические (по общим понятиям) минуты некоторое время без непосредственной ближайшей власти; и однако же порядок нигде существенным образом нарушен не был, и никакие подстрекательства не могли вывести его из исполненного доверия к правительству спокойствия, ни тогда, ни после. Главный деятель по приведению в исполнение Высочайшей воли об освобождении крестьян, Яков Иванович Ростовцев, выразился о состоянии России в эпоху совещаний о способах освобождения, что Россия снята с пьедестала и находится на весу. Оно и всем так казалось, а в особенности, с злорадством смотревшим на реформу и ждавшим от нее чуть не распадения ненавистного им колосса; а на деле оказалось, что и тут (как и всегда) она покоилась на своих широких, незыблемых основаниях.
<...>
Итак, заключаем мы, и по отношению к силе и могуществу государства, по способности жертвовать ему всеми личными благами и по отношению к пользованию государю и гражданскою свободою, - русский народ одарен замечательным политическим смыслом.[422]
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин (1826-1889)
Признаюсь, я сильно гну в сторону славянофилов и нахожу, что в наши дни трудно держаться иного направления. В нем одном есть нечто похожее на твердую почву, в нем одном есть залог здорового развития: а реформа-то Петра, ты видишь, какие результаты принесла. Господи, что за пакость случилась над Россией? Никогда-то не жила она своею жизнью: то татарскою, то немецкою. Надо в удельный период залезать, чтобы найти какие-либо признаки самостоятельности. А ведь куда это далеко: да и не отскоблишь слоев иноземной грязи, насевшей, как грибы, на русского человека.
Письмо к И. В. Павлову от 23 авг. 1857 г.[423]
Нельзя ли как-нибудь устроить, чтобы крестьянам и их детям было невозможно шататься по нашему парку и саду. Целы ли ворота, ведущие в парк. Ужасно скучно, что эти негодяи всё ломают.
Письмо к управляющему имением А. Ф. Каблукову от 25 мая 1867 г.[424]
Может быть, я и ошибаюсь, но, во всяком случае, ошибаюсь совершенно искренно, что те же самые основы жизни, которые существовали в XVIII в., - существуют и теперь.
<...>
Затем, что касается до моего отношения к народу, то мне кажется, что в слове "народ" надо отличать два понятия: народ исторический и народ, представляющий собою идею демократизма. Первому, выносящему на своих плечах Бородавкиных, Бурчеевых и т. п., я, действительно, сочувствовать не могу. Второму я всегда сочувствовал, и все мои сочинения полны этим сочувствием.
Письмо к А. Н. Пыпину от 2 апр. 1871 г.[425]
...имел я в виду сатиру, направленную против тех характеристических черт русской жизни, которые делают ее не вполне удобною. Черты эти суть: благодушие, доведенное до рыхлости, ширина размаха, выражающаяся, с одной стороны, в непрерывном мордобитии, с другой - в стрельбе из пушек по воробьям, легкомыслие, доведенное до способности, не краснея, лгать самым бессовестным образом. В практическом применении эти свойства производят результаты, по моему мнению, весьма дурные, а именно: необеспеченность жизни, произвол, непредусмотрительность, недостаток веры в будущее и т. п.
Письмо в редакцию "Вестника Европы" (апр. 1871 г.)[426]
Привести в ясность, каким образом живет это пустое место, имея свои нравы и обычаи, свою бытовую жизнь и не имея разумных данных, которые могли бы питать эту жизнь, давать ей элемент возможного развития <...>.
Письмо к А. Н. Энгельгардту от 18 окт. 1871 г.[427]
Прошлый год в Успеньев день покою не было. Весь парк заполнили пьяные.
Письмо к управляющему имением А. Ф. Каблукову (начало ноября 1872 г.).[428]
Поэтому-то для меня так и гадки перспективы Ниццы, где ничего другого не ждет, кроме идиотской русской напыщенности.
Письмо к Н. А. Некрасову от 25 июля (6 авг.) 1875 г. из Баден-Бадена.[429]
Такого совершеннейшего сборища всесветных хлыщей я до сих пор еще не видал и вынес из Бадена еще более глубокую ненависть к так называемому русскому культурному слою, чем та, которую питал, живя в России. В России я знаком был только с обрывками этого слоя, обрывками, живущими уединенною жизнью и не показывающимися на улице. В Бадене я увидел целый букет людей, довольных своей праздностью, глупостью и чванством.
Письмо к П. В. Аненнкову от 12 (24) сент. 1875 г.[430]
Вы упоминаете в письме Вашем о недоверии, которое питают к России европейские обыватели, но разве иначе может быть? Как относиться иначе к такому загадочному народу, который по наружности так охотно и легко принимает всякие европейские обычаи, но, в существе, с изумительным упорством отказывается от всякого общения с духом европейской жизни и не признает принципа сознательности. <...> Тяжело жить современному русскому человеку и даже несколько стыдно. Впрочем, стыдно еще не многим, а большинство даже людей так называемой культуры просто без стыда живет.
Письмо к П. В. Анненкову от 25 нояб. 1876 г.[431]
Я хотел бы в будущем лете убирать сено солдатами. <...> Переговорите, пожалуйста, потому что с крестьянами просто противно иметь дело.
Письмо к управляющему имением А. Ф. Каблукову (нач. янв. 1877 г.)[432]
Скажите, есть ли в мире государство, где положение литературы было столь постыдно?
...современное русское общество так настроилось, что совсем не задерживает впечатлений. Легкость, с которою в продолжение 25 лет давалось и опять отнималось многое очень существенное, породила в обществе очень много постыдных привычек и, между прочим, привычку относиться ко всему происходящему спустя рукава. Понятно, что обладателя подобной привычки трудно чем-нибудь пронять.
Письмо к П. В. Анненкову от 1 нояб. 1882 г.[433]
Нас одолела глупость, и она теперь до того сгустилась в воздухе, что хоть топор повесь.
Письмо к Г. З. Елисееву от 1 апреля 1884 г.[434]
<С.-Щедрин. - Д. С.> разумел отсутствие у нас общественности, которая так централизована, что лишена яркой и разнообразной подвижности (как в других европейских обществах), порождаемой игрой политических, социальных и экономических вопросов и страстей, борьбой партий и т. п.[435]
Николай Николаевич Страхов (1828-1896)
...польский народ имеет полное право считать себя в цивилизации наравне со всеми другими европейскими народами и..., напротив, на нас они едва ли могут смотреть иначе, как на варваров.
<...>
А мы? Что́ такое мы, русские? Не будем обманывать себя; постараемся понять, каким взглядом должны смотреть на нас поляки и даже вообще европейцы. Они до сих пор не причисляют нас к своей заповедной семье, несмотря на наши усилия примкнуть к ней. Наша история совершалась отдельно; мы не разделяли с Европою ни ее судеб, ни ее развития. Наша нынешняя цивилизация, наша наука, литература и прочее - все это едва имеет историю, все это недавно и бледно, как запоздалое и усильное подражание. Мы не можем похвалиться нашим развитием и не смеем ставить себя наряду с другими, более счастливыми племенами.
Так на нас смотрят, и мы сами чувствуем, что много справедливого в этом взгляде. В настоящую минуту именно по поводу борьбы с поляками мы невольно стали искать в себе какой-нибудь точки опоры, и что же мы нашли? Наши мысли обращаются к единому видимому и ясному проявлению народного духа, к нашему государству. Одно у нас есть: мы создали, защитили и укрепили нашу государственную целость, мы образуем огромное и крепкое государство. Имеем возможность своей, независимой жизни. Немало было для нас в этом отношении опасностей и испытаний, но мы выдержали их; мы крепко стояли за идею самостоятельности и теперь, если жалуемся, то имеем печальное преимущество жаловаться на самих себя, а не на других.
Что́ же, однако, из этого следует? Для нас самостоятельность есть великое благо, но каков может быть ее вес в глазах других? Нам скажут, что государство, конечно, есть возможность самостоятельной жизни, но еще далеко не самая жизнь. Государство есть форма весьма простая, проявление весьма элементарное. Самые дикие и первобытные народы легко складывались в государство. Если государство крепко, то это, конечно, хороший знак, но только надежда, только первое заявление народной жизни. И потому на нашу похвалу нашему государству нам могут отвечать так: никто не спорит, что вы варвары, подающие большие надежды, но, тем не менее, вы все-таки варвары.
<...>
В европейской цивилизации, в цивилизации заемной и внешней, мы уступаем полякам; но мы желали бы верить, что в цивилизации народной, коренной мы превосходим их или, по крайней мере, можем иметь притязание не уступать ни им, ни всякому другому народу.
Дело очевидное. Если мы станем себя мерить общею европейскою меркою, если будем полагать, что народы и государства различаются только большей или меньшей степенью образованности, поляки будут стоять много выше нас. Если же за каждым народом мы признаем бо́льшую или меньшую самобытность, более или менее крепкую своеобразность, то мы станем не ниже поляков, а может быть, выше.
<...>
Мы тогда будем правы в своих собственных глазах, когда поверим в будущность еще хаотических, еще не сложившихся и не выяснившихся элементов духовной жизни русского народа.
<...>
Русские духовные силы! Где они? Кто, кроме нас, им поверит, пока они не проявятся с осязаемою очевидностию, с непререкаемою властию? А их развитие и раскрытие - оно требует вековой борьбы, труда и времени, тяжелых усилий, слез и крови.
(1863)[436]
Говоря о мнении Европы, не будем малодушно утешаться тем, что она обнаруживает жалкое незнание всего русского, завистливую злобу к силе России и проч. Скажем лучше прямо: Европа не знает нас, потому что мы еще не сказались ей, еще не заявили для всех ясно и несомненно те глубокие духовные силы, которые хранят нас, дают нам крепость; но мы им верим, мы их чувствуем и рано или поздно докажем всему свету.
(1863)[437]
Россия есть страна, в которой больше, чем где-нибудь господствует полуобразование. Именно она, как огромное государство, представляет огромное множество мест и положений, которые, собственно, должны быть заняты людьми образованными, которые предполагают или допускают образование. Но так как образованных людей у нас очень мало, то почти все эти места и положения наполнены людьми или с малым образованием, или даже без всякого образования.
(1864)[438]
Мы, русские, <...> гораздо больше думаем об обязанностях, чем о правах, и не любим брать на себя большую ответственность. Этим свойством многое объяснятся в нашей истории; от него, вероятно, зависит много темных и плачевных сторон нашей жизни; ибо где не любят и не ценят права, там оно часто попирается; где не дорожат властью, там легко злоупотребляют ею те, у кого она в руках.
Западный человек, напротив, властолюбив в высокой степени; он дорожит правами и добивается их, потому что верит, что вполне способен пользоваться ими, что может наилучшим образом сделать все то, на что имеет право. Подобная вера в себя приводит к насилиям, которых русские никогда не совершали в таких размерах и с такою последовательностью, как европейцы. Нам никогда не приходило в голову, что мы можем держать в рабстве другой народ на том основании, что мы выше его своим развитием. Гордясь своими духовными началами, ставя свой народ весьма высоко, мы однако же не выводили из этого необходимости юридических различий между собою и инородцами.
Англичанки находятся в очень дурном юридическом положении, гораздо худшем, чем русские женщины. И однако же всему свету известно, что такое англичанка. Это очень высокий тип женской красоты и женских душевных качеств, и с этим типом не могут равняться наши русские женщины, несмотря на то, что издавна находились в несравненно лучшем юридическом положении.
<...>
Во многих русских семействах девушек учат английскому языку именно для того, чтобы сделать им доступною английскую литературу, в которой отразился образ английской женщины. Английские романы составляют обыкновенное, давно у нас принявшееся и заведомо доброкачественное чтение для женщин и девушек. Англия - классическая страна чистых семейных нравов, подобно тому, как Франция есть классическая стана любовных похождений.
<...>
Что будет из русской женщины? Даст ли она миру новый образец красоты человеческой природы или же останется примером бесцветности и, пожалуй, какой-нибудь нравственной уродливости?
(1870)[439]
Политическое честолюбие совершено чуждо русскому народу; охотно жертвуя всем для государства, он не ищет непременного участия в управлении государством; это участие считается делом тяжелым, скорее повинностью, чем правом. Житейский материализм, понимание собственности и удовольствий, как главных вещей в жизни, противны коренным нравам русского народа, его несколько аскетическому настроению. Есть некоторая высшая область, в которой русские люди ищут и требуют равенства, свободы и братства; но это не область вещественных интересов и политических прав. Отсюда же происходит особенный характер того, что можно назвать "воинственным духом" русских. Этот дух, главным образом, состоит в стойкости и самоотвержении.
(1872)[440]
По-моему, русский народ резко разделяется на два класса, людей пассивных и деятельных. В пассивных, которых большинство, - хранятся наши лучшие качества, простота, правда, всякая душевная красота. Деятельные - почти без исключения дурны; это или бестолковые молодые люди, как нигилисты, или люди без стыда и совести, жестокие, своенравные, сильные, но отталкивающие. Эти деятельные всё у нас делают, а мы и вся пассивная масса только переносим и отрицаем их глупости.
Письмо к Л. Н. Толстому от 25 дек. 1875 г.[441]
...дух действительного смирения и действительной любви. История нашей церкви в этом отношении очень жалка. Великих богословов, великих учителей - нет, нет никакой истории, ни борьбы, ни развития, ни расцвета, ни падения. Я думаю, только в Индии можно найти что-нибудь подобное этой неподвижности мысли.
Письмо к Л. Н. Толстому от 16 окт. 1879 г.[442]
Странные впечатления. Баварцы (в Байрейте, в Мюнхене, в Штутгарте) показались мне такими добрыми и милыми людьми, что я, кажется, люблю их больше русских и охотно бы там остался. Вообще, я три месяца чувствовал себя космополитом и, вернувшись домой, до сих пор не привык к патриотизму, вероятно, охладел к нему навсегда.
Письмо к Л. Н. Толстому от 1 ноября 1884 г.[443]
А здесь так, как в газете, всё идет по русскому порядку, т. е. спустя рукава и через пень-колоду, ничего не сделали.
Письмо к Л. Н. Толстому от 21 июля 1886 г.[444]
Соловьев прав, что в нашем обществе нет никакой энергии. Оно совершенно пусто; самое лучшее для него, если его будут крепко держать в руках. Только очень противно громадное обнаружение подлости частных лиц перед правительством.
Письмо к Л. Н. Толстому от 13 сент. 1888 г.[445]
Что же это за жизнь, Боже мой! Здесь я каждый день читаю в газетах, с какою ненавистью говорят о России <...>.
Письмо к Л. Н. Толстому из Мюнхена от 3 авг. 1893 г.[446]
В одно я верю всем сердцем, и одна твердая надежда меня утешает - та, что какой бы позор и какая бы гибель нам ни грозили, через них пройдет невредимо наш русский народ, то есть простой народ. Он чужд наших понятий, того разврата мысли, который разъедает нас, и он смотрит на жизнь совершенно иначе: он всегда, всякую минуту, готов к горю и беде, он не забывает своего смертного часа, для него жить - значит исполнять некоторый долг, нести возложенное бремя. Он спасается, как и прежде спасался, своим безграничным терпением, безграничным самопожертвованием.
Вокруг нас бесконечное море этих мужиков, твердых, спокойных, ясных, знающих, как им жить и как им умирать. Не мы, а они счастливы, хотя бы они ходили в лохмотьях и нуждались в хлебе; не мы, а они истинно мудры, и мы только по крайней своей глупости вообразили, что на нас лежит долг внушить им правильные понятия о жизни и обратить эту жизнь из несчастной в счастливую.[447]
Без сомнения, коренное наше зло состоит в том, что мы не умеем жить своим умом, что вся духовная работа, какая у нас совершается, лишена главного качества: прямой связи с нашей жизнью, с нашими собственными духовными инстинктами. Наша мысль витает в призрачном мире; она не есть настоящая живая мысль, а только подобие мысли. Мы - подражатели, то есть думаем и делаем не то, что хочется, а то, что думают и делают другие. Влияние Европы постоянно отрывает нас от нашей почвы. Поэтому все наше историческое движение получило какой-то фантастический вид. Наши рассуждения не соответствуют нашей деятельности; наши желания не вытекают из наших потребностей; наша злоба и любовь устремлены на призраки; наши жертвы и подвиги совершаются ради мнимых целей. Понятно, почему такая деятельность бесплодна, почему она только пожирает силы и расшатывает связи, а ничего другого производить не может. <...>
Нам не нужно искать каких-нибудь новых, еще не бывалых на свете начал; нам следует только проникнуться тем духом, который искони живет в нашем народе и содержит в себе всю тайну роста, силы и развития нашей земли. Народ, как огромный балласт, лежащий в глубине нашего государственного корабля, один дает этому кораблю его прямое и могучее движение, несмотря ни на какие ветры и бури, несмотря ни на какую ветреность кормчих и капитанов. Эту бессознательную жизнь, эту духовную силу, исполненную такого смирения и такого могущества, нам следует привести себе к сознанию и ею одушевить наше просвещение. Обнаружив еще неслыханную в мире стойкость, живучесть и силу распространения, русский народ однако же никогда не отдавался исключительно материальным и государственным интересам, напротив, постоянно жил и живет в некоторой духовной области, в которой видит свою истинную родину, свой высший интерес.[448]
...свойства нашего государства всем известны и не ясны разве только ослепленным. Глубокое внутреннее единство проникает всю массу огромного тела и дает ему крепость несокрушимую. Но в то же время частные проявления антагонизма, его действия в наружном, выветрившемся слое достигают иногда остроты почти беспримерной. Благодаря им, Россия сделалась позором всего мира; на нее указывают, как на поучительный пример извращения человеческой природы; злорадные иностранцы убеждены, что нигилизм разъедает нашу силу, и что скоро рухнет эта громада, наводящая на них страх и заботу. Они не видят, что это частные явления, всплески, подымаемые вихрями на поверхности, и что невозмутимый покой царит в глубине народного моря.
Наша неисцелимая умственная зыбкость, та самая, которая известна под именем живости и бойкости русского ума, делает нас неспособными к усвоению широких и глубоких идей и не только к усвоению, но и к простому пониманию.
(1886)[449]
Наше отношение к инородцам, кажется, достаточно известно. Ко всякому племени и ко всякому человеку русский человек относится с чувством действительного равенства и братства, и такое настроение нашего народного духа обнаруживается на всем протяжении нашей государственной истории.
(1888)[450]
...нельзя называть себя русским, нельзя сознавать свою особенность среди людей иного племени и не верить, что эта особенность имеет свое высшее оправдание, что наша история ("такая, какую нам Бог дал", по выражению Пушкина) ведет нас к некоторой великой цели.
(1889)[451]
Лев Николаевич Толстой (1828-1910)
В моей молодости было три или, вернее, четыре категории, на которые можно было разделить в этом отношении общество: первая - очень небольшая группа - люди очень религиозные, бывшие еще раньше масонами, иногда шедшие в монахи; вторая - процентов семьдесят - люди, исполнявшие по привычке церковные обряды, но в душе совершенно равнодушные к религиозным вопросам. Третья группа - люди неверующие, официально исполнявшие обряды в случае необходимости, и, наконец, четвертая - вольтерьянцы, люди неверующие и открыто, смело высказывающие свое неверие. Таких было мало, процента два-три.[452]
Видел французских и английских пленных, но не успел разговориться с ними. Один вид и походка этих людей почему-то внушили мне грустное убеждение, что они гораздо выше стоят нашего войска.
Запись в дневнике 5 нояб. 1854 г.[453]
Казаки хотят грабить, но не драться, гусары и уланы полагают военное достоинство в пьянстве и разврате, пехота в воровстве и наживании денег. Грустное положение - и войска, и государства. Я часа два провел, болтая с ранеными французами и англичанами. Каждый солдат горд своим положением и ценит себя, ибо чувствует себя действительной пружиной в войске. Хорошее оружие, искусство действовать им, молодость, общие понятия о политике и искусствах дают ему сознание своего достоинства. У нас бессмысленные учения о носках и хватках, бесполезное оружие, забитость, старость, необразование, дурное содержание и пища убивают внимание, последнюю искру гордости и даже дают им слишком высокое понятие о враге.
Запись в дневнике от 23 нояб. 1854 г.[454]
Надо видеть пленных французов и англичан (особенно последних): это молодец к молодцу, именно морально и физически, народ бравый. Казаки говорят, что даже рубить жалко, и рядом с ними надо видеть нашего какого-нибудь егеря: маленький, вшивый, сморщенный какой-то.
Письмо к брату Сергею от 29 нояб. 1854 г. из Эски-Орды.[455]
Особенная черта русского человека: донос.
Записная книжка Льва Толстого 17 окт. 1856).[456]
Ежели Сережа приехал, поцелуйте его от меня <...> Вот бы он посмотрел здешнюю жизнь, уже он бы не мог не согласиться, что тут лучше нашего.
Письмо к Т. А. Ергольской от 18 апр. 1857 г. из Женевы.[457]
В России скверно, скверно, скверно. В Петербурге, в Москве все что-то кричат, негодуют, ожидают чего-то, а в глуши тоже происходит патриархальное варварство, воровство и беззаконие. Поверите ли, что приехав в Россию, я долго боролся с чувством отвращения к родине и теперь только начинаю привыкать ко всем ужасам, которые составляют вечную обстановку нашей жизни. Я знаю, что вы не одобрите этого, но что ж делать - большой друг Платон, но еще больший друг правда, говорит пословица. Ежели бы вы видели, как я в одну неделю, как барыня на улице палкой била свою девку, как становой велел мне сказать, чтобы я прислал ему воз сена, иначе он не даст законного билета моему человеку, как в моих глазах чиновник избил до полусмерти 70-летнего больного старика за то, что чиновник зацепил за него, как мой бурмистр, желая услужить мне, наказал загулявшего садовника тем, что кроме побой <Так!> послал его босого по жнивью стеречь стадо и радовался, что у садовника все ноги были в ранах... - и пропасть другого, тогда бы вы поверили мне, что в России жизнь постоянный, вечный труд и борьба с своими чувствами.
Письмо к гр. А. А. Толстой от 18 авг. 1857 г. из Ясной Поляны.[458]
Про отвращение, возбужденное во мне Россией, мне страшно рассказывать.
Письмо к В. П. Боткину и И. С. Тургеневу от 21 окт. (1 нояб.) 1857 г. из Москвы.[459]
Зачем вы все берете петербургскую жизнь, жизнь городскую? Загляните сюда, в деревню, где маленькая девочка знает закон Христа и делится ягодами с другой девочкой. Город - это болезненный нарыв на здоровом теле.
(май 1886).[460]
Простой и честный русский народ стоит того, чтобы мы ответили на призыв его доброй и правдивой души.
(сент. 1886).[461]
Русская цивилизация, конечно, груба, но самый грубый русский человек всегда ужасается обдуманного убийства. А англичанин!.. если бы его не удерживало чувство приличия и страх перед самим собою, он с бесконечной радостью поел бы тело своего отца.
(1889).[462]
Пришли какие-то тульские крестьяне, оказавшиеся весьма развитыми, что не редкость теперь в нашем крае. С ними Л. Н. бедовал довольно долго: он никому в совете не отказывает. Речь зашла о распущенности русской женщины, на что крестьяне жалуются в своем быту и среде.
(11 янв. 1898).[463]
- Вся надежда на крестьян, - заметил Л. Н. - В них есть душа, одаренная Богом, они религиозны, чисты, умеют любить друг друга, чего у нас нет...
(8 окт. 1909).[464]
- Мне очень неприятно говорить о таком деле, - продолжал Лев Николаевич, - наши крестьяне и так ненавидят духовенство. А ведь и между духовенством есть хорошие люди...
(6 февр. 1910).[465]
Николай Семенович Лесков (1831-1895)
Мне при этом всегда вспоминаются довольно циничные, но справедливые слова одного русского генерала, который говорил про немцев: какая беда, что они умно рассчитывают, а мы им такую глупость подведем, что они и рта разинуть не успеют, чтобы понять ее. И впрямь, господа, нельзя же совсем на это не понадеяться.
- Это на глупость-то?
- Да, зовите, пожалуй, глупостью, а пожалуй, и удалью молодого и свежего народа.
- Ну, батюшка, мы это уже слышали: надоела уже нам эта сказка про свежесть и тысячелетнюю молодость.
- Что же? - и вы мне тоже ужасно надоели с этим немецким железом: и железный-то у них граф, и железная-то у них воля, и поедят-то они нас поедом. Тьфу ты, чтобы им скорей все это насквозь прошло! Да что вы, господа, совсем ума, что ли, рехнулись? Ну, железные они, так и железные, а мы тесто простое, мягкое, сырое, непропеченное тесто, - ну, а вы бы вспомнили, что и тесто в массе топором не разрубишь, а пожалуй, еще и топор там потеряешь.
...я просто говорю о природе вещей, как видел и как знаю, что бывает при встрече немецкого железа с русским тестом.
Я помню этого бедного, слабовольного человека с его русским незлобием, самонадеянностью и беспечностью.
Железная воля.[466]
Тончайшего коварства баланс и обоюдоострый! Пекторалис виноватых ищет, а мы невиноватые. Он невозмутимый, а мы на каждом шагу возмущаемся! Он все молчком норовит, а мы все криком. Он железный, а мы... а мы - дубовые, а мы - стоеросовые; но ничего, мы и так постоим. Он предусмотрителен и расчетлив, а мы ленивы и беспечны. Он все по науке, да по "мачтабу", а мы люди простые, мы в нечистую силу верим и в оборотней, и в загробную жизнь и в водосвятие. У него по плану и по расчету дело делается, а у нас само по руслу течет и в русло возвращается. Природа! Так что сколь ни вкалывай Гуго Карлович, сколь ни дотачивай за Софронычем халтурно отлитые детали и сколь сравнительно с Софронычем ни богатей, - все равно по-софронычеву выйдет и к Софронычу вернется, и деньги, собранные несчастным Гуго Карловичем, Софроныч счастливо пропьет и развеет по миру. Мы такие! У немца гордость, а у нас антигордость. У немца уверенность и самоуважение, а у нас что? А у нас тайная неуверенность и полное отсутствие самоуважения, прикрытые куражом и бравадой. "Ржа железо точит", - с невозмутимым видом замечает Лесков в эпиграфе.[467]
А что в Англии, может быть, честных или, по крайней мере, порядочных людей побольше, чем у нас, так это ваша правда. Тут и удивляться нечего. Там честным человеком быть выгодно, а подлецом невыгодно, - ну, вот они там при таких порядках и развелись. Там ведь еще малое дитя воспитывают, говорят ему: "будь джентльмен", и толкуют ему, что это такое значит; а у нас твердят: "от трудов праведных не наживешь палат каменных". Ну, дитя смышлено: оно и смекает, что ему делать. Вот оно так и идет.
Бесстыдник.[468]
...тот дух простоты и практического добротолюбия, который присущ русскому человеку на всех ступенях его развития и деятельности.
Епархиальный суд.[469]
...с нашею русскою привычкою ничем не возмущаться <...>.
Епархиальный суд.[470]
Помню роскошный теплый вечер, который мы провели с дядею в орловском "губернаторском" саду, занимаясь, признаться сказать, уже значительно утомившим меня спором о свойствах и качествах русского народа. Я несправедливо утверждал, что народ очень умен, а дядя, может быть, еще несправедливее, настаивал, что народ очень глуп, что он совершенно не имеет понятий о законе, о собственности, и вообще народ азият, который может удивить кого угодно своею дикостью.
Несмертельный Голован.[471]
Эту легенду можно назвать народною: в ней отразилась известная наша черта - склонность к иронии над своей собственной судьбой и рядом с этим бахвальство своей удалью, помрачающею в сказке кропотливую науку иностранцев, но, в конце концов, эта сметка и удаль, не знающая себе препон в области фантазии, в действительности не может одолеть самых ничтожных препятствий.[472]
Летом 1882 года Лесков <съездил> недели на две в село Важино на Свири <...> На обратном пути побывал в Лодейном Поле и оттуда на лошадях проехали в Александро-Свирский монастырь. 2 августа в письме Лескова к Е. Н. Ахматовой этой поездке подведен итог: "Уезжал на десять дней и то едва выдержал от неодолимой глупости и тупости, которыми сплошь скована жизнь в провинции".[473]
Случай этот может вам показать, что наш самобытный русский гений, который вы отрицаете, - вовсе не вздор. Пускай там говорят, что мы и Рассея, и что у нас везде разлад, да разлад. Но на самом-то деле, кто умеет наблюдать явления беспристрастно, тот в этом разладе должен усмотреть нечто чрезвычайно круговое, или, так сказать, по-вашему, "социабельное". Бисмарк где-то сказал, что России будто "остается только погибнуть", а газетные звонари это подхватили, и звонят, и звонят... А вы не слушайте этого звона, а вникните в дела, как они на самом деле делаются, так вы и увидите, что мы умеем спасаться от бед, как никто другой не умеет и что нам, действительно не страшны многие такие положения, которые и самому господину Бисмарку в голову, может быть, не приходили, а иных людей, не имеющих нашего крепкого закала, просто раздавили бы.
Отборное зерно.[474]
Соотечественников "бездна и все отвратительные пустельги".
Письмо к А. Н. Лескову из Мариенбада (июнь-июль 1884).[475]
Теперь, впрочем, ласкаю себя надеждою на июнь, июль и август уехать на выставку в Париж, и это меня очень занимает. Хочется еще раз увидеть жизнь людей свободных и на нас, холопей, не похожих.
Письмо к Н. П. Крохину (дек. 1888).[476]
Удивительно, как это Чернышевский не догадывался, что после торжества идей рахметовых русский народ на другой же день выберет себе самого свирепого квартального.
Из бесед Лескова в последние годы с А. Фаресовым.[477]
- Да полноте, пожалуйста, кто в России о таких пустяках заботится. У нас не тем концом нос пришит, чтобы думать о самосовершенствовании или о суде потомства.
И точно, сколько я потом ни приглядывался, действительно, нос у нас не тем концом пришит и не туда его тянет.
Смех и горе.[478]
- Все, отец, случай, и во всем, что сего государства касается, окроме Божией воли, мне доселе видятся одни случайности. Прихлопнули бы твои раскольники Петрушу-воителя, так и сидели бы мы на своей хваленой земле до сих пор не государством великим, а вроде каких-нибудь толстогубых турецких болгар, да у самих бы этих поляков руки целовали. За одно нам хвала - что много нас: не скоро поедим друг друга <...>.
Соборяне.[479]
Что народ силен, сему не противоречу, но что он мудр - в сие не верую, ибо сего ни в чем не вижу. Я этот народ коротко знаю и так его понимаю, что ему днесь паче всего нужно христианство... В народе сем я вижу нечто весьма торгашеское: все он любит такое, из чего бы ему было что уступить.
Запись в дневнике.[480]
Стало быть, вещественных доказательств так называемой любви к литературе и литераторам у нас чрезвычайно мало и, во всяком случае, меньше, чем у всех других европейских народов.
Герои Отечественной войны.[481]
Если сравнить нашу сельскую "матушку" с женою протестантского пастора из сельского прихода, то разница будет громадна и всею своею несоразмерностью обозначится не в пользу наших матушек. Так дело стоит с вида, и таково оно, благодаря различному отношению к духовенству самого общества, принадлежащего к тому или другому вероисповеданию. Положение пасторши сравнительно много лучше, и сами они много образованнее наших матушек и держат себя лучше - приятнее на вкус образованного человека и притом очень сообразно своему положению. У нас это бывает иначе: наши "матушки" или очень просты и годны только для хозяйства, чадородия и чадолюбия, или же они желают быть "дамами".
Карикатурный идеал.[482]
Родина же наша, справедливо сказано, страна нравов жестоких, где преобладает зложелательство, нигде в иной стране столь не распространенное; где на добро скупы и где повальное мотовство: купецкие дети мотают деньги, а иные дети иных отцов мотают людьми, которые составляют еще более дорогое достояние, чем деньги.
Письмо к А. Ф. Писемскому (1872).[483]
...в России, где ничего не сделать честным трудом и где ни в чем нет последовательности, кроме преследования человека, если не острым терзательством, то тупым измором.
Письмо к П. К. Щебальскому (1876).[484]
Словом, в простонародье еще до сих пор многое при смерти ближних облегчается усердием знакомых. Иначе нельзя: "сами помирать будем". Прийти переночевать, "послужить", принести больному то, что можно отнять у себя самого лучшего, это все еще пока остается в русском народе, и этого нельзя не назвать прекрасным; к этому нельзя отнестись без уважения, об этом нельзя вспомнить без сожаления, что это совсем не так в других слоях общества, где более образованности и просвещения. В "обществе" все это вывелось и осталось одно: "приказали узнать о здоровье", да потом панихида...
О куфельном мужике.[485]
Не могу себе простить, что я никогда не усвоил себе французского языка в той мере, чтобы на нем работать, как на родном. Я бы часа не остался в России и навсегда. Боюсь, что ее можно совсем возненавидеть со всеми ее нигилистами и охранителями. Нет ни умов, ни характеров и ни тени достоинства... С чем же идти в жизнь этому стаду, и вдобавок еще самомнящему стаду?
<...>
Родину-то ведь любил, желал ее видеть ближе к добру, к свету познания и к правде, а вместо того - либо поганое нигилистничание, либо пошлое пяченье назад, "домой", то есть в допетровскую дурость и кривду. Как с этим "бодриться"? Одно средство - презирать и ненавидеть эту родину, а быть философом и холодным человеком... Но до этого без мук не дойдешь. И на небе ни просвета, везде minimum мысли. Все истинно честное и благородное сникло: оно вредно и отстраняется, - люди, достойные одного презрения, идут в гору... Бедная родина! С кем она встретит испытания, если они суждены ей?
Письмо к С. Н. Шубинскому (1883).[486]
...я лично навсегда уразумел силу закона и несравненное превосходство над ним в моем отечестве властей предержащих, поучающих не уповать на закон, а почитать только начальство.[487]
На моей еще памяти <1839-1848 - Д. С.> отец мой, орловский помещик, купив новую деревню в Кромском уезде, посылал крестьян в приходскую церковь по наряду, под надзором старосты. Так же точно поступали и другие наши соседи помещики: они наряжали крестьян ходить по праздникам в церковь и зачастую сами сверяли с священниками исповедные книги.
О сводных браках.[488]
Впрочем, подобное ожесточенное свирепство милитеров тогда было повсеместно в России, а не в одном Киеве. В Орле бывший Елисаветградский гусарский полк развешивал на окнах вместо штор похабные картины; в Пензе, в городском сквере, взрослым барышням завязывали над головами низы платьев, а в самом Петербурге рвали снизу до верха шинели несчастных "штафирок". Успокоила этих сорванцов одна изнанка Крымской войны.
Печерские антики.[489]
Здесь, на одном пологом скате, была великорусская, совершенно разоренная деревушка с раскрытыми крышами и покосившимися избами, а на другом, немножко более крутом и возвышенном, берегу чистенький, как колпик, малороссийский хуторок. Их разделяла только одна "Пьяная балка" и соединял мост; затем у них все условия были одни и те же: один климат, одна почва, одни перемены погоды; но на орловской, то есть на великорусской, стороне были поражающие нищета и голод, а на малорусской, или черниговской, веяло иным. Малороссийский хутор процветал, великорусская деревня извелась вконец - и невозможно было решить: чего еще она здесь держится? В этой деревне ни один проезжий или прохожий не останавливались - как потому, что здесь, буквально, не было житья в человеческом смысле, так и потому, что все население этих разоренных дворов пользовалось ужаснейшею репутациею.
Детские годы.[490]
...немки, нанявшие квартиру несколько раньше меня, не хотели признавать нашего права на совместное пользование садом; они всё спорили с хозяйкою и утверждали, что та им будто бы об этом ни слова не сказала и что это не могло быть иначе, потому что они ни за что не согласились бы жить на таких условиях, чтобы их дети должны были играть в одном саду вместе с русскими детьми.
Колыванский муж.[491]
...в нашем обществе всем тяжело переносить присутствие лица с умом ясным и с характером твердым и открытым.
...у нас особенно не любят людей, которых уважать надо: они нам как бы укором служат, и мы, русские, на этот счет всех хуже...
<...>
Круг был большой, одно родство составляло, само по себе, целое общество, если бы только в нем, кроме числа и удобства соотношений, была внутренняя склейка; но ее-то и недоставало. Не в похвальбу нам, русским, надо сознаться, что у нас ее вообще мало: чуть у нас что вкупе не заладится, мы не станем подкреплять лады, а скорее все в стороны - без злобы, без ненависти, но в стороны. Не знаю, надо ли это относить более к нашим достоинствам или к недостаткам, но знаю, что этим уравновешивается наша малоспособность к дружбе малоспособностью к упорной вражде, что, по-моему, тоже не худо. Русский человек вообще не злопамятлив: он прощает обиду скорее и легче, чем иной иностранец; мести он почти никогда не делает своею задачею и охотно мирится с тем, в чьем обидном поступке видит след запальчивости, неосновательной подозрительности или иной случайности, зависящей от обстоятельств или слабостей человеческих, которым в мягкосердной Руси дается так много снисхождения; но когда хороший русский человек встречает в другом обидный закал, он скажет: "Бог с ним" и предоставляет другим проучить его, а сам от такого сейчас в сторону.
Захудалый род.[492]
В Россию я не в силах вернуться: это было бы очень, очень мучительно, - на чужбине легче.
Письмо к М. А. Матавкину из Мариенбада.[493]
Как ни груб в понятиях некоторых наш русский мужик, но он, изловив на бахче ворующего мальчишку, не всегда отпустит его без нравоучения, а иногда стрясет ему вихор, но он, этот грубый мужик, ни за что не привяжет ребенка к столбу с надписью вор, как это делают немцы, и не поведет с ярлыком по улице, как это делают иногда англичане. Грубый мужик наш не осрамит мальчонку и даже не вменит его проступка за воровство, а "поучит" его, как шалуна, за вихор "рукою властною", "взвошит" и отпустит и простит, сказав: "это-де дело ребячье".[494]
Глеб Иванович Успенский (1843-1902)
Смерть Николая Успенского омрачила меня ужасным образом. Я-то ведь знаю сущность поведения, которое привело его к такой погибели. Но нельзя, да и не надо говорить о растлении его души с детских лет в поповской среде, где он родился и жил и которую, увы, любил все время, любил ее безбожество и всё то, что известно под наименованием "жеребячья порода"; издевался над свинским житьем этой пьяной, сластолюбивой, жадной до плотских удовольствий поповской толпы, но все-таки любил быть здесь из удовольствия издеваться над ней, любоваться распутством. Священник села, где нет барского дома, волостного писаря и кабака, может слиться или стать наряду с мужиком простым пахарем, но не растлить своей души.
Письмо к А. С. Посникову (1889).[495]
Скажу коротко: с самого Эйдкунена[496] сразу прекращается все русское, кроме природы, да и та верст через 200 - неузнаваема, хотя и та же самая - так обработаны здесь наши пустыни петербургские. Деревни, пашня наша и прусская, это небо и земля. Деревни до того красивы и хороши, что, кажется, не уехал бы отсюда вовеки.
<...>
Чем дальше, тем русского оставалось все меньше и меньше. Вот вместо русских мужиков и баб пошли польские, гораздо беднее русских, но чище и опрятнее, главное, простого народа в вагонах с каждой станцией делалось все меньше и меньше, - и едва началась Пруссия, как мужика совсем не стало, его нет. С нами ехали мужики и бабы, - но вовсе не русские, - они одеты по-господски, и только руки в мозолях, да необыкновенное здоровье отличают их от господ. С переездом в Пруссию все изменяется. Те же петербургские болота приведены в такой вид, что любо смотреть: везде прорыты канавки, все осушено, распахано, покрыто зеленью. Леса, - те же самые еловые леса, какие окружают Петербург, эти леса буквально вычищены, как комната; вся сорная трава, сучья, ветки - все это собрано в кучи, и повсюду видна свежая травка. Нашего бедного скота тоже нет. Телеги, на которых возят муку и вообще тяжести, длинней наших в 5 раз, но стоят на высоких каретных колесах и ведутся двумя такими лошадьми, на которых у нас в России разъезжают только богачи. Так как дороги везде шоссированы, то две лошади подымут в пять раз больше нашей самой сильной лошади. Между рабочими и крестьянами, которые нам попадались в полях, - попадаются похожие на наших, то есть босиком, в плохой рубахе, - но это очень редко, - большею частию все одеты отлично, я видел, как в поле работали крестьянки, в платье, в соломенной шляпе. Дома везде каменные
<...>
<При въезде во Францию...> грязь на станциях - невиданная в России, - везде пыль, грязь, копоть. Вагоны сравнительно с немецкими, даже с русскими, - хлевы. <...>
<Суд над коммунарами[497]>. Возмутительнее я ничего не видел. Вот злодеи! Это злодеи! Что наши судьи, они святые, они сравнительно образцовые в самом серьезном смысле.[498]
Беда жить в России.
Письмо к А. В. Успенской (1875).[499]
В России можно жить только в деревне. Это цивилизованное общество - скука ужасная.
Письмо к А. В. Успенской (1875).[500]
...я ехал с толпой русских добровольцев от самого Пешта и насмотрелся на них вдоволь <...> я всю дорогу не знал, куда деться от отвращений, в таком поганом виде явится в Европу этот народ. <...> Русские занимаются здесь пьянством - больше ничем, по крайней мере, большинство, да и делать тут нечего - негде гулять, не на что смотреть <...> Русских, несмотря на пьянство и свинство, - хвалят за то, что на войне они ведут себя хорошо и не боятся умирать.[501]
Но долго едва ли пробуду в Болгарии, - все, кто был там из русских, выносят неприятное впечатление: если не грубость и презрение к нам, - то ужаснейшая подозрительность, - все русские - шпионы, - вот какой взгляд на них.
Письмо к В. М. Соболевскому (1886).[502]
Много, много в нас, русских, лжи въелось, и вообще ничего радующего!
Письмо к В. М. Соболевскому (1887).[503]
Ведь вся теперешняя борьба Болгарии и России происходит именно вследствие ненависти болгар к России, и, если писать оттуда "о положении дел", то нужно громить наших подлецов без милосердия. Борется с ними целая страна пред всем светом, и, конечно, я должен быть на той стороне, а не на нашей, предательской, разбойничьей.
Письмо к В. А. Гольцеву (1887).[504]
Нехорошо, мучительно жить в России теперь, и я не посоветовал бы такой жизни врагу. Не знаю, что может европейский читатель почерпнуть в русской литературе. Она в самых лучших своих стремлениях и приведена к тому, что писатель, садясь за работу, думает о том, чтобы не написать так, как он думает. Это отупило всю русскую молодежь, и литература еле-еле влачит свое неблагообразное существование. <...>
Россия и русская жизнь, и русская мысль заперты в душном чулане, и, ох, как отстали от жизни других стран. Если бы мы жили по-своему, но мы никак не живем и идем, кажется, к полному душевному омертвению.
Письмо к В. Е. Генкелю в Мюнхен (1888).[505]
Опыт жизни лучше всяких теорий научает наше общество ничего не делать и всего бояться.
Письмо к А. Ф. Соликовскому (1889).[506]
Оказывается, что мы совершенно не знаем, что такое современный поп, как он великолепно устроил свои денежные дела и какой в нем развивается нахрап завладевать местами, дающими жалованье их размножающейся жеребячьей породе.
Письмо к В. А. Гольцеву (1889).[507]
Владимир Сергеевич Соловьев (1853-1900)
Обыкновенно народ, желая похвалить свою национальность, в самой этой похвале выражает идеал, то что для него лучше всего, чего он более всего желает. Так, француз говорит о прекрасной Франции и о французской славе (la belle France, la gloire du nom français); англичанин с любовью говорит: старая Англия (old England); немец поднимается выше и, придавая этический характер своему национальному идеалу, с гордостью говорит: die deutsche Treue. Что же в подобных случаях говорит русский народ, чем он хвалит Россию? Называет ли он ее прекрасной или старой, говорит ли о русской славе или о русской честности и верности? Вы знаете, что ничего такого он не говорит и, желая выразить свои лучшие чувства к родине, говорит только о "Святой Руси". Вот идеал: и не либеральный, не политический, не эстетический, даже не формально эстетический, а идеал нравственно-религиозный.
...в новейшее время настоящие европейцы нередко подвергались добровольному обрусению и даже делались ревностными русскими патриотами. В этом последнем случае русская культура была не при чем, а привлекательно действовала на чужих людей лишь мягкость и подвижность нашего народного характера, многогранность русского ума и терпимость русского чувства.
<...>
Русскому обществу при всех недостатках, происходящих, главным образом, от условий его исторического воспитания, нельзя отказать в одном качестве: умственной подвижности. Если мы склонны признавать над собою деспотическую власть всяких идей и идолов, то, по крайней мере, мы быстро меняем предметы своего поклонения.
...для великих и долговечных созданий в области философии, прежде всего, нужно верить в самозаконную и неограниченную силу человеческого ума, в безусловное превосходство чистого мышления перед всеми прочими видами деятельности. Но, наблюдая особенности нашего национального характера, легко заметить, что чисто-русский даровитый человек отличается именно крайним недоверием к силам и средствам человеческого ума вообще и своего собственного в частности, а также глубоким презрением к отвлеченным, умозрительным теориям, ко всему, что не имеет явного применения к нравственной или материальной жизни. Эта особенность и заставляет русские умы держаться, по преимуществу, двух точек зрения: крайнего скептицизма и крайнего мистицизма. Ясно, что и та, и другая исключают возможность настоящей философии.
Европа с враждою и опасением смотрит на нас, потому что при темной и загадочной стихийной мощи русского народа, при скудости и несостоятельности наших духовных и культурных сил притязания наши и явны, и определенны и велики. В Европе громче всего раздаются крики нашего "национализма", который хочет разрушить Турцию, разрушить Австрию, разгромить Германию, забрать Царьград, при случае, пожалуй, и Индию. А когда спрашивают нас, чем же мы - взамен забранного и разрушенного - одарим человечество, какие духовные и культурные начала внесем во всемирную историю, - то приходится или молчать, или говорить бессмысленные фразы.
Национальный вопрос в России. Вып. 1[508]
И. С. Аксаков, как видно из недавно изданной его переписки, пожертвовал своею служебною карьерою ради сохранения своих человеческих прав, которые, по его взгляду, имеют значение и для чиновника. Совершенно ясно, что в этом столкновении юного славянофила с бюрократиею сия последняя всецело стояла на почве истинно русских начал: смирения перед высшими, покорности начальству, чинопочитания, - тогда как будущему издателю "Руси", славянофилу, приходилось опираться исключительно на западные принципы: личной самостоятельности, человеческого достоинства и т. д.
<...>
Главный недостаток нашей духовной жизни - это неосмысленность нашей веры, пристрастие к традиционной букве и равнодушие к религиозной мысли, склонность принимать благочестие за всю религию, а само благочестие отождествлять с обрядом. Этот несомненный недостаток, и теперь бросающийся у нас в глаза, сообщил весьма печальный характер и единственному значительному религиозному движению в русской истории - расколу старообрядчества.
<...>
Главная наша немощь здесь состоит в слабом развитии личности, а через это и в слабом развитии общественности; ибо эти два элемента соотносительны между собою: при подавлении личного начала из людей образуется не общество, а стадо. Тут уже нет речи о законности, о праве, о человеческом достоинстве, о нравственности общественной - все это заменяется произволом и раболепством.
<...>
Что личность и общественность у нас мало развиты, что начала права и справедливости еще не укоренились на нашей почве, а потому у нас (как кто-то заметил), честные люди встречаются реже, чем святые - все это факт. По мысли верных последователей де Местра так и должно быть, но должно ли так быть по мысли русского народа - это другой вопрос.
<...>
Русский народ обладает великими стихийными силами и богатыми задатками духовного развития.
Национальная самобытность России, проявившаяся, между прочим, в нашей изящной литературе, не подлежит сомнению.
<...>
Истинный дух русской народности, определяемый высшим нравственным началом, выразился в обстоятельствах, сопровождавших возникновение русского государства (призвание варягов), а также крещение Руси, потом в реформе Петра Великого и, наконец, в восприимчивом, отзывчивом, всеобъемлющем характере русской поэзии.
В настоящее время при искусственном возбуждении в русском обществе грубо-эгоистических инстинктов и стремлений, а также вследствие некоторых особых исторических условий духовное развитие России задержано и глубоко извращено, национальная жизнь находится в подавленном, болезненном состоянии и требует коренного исцеления.
<...>
Равнодушие к истине и презрение к человеческому достоинству, к существенным правам человеческой личности - эта восточная болезнь давно уже заразила общественный организм русского общества.
Национальный вопрос в России. Вып. 2.[509]
Но как раз в то время, когда утонченные греки отбросили евангельскую жемчужину Царства Божия, ее поднял полудикий русский. Он нашел ее покрытой византийской пылью, и эту пыль вплоть до наших дней благоговейно хранят русские богословы, епископы, состоящие на службе у Государства, и светские бюрократы, правящие Церковью. Что касается самой жемчужины, то она осталась сокрытой в душе русского народа. Но прежде чем отдать ее душе народной на хранение, Владимир Святой показал ее своим современникам во всей ее чистоте и блеске, как пророчество и залог наших грядущих судеб.[510]
Антон Павлович Чехов (1860-1904)
...русская возбудимость имеет одно специфическое свойство: ее быстро сменяет утомляемость. Человек сгоряча, едва спрыгнув со школьной скамьи, берет ношу не по силам, берется сразу и за школы, и за мужика, и за рациональное хозяйство, и за "Вестник Европы", говорит речи, пишет министру, воюет со злом, рукоплещет добру, любит не просто и не как-нибудь, а непременно или синих чулков, или психопаток, или жидовок, или даже проституток, которых спасает и проч., и проч. ...Но едва дожил он до 30-35 лет, как начинает уж чувствовать утомление и скуку. У него еще и порядочных усов нет, но он уж авторитетно говорит: "Не женитесь, батенька, верьте моему опыту". Или: "Что такое, в сущности, либерализм? Между нами говоря, Катков часто был прав..." Он готов уже отрицать и земство, и рациональное хозяйство, и науку, и любовь...
<...>
В характеристике Иванова часто попадается слово "русский". Не рассердитесь за это. Когда я писал пьесу, то имел в виду только то, что нужно, то есть только типичные русские черты. Так, чрезмерная возбудимость, чувство вины, утомляемость - чисто русские. Немцы никогда не возбуждаются, и потому Германия не знает ни разочарованных, ни лишних, ни утомленных...
Письмо к А. С. Суворину от 30 дек. 1888 г.[511]
Из книг, которые я прочел и читаю, видно, что мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски; мы гоняли людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст, заражали сифилисом, развращали, размножали преступников и всё это сваливали на тюремных красноносых смотрителей. Теперь вся образованная Европа знает, что виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, это неинтересно. Прославленные шестидесятые годы не сделали ничего для больных и заключенных, нарушив, таким образом, главную заповедь христианской цивилизации. В наше время для больных делается кое-что, для заключенных же ничего.
Письмо к А. С. Суворину от 9 марта 1890 г.[512]
От Тюмени до Томска ни почтовые, ни вольные ямщики не помнят, чтобы у проезжающих украли что-нибудь; когда идешь на станцию, вещи оставляешь на дворе; на вопрос, не украдут ли, отвечают улыбкой. О грабежах и убийствах на дороге не принято даже говорить. Мне кажется, потеряй я свои деньги на станции или в возке, нашедший ямщик непременно возвратил бы мне их и не хвастался бы этим. Вообще, народ здесь хороший, добрый и с прекрасными традициями. <...>
Боже мой, как богата Россия хорошими людьми! Если бы не холод, отнимающий у Сибири лето, и если бы не чиновники, развращающие крестьян и ссыльных, то Сибирь была бы богатейшей и счастливейшей землей.
Письмо к семье от 9 марта 1890 г.[513]
Хорош Божий свет. Одно только не хорошо: мы. Как мало в нас справедливости и смирения, как дурно понимаем мы патриотизм! Пьяный истасканный забулдыга-муж любит свою жену и детей, но что толку от этой любви? Мы, говорят в газетах, любим нашу великую родину, но в чем выражается эта любовь? Вместо знаний нахальство и самомнение паче меры, вместо труда лень и свинство, справедливости нет, понятие о чести не идет дальше "чести мундира", которое служит обыденным украшением наших скамей подсудимых. Работать надо, а все остальное к черту. Главное - надо быть справедливым, а остальное все приложится.
Письмо к А. С. Суворину от 9 дек. 1890 г.[514]
...вся интеллигенция виновата, вся, сударь мой. Пока это еще студенты и курсистки - это честный, хороший народ, это надежда наша, это будущее России, но стоит только студентам и курсисткам стать взрослыми, выйти самостоятельно на дорогу, как и надежда наша, и будущее России обращается в дым, и остаются на фильтре одни доктора-дачевладельцы, несытые чиновники, ворующие инженеры. Вспомните, что Катков, Победоносцев, Вышнеградский - это питомцы университетов, это наши профессора, отнюдь не бурбоны, а профессора, светила... Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр. Я верую в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям - интеллигенты они или мужики, - в них сила, хотя их и мало. Несть праведный пророк в отечестве своем; и отдельные личности, о которых я говорю, играют незаметную роль в обществе, они не доминируют, но работа их видна; что бы там ни было, но наука все подвигается вперед и вперед, общественное самосознание нарастает, нравственные вопросы начинают приобретать беспокойный характер и т. д., и т. д. - и всё это делается помимо прокуроров, инженеров, гувернеров, помимо интеллигенции en masse[515] и несмотря ни на что.
Письмо к И. И. Орлову от 22 февр. 1899 г.[516]
Между есть Бог и нет Бога лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец. Русский же человек знает какую-нибудь одну из двух этих крайностей, середина же между ними ему неинтересна, а он обыкновенно не знает ничего или очень мало.
Из записных книжек А. П. Чехова.[517]
Да и самый пансион не без основания назывался "русским" (хотя в то время официальное название было у него какое-то другое). Там была русская кухарка, история которой интересовала все население пансиона, а А. П. не менее, чем других.
<...>
Сама же она, хотя и не забыла родного языка, но давным-давно совершенно офранцузилась и не выражала никакого желания вернуться в Россию.
- Зачем? - говорила она. - Там я была рабой, а здесь - свободная гражданка, такая, как все.
В Ниццу она попала лет двадцать тому назад, случайно, в качестве горничной при купеческой семье, но семья уехала, а она осталась. Вышла замуж за негра, плававшего на каком-то пароходе, и у нее была дочь-мулатка <...>[518]
- Знаете, - когда я вижу учителя, - мне делается неловко перед ним и за его робость, и за то, что он плохо одет; мне кажется, что в этом убожестве учителя и сам я чем-то виноват... серьезно!
Он замолчал, задумался и, махнув рукой, тихо сказал:
- Такая нелепая, неуклюжая страна - эта наша Россия.[519]
- В России честный человек - что-то вроде трубочиста, которым няньки пугают маленьких детей...[520]
- Странное существо русский человек! - сказал он однажды. - В нем, как в решете, ничего не задерживается. В юности он жадно наполняет душу всем, что под руку попало, а после тридцати лет в ней остается какой-то серый хлам. Чтобы хорошо жить, по-человечески - надо же работать! Работать с любовью, с верой. А у нас не умеют этого. <...> Вся Россия - страна каких-то жадных и ленивых людей: они ужасно много едят и пьют, любят спать днем и во сне храпят. Женятся они для порядка в доме, а любовниц заводят для престижа в обществе. Психология у них - собачья: бьют их - они тихонько повизгивают и прячутся по своим конурам, ласкают - они ложатся на спину, лапки кверху и виляют хвостиками...[521]
Русский мужик никогда не был религиозным.[522]
Василий Васильевич Розанов (1856-1919)
...в православной русской душе мысль об отношении к Богу, religio, до такой степени связалась с постом, то есть собственно с едой, обедом, в последнем анализе - с гастрономическим самоустроением, что из нее выпали все поиски более тонких и духовных способов угождения Богу. "Переменить стол с понедельника" - это слишком механично, это арифметика, а не религия, что семь недель предписывается человеку и душевная тишина, кротость, подаяние милостыни. Но всё это предписывается уже потом, во-вторых, не как главное: выдвиньте-ка вы, как главное - не сквернословие, не обиду, помощь бедным, а затем прибавьте: "а кроме того, следует по возможности воздерживаться и от мяса", и получится впечатление совсем другое. Вообще, "главное" - везде исполненное, а "второстепенное" - всегда забыто. Мы говорим о народе, а не об исключениях; мы говорим о городе, а не о той или иной доброй семье. Постная пища вырезана в теле народном, в громаде национальной, как долотом; а о тишине слова и мысли или о доброте к соседу - по земле нашей мало слышно.
<Итальянцы> свободны лично и бытовым образом. Заморенного вида русского гимназиста у них не встретишь. Унылого же вида русских монахинь - не встретишь. Бедные наши монашки, собирающие на построение церкви по улицам, в лавках, в конках - я их вспомнил здесь.
<...>
...католическое духовенство мало что имеет в себе общего с нашим. Несмотря на общность наименований: "священник", "монах", "епископ", на общность дел: "литургия", "проповедь", "совершение таинств", восточное и западное духовенства до неузнаваемости расходятся, до обвинений в "ереси", противоположны по всей своей нравственной и умственной, и религиозной структуре. Они различны, как движение и покой; как жизнь и смерть; по внешности они не сходны, как офицер и нищий. Мы всего более любим восточное духовенство за то, что оно не вмешивается в жизнь, не пытается руководить ею; и само духовенство полагает это своею заслугою, считая это скромностью, возвышеннее называемое "смирением". Западное духовенство ничего не понимает в этих добродетелях. Оно рвется вовсе не к власти, как кажется нам, а к делу, движению, и власть уже получается сама собою отсюда. Как обрадовалось бы оно учить народ, взять в свои руки школу; на Востоке это предложение вызвало уныние духовенства. <...> "Это - не наше призвание, наше призвание - литургисать"; "нам некогда, и, по крайней мере, назначьте жалованье". На том свете будет сказан суд тому, сколько здесь действительного смирения и действительной лени; добродетели и порока.
<...>
Русский дух сотворил русскую литературу и, vice versa, это есть то же, что русская литература впитала, вобрала русский дух и оставила только крупицы таланта для других поприщ. Мы не бежим здесь за точностью определений, ибо приводим только пример. Россия взяла от крестьянства Ломоносова, и крестьянство через эту дачу обеднело на Ломоносова. Если бы крестьянство не выходило в дворянство и монашество, если бы через школу оно не отдавало своих сынов медицине, филологии, чиновничеству, литературе и, словом, не подкармливало своею кровью, как питает своим хлебом, всю Россию, конечно оно в себе самом, как крестьянство, как быт крестьянский, поэзия, благоустройство и удаль было бы сочнее, душистее, игривее.
<...>
Второй месяц живя в Италии, я не видел ни одного пьяного человека и ни одной пьяной сцены на улице. Не буду говорить о том, насколько это сообщает улице и всей жизни приятный, мягкий и вежливый колорит. Я говорю о более серьезном, о дарах народа. Алкоголь высасывает нерв и разжижает кровь. Вся Россия ("Руси есть веселие пити") закричит: "Все даровитые люди пьют!" Но ведь Пушкин и пьянство - несовместимы. Гоголь и пьянство - невообразимы вместе. То же продолжим о Лермонтове; то же скажем о Достоевском, Толстом, Гончарове. А это уже длинный ряд, и при всеобщей склонности русских к "выпивке" этот ряд что-нибудь говорит, особенно если принять во внимание, до чего Лермонтов, Достоевский и Пушкин были предрасположены вообще к влечениям и, в частности, к "хорошей компании". Гений и алкоголь обыкновенно до неистовства враждебны между собою, и когда гений в человеке силен, он, несмотря на все соблазны или расшатанность характера, не допустит человека до алкоголя. Не силою воли не допустит, но естественным отвращением. "В горло не идет". Таланты, так часто пьющие, суть дегенерирующие. Это последний надрыв рода, последнее усилие крови. И без того-то она была не горяча (не гениальна). Талант, что-то чувствуя в себе, тянется к алкоголю, ибо собственного жара в нем нет, и ему надо "подогреться". Подогреваясь на два-три стишка, на хорошенькую повестушку "с милой фантазией на четырех страницах", он в то же время окончательно выстывает и дает в потомстве уже окончательно выродившуюся, холодную, бессодержательную кровь.
Вот отчего пьянство, как национальный порок, прямо отнимает у народа историю. Добрый купец, испивающий, может быть, имел бы в пятом потомке Кутузова, а он даст только бравого капитана. Тот, кто пьет, растрачивает некоторое имущество всего своего потомства, имущество сил, имущество способностей. Все через одного становятся беднее и бедностью непоправимою.
Чувствуя за границей свою родину особенно сильно, я много раз, смотря на живых, ловких и неусыпных итальянцев, вспоминал с печалью родные фигуры, сонливые, ленивые, ругающиеся и с необоримым вкусом к алкоголю.
<...>
Главное - подвижность и легкость и светящийся во всяком итальянце ум. Действительно, даже у нищих и у мальчишек, даже у слепых и калек, стоящих на углу улицы с протянутой рукою, я не видел апатичного, застывшего, тупого во взгляде лица, каких так много у нас на севере.
<...>
Удивительно, никогда я так внутренне не плакал над несчастным русским характером, как здесь, среди этого довольства и благоустройства; так не растераивался при мысли об этом характере, как здесь; и нигде однако так ярко не чувствовал, до чего, при всем безобразии, русские - духовнее, талантливее, даже исторически как-то развитее и зрелее добрых своих соседей-буршей. В Зоологическом саду за длинным столом "покоем" (П), прямо вот-вот передо мной заняли три лавочки студенты: совершенно как "малые" из Гостиного двора! Ни одной мысли, никакого выражения! Просто - сумма носа губ, лба, галстуха и шляпы. Да, мне известны омерзительнейшие истории из быта наших студентов: но чтобы можно было из студенчества нашего зачерпнуть вот подряд двадцать человек, ни на одном лице которых нельзя ничего прочесть, - это явление совершенно в России небывалое и невозможное. Лентяи они, озорники, невежды; но этой глупости, этой умершей "Психеи" (души) в них нет, в этом их обвинить невозможно. Даже иногда на сцене в театре выставлен студент "болтающийся", т. е. как сатирический сюжет, и все-таки есть что́ смотреть в нем, чему смеяться, есть возможность живописи и портрета. Здесь я просто встал с лавки и, плюнув, сказал: "дураки". Да будет прощено и это слово о великолепной, в общем, нации.
Не "великолепной", а скорее серенькой, тусклой; но что они сумели сделать из этого посредственного материала своей души через посредство работы, упорного труда, бесконечной добросовестности и наивной, героической и святой веры в прогресс, в вечную возможность вечного совершенствования! Россия не только по плечо, но и по пояс не доросла до Германии, и возможно ли не плакать, видя воочию, наглядно, как 2 х 2 = 4, до чего каждый русский сапожник и каждая портниха содержательнее, даровитее, духовнее, интереснее, фигурнее, изящнее (именно - изящнее!) таковых же немцев, и далее, перечисляя по рубрикам, то же скажешь о русских, во всех положениях, состояниях, профессиях. Что за тайна?! Но никогда, как здесь, я не уверился в том, во что перестал верить в России: что теперешние ее несчастия, точно будто бы "разложение" и проч. есть что-то, очевидно, минутное, какое-то недоразумение, что-то невероятное и, очевидно, имеющее скоро пройти! Ах, если бы не плутоватость наша национальная почти в каждом; если бы не эта наша русская лживость; если бы нам немножко немецкой нравственной серьезности, не патетической, но ровной и спокойной - какая бы нация вышла на востоке Европы, какая судьба! Но нет этого и, может быть, никогда не будет: и мы сумеем только "талантливо промотать" свое отечество, когда немцы сколачивают и сколотили уже из копеек великое царство. "Проклятая Россия", "благословенная Россия" - так эти две тезы и стучат в голову. Да будет прощено это слово, и вообще пусть читатель готовится извинять и извинять меня за несколько взволнованных мыслей, которые вызвал у меня Берлин.[523]
Конечно, не Пестель-Чацкий, а Кутузов-Фамусов держит на плечах своих Россию, "какая она ни есть". Петербург решительно ничего не держит на плечах, кроме эполет и самолюбия. Я понимаю, что Фамусов немногого стоит, как и Кутузов - не золотой кумир. Но ведь и русская история вообще еще почти не начиналась. Жили "день за днем - сутки прочь".
<...>
Сам я постоянно ругаю русских. Даже почти только и делаю, что ругаю их. "Пренесносный Щедрин". Но почему я ненавижу всякого, кто тоже их ругает? И даже почти только и ненавижу тех, кто русских ненавидит и особенно презирает.
Между тем я бесспорно и презираю русских, до отвращения. Аномалия.
<...>
"Непротивление злу" не есть ни христианство, ни буддизм: но это действительно есть русская стихия - "беспорывная природа" Восточно-европейской равнины.
<...>
Вот и я кончаю тем, что всё русское начинаю ненавидеть. Как это печально, как страшно.
Печально особенно на конце жизни.
Эти заспанные лица, неметеные комнаты, немощеные улицы...
<...>
Душа православия - в даре молитвы. Тело его - обряды, культ. Но кто подумал бы, что кроме обрядов в нем и нет ничего (Гарнак, дерптец-берлинец) - тот все-таки при всяческом уме не понял бы в нем ничего.
Уединенное.[524]
Много есть прекрасного в России, 17-е октября, конституция, как спит Иван Павлыч. Но лучше всего в Чистый понедельник забирать соленья у Зайцева (угол Садовой и Невск.). Рыжики, грузди, какие-то вроде яблочков, брусника - разложена на тарелках (для пробы). И испанские громадные луковицы. И образцы капусты. И нити белых грибов на косяке двери.
И над дверью большой образ Спаса, с горящею лампадой. Полное православие.
Грибная лавка в Чистый понедельник равняется лучшей странице Ключевского.
<...>
Русская жизнь и грязна, и слаба, но как-то мила.
<...>
Тут не было совсем "сердитости", без которой я не помню ни одного русского дома. Тут тоже не было никакого завидования, "почему другой живет лучше", "почему он счастливее нас" - как это опять-таки решительно во всяком русском доме.
<...>
Да, русская печать и общество, не стой у них поперек горла "правительство", разорвали бы на клоки Россию, и раздали бы эти клоки соседям даже и не за деньги, а просто за "рюмочку" похвалы. И вот отчего без нерешимости и колебания нужно прямо становиться на сторону "бездарного правительства", которое все-таки одно только все охраняет и оберегает. Которое еще одно только не подло и не пропито в России.
<...>
Русский человек не бессодержателен, - но русское общество бессодержательно. <...>
Да, они славные, но всё лежат. (Вообще русские).
<...>
И Россия - ряд пустот.
"Пусто" правительство - от мысли, от убеждения. Но не утешайтесь - пусты и университеты.
Пусто общество. Пустынно, воздушно.
Как старый дуб: корка, сучья - но внутри - пусто́ты и пусто́ты.
И вот в эти пустоты забираются инородцы; даже иностранцы забираются. Не в силе их натиска - дело, а в том, что нет сопротивления им.
<...>
Ибо народ наш неотесан и груб. Жёсток.
<...>
Церковь есть не только корень русской культуры, - это-то очевидно даже для хрестоматии Галахова, - но она есть и вершина культуры. Об этом догадался Хомяков (и Киреевские), теперь говорят об этом Фл(оренский) и Цв(етков).
<...>
Ведь у нас решительно на 5 лодырничающих приходится только 1 труженик.
<...>
Хороши делают чемоданы англичане, а у нас хороши народные пословицы.
<...>
Симпатичный шалопай - да это почти господствующий тип у русских.
Русское хвастовство, прикинувшееся добродетелью, и русская лень, собравшаяся "перевернуть мир"... - вот революция.
<...>
Мне один извозчик (ехал в редакцию, к ночи) сказал о своей деревне (Новгородской губернии), - на слова, будто "деревенские девушки или женщины легко отдаются, рубля за три" (слова мне А. С. Суворина о поре своей молодости).
- Зачем девушки. Замужние. У нас на деревне всякая за три рубля (отдастся). Да хоть мою жену захочет кто взять.
Я даже испугался. Так просто. Он был красавец, с небольшими усиками, тонкий. Молодой, лет двадцати семи.
<...>
У русских нет сознания своих предков и нет сознания своего потомства.
<...>
Мне представляется история русского общества за XIX век сплошным безумием.
<...>
Мне давно становится глубоко противною эта хвастливая и подлая поза, в которой общество корежится перед "низким" правительством, "низость" коего заключается в том одном, что оно одно было занято ДЕЛОМ, и делом таких размеров, на какие свиное общество решительно не в силах поднять свой хрюкающий "пятачок" (конец морды). Общество наше именно имело не лицо, а морду, и в нем была не душа, а свиной хрящик, и ни в чем это так не выразилось, как в подлейшем, подлом из подлых, отношении к своему правительству, которое оно било целый век по лицу за то, что оно не читало "писем Белинского" и не забросило батальоны ради "писем Белинского".
Опавшие листья.[525]
Русь слиняла в два дня. Самое большее - в три. "Новое время" нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей. И, собственно, подобного потрясения никогда не бывало, не исключая "Великого переселения народов". Там была - эпоха, "два или три века". Здесь - три дня, кажется, даже два. Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска. Что же осталось-то? Странным образом - буквально ничего.
Остался подлый народ, из коих вот один, старик лет 60-ти, "и такой серьезный", Новгородской губернии, выразился: "из бывшего царя надо бы кожу по одному ремню тянуть". Т. е. не сразу сорвать кожу, как индейцы скальп, но надо по-русски вырезывать из его кожи ленточка за ленточкой.
И что ему царь сделал, этому "серьезному мужику".
Вот и Достоевский...
Вот тебе и Толстой, и Алпатыч, и "Война и мир".
Что же, в сущности, произошло? <...> По содержанию литература русская есть такая мерзость, - такая мерзость бесстыдства и наглости, как ни единая литература. В большом Царстве, с большою силою, при народе трудолюбивом, смышленом, покорном, - что она сделала? Она не выучила и не внушила выучить - чтобы этот народ хотя научили гвоздь выковать, серп исполнить, косу для косьбы сделать ("вывозили косы из Австрии", - география). Народ рос совершенно первобытно с Петра Великого, а литература занималась только, "как они любили", "о чем разговаривали". И всё "разговаривали" и только "разговаривали", и только "любили" и еще "любили".
Никто не занялся тем (и я не читал в журналах ни одной статьи - и в газетах тоже ни одной статьи), что в России нет ни одного аптекарского магазина, т. е. сделанного и торгуемого русским человеком, что мы не умеем из морских трав извлекать йоду, а горчичники у нас "французские", потому что русские всечеловеки не умеют даже намазать горчицы разведенной на бумагу с закреплением ее "крепости", "духа". Что же мы умеем? А вот, видите ли, мы умеем "любить", как Вронский Анну и Литвинов Ирину и Лежнев Лизу и Обломов Ольгу. Боже, но любить нужно в семье; но в семье мы, кажется, не особенно любили.
<...>
Мы не уважали себя. Суть Руси, что она не уважает себя.
Это понятно. Можно уважать труд и пот, а мы не потели и не трудились. И то, что мы не трудились и не потели, и есть источник, что земля сбросила нас с себя, планета сбросила.
По заслугам ли?
Слишком.
Как 1000 лет существовать, прожить княжества, прожить царство, империю, со всеми прийти в связь, надеть плюмажи, шляпу, сделать богомольный вид: выругаться, собственно - выругать самого себя "нигилистом" (потому что по-нормальному это ведь есть ругательство) и умереть.
Россия похожа на ложного генерала, над которым какой-то ложный поп поет панихиду. На самом же деле это был беглый актер из провинциального театра.
Самое разительное и показующее все дело, всю суть его, самую сутеньку - заключается в том, что "ничего, в сущности, не произошло". "Но всё - рассыпалось". Что такое совершилось для падения Царства? Буквально, - оно пало в будень. Шла какая-то "середа", ничем не отличаясь от других. Ни - воскресенья, ни - субботы, ни хотя бы мусульманской пятницы. Буквально, Бог плюнул и задул свечку. Не хватало провизии, и около лавочек образовались хвосты. Да, была оппозиция. Да, царь скапризничал. Но когда на Руси "хватало" чего-нибудь без труда еврея и без труда немца? Когда же у нас не было оппозиции? И когда царь не капризничал? <...>
Можно ли умереть так тоскливо, вонюче, скверно. - "Актер, ты бы хоть жест какой сделал. Ведь ты был с готовностью на Гамлета".
<...>
Да, уж если что "скучное дело", то это - "падение Руси".
Задуло свечку. Да это и не Бог, а... шла пьяная баба, спотыкнулась и растянулась. Глупо. Мерзко. "Ты нам трагедий не играй, а подавай водевиль".
<...>
Ей-ей, под немцами нам будет лучше. Немцы наведут у нас порядок, - "как в Риге". Устроят полицию, департаменты. Согласимся, ведь это было у нас всегда глупо и скверно. Министерию заведут. Не будут брать взяток, - наконец-то... и о чем мы выли, начиная с Сумарокова, и довыли до самого Щедрина... "Бо наряда - нет". Ну их к черту, болванов. Да, еще: наконец-то, наконец немцы научат нас русскому патриотизму, как делали их превосходные Вигель и Даль. Но их было только двое, и что же могли они?
Мы же овладели их душою так преданно и горячо, как душою Вигеля, Даля, Ветенека (Востоков) и Гильфердинга. Ведь ни один русский душою в немца не переделался, потому что они воистину болваны и почти без души, почему так и способны "управлять".
Покорение России Германиею будет на самом деле, и внутренне и духовно, - покорение Германии Россиею. Мы, наконец, из них, - из лучших "их", - сделаем что-то похожее на человека, а не на шталмейстера. А то за "шталмейстерами" и "гофмейстерами" они лицо человеческое потеряли.
Мы научим их танцевать, музыканить и петь песни. Может быть, даже научим молиться. Они за это будут нам рыть руду, т. е. пойдут в каторгу, будут пахать землю, т. е. станут мужиками, работать на станках, т. е. сделаются рабочими. И будут заниматься аптеками, чем и до сих пор ни один русский не занимался. "Не призвание". Будут изготовлять нам "французские горчишники", - тоже как до сих пор.
Мы дадим им пророков, попытаемся дать им понятие о святости, - что едва ли мыслимо. Но хоть попытаемся. Выучим говорить, петь песни и сказывать сказки.
В тайне вещей мы будем их господами, а они нашими нянюшками. Любящими и послушными нам. Они будут нам служить. А мы будем их духовно воспитывать.
Ибо и нигилизм наш тогда пройдет. Нигилизм есть отчаяние человека о неспособности делать дело, к какому он вовсе не призван.
Мы, как и евреи, призваны к идеям и чувствам, молитве и музыке, но не к господству. Овладели же, к несчастью и пагубе души и тела, 1/6-ю частью суши. И, овладев, в сущности, испортили 1/6 часть суши. Планета не вытерпела и перевернула всё. Планета, а не германцы.
<...>
Русские в странном обольщении утверждали, что они "и восточный, и западный народ", - соединяют "и Европу и Азию в себе", не замечая вовсе того, что, скорее, они и не западный, и не восточный народ, ибо что же они принесли Азии и какую роль сыграли в Европе? На Востоке они ободрали и споили бурят, черемисов, киргиз-кайсаков, ободрали Армению и Грузию, запретив даже (сам слушал обедню) слушать свою православную обедню по-грузински. О, о, о... Сам слушал, сам слушал в Тифлисе. В Европе явились, как Герцен и Бакунин, и "внесли социализм", которого "вот именно не хватало Европе". Между Европой и Азией мы явились именно "межеумками", т. е. именно нигилистами, не понимая ни Европы, ни Азии. Только пьянство, муть и грязь внесли. Это, действительно, "внесли". Страхов мне говорил с печалью и отчасти с восхищением: "Европейцы, видя у себя во множестве русских туристов, поражаются талантливостью русских и утонченным их развратом". Вот это - так. Но принесли ли мы семью? добрые начала нравов? трудоспособность? Ни-ни-ни. Теперь, Господи, как страшно сказать... Тогда как мы "и не восточный, и не западный народ", а просто ерунда, - ерунда с художеством, - евреи являются, на самом деле, не только первенствующим народом Азии, давшим уже не - "кое-что", а весь свет Азии, весь смысл ее, но они гигантскими усилиями, неутомимой деятельностью становятся мало-помалу и первым народом Европы. Вот! Вот! Вот! Этого-то и не сказал никто о них, т. е. "о соединительной их роли между Востоком и Западом, Европою и Азиею". И - пусть. О, пусть... Это - да, да, да.
Посмотрите, встрепенитесь, опомнитесь: несмотря на побои, как они часто любят русских и жалеют их пороки, и никогда "по-гоголевски" не издеваются над ними. Над пороком нельзя смеяться, это - преступно, зверски. И своею и нравственною и культурною душою они никогда этого не делают. Я за всю свою жизнь никогда не видел еврея, посмеявшегося над пьяным или над ленивым русским. Это что-нибудь значит среди оглушительного хохота самих русских над своими пороками. Среди наших очаровательных: "Фон-Визин, Грибоедов, Гоголь, Щедрин, Островский".
<...>
Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература. Из слагающих "разложителей" России ни одного нет нелитературного происхождения.
Трудно представить себе... И однако - так.
Апокалипсис нашего времени.[526]
Я же и не сомневался никогда, что "без железа народы не управляются", и что "без наказания" жизнь проповедуется только в Евангелии, книге - небесной, а не земной. Мне было совершенно ясно, что русский человек, русская душа - абсолютно анархична; что она - мечтательна, фантастична, поэтому и практически ни к черту не годится. И что если немец (Кайзер) отнесется к нам великодушно, - а он если не к народу русскому, то именно к Николаю II-му отнесется непременно очень великодушно и благородно, то это и будет "спасением России от подлых качеств русского человек а". Вы в Patriotica[527] и особенно в теме этой книги, в плане этой книги - безумно заблуждаетесь. Вы именно честный, благородный немец (кровь, порода) - безумно преувеличивающий качества русского человека, в котором - кроме святых душ, т. е. 0,00001... - кроме частных и личных инстинктов и интересов, жажд и влечений, - ничего нет. Я всю жизнь боролся и ненавидел Гоголя: и в 62 года думаю: "ты победил, ужасный хохол". Нет, он увидел русскую душеньку в ее "преисподнем содержании". Ну, и как "спасали нас варяги" от новгородской "свободы", так спасут забалтийские немцы от вторичной петроградской "свободы". Тайная моя мысль, - а, в сущности, 20-летняя мысль, - что только инородцы - латыши, литовцы (благороднейшая народность), финны, балты, евреи - умеют в России служить, умеют Россию любить и каким-то образом уважать, умеют привязываться к России, - опять - непостижимым образом. Верите ли: что как только отец проходит с сыном русскую историю, толкует с ним "Русскую правду", толкует попа Сильвестра и его "Домострой", то уж знайте, что или немец или в корне рода его лежит упорядоченное немецкое начало. "Русский" - это всегда "мечтатель", т. е. Чичиков или Ноздрёв или Собакевич на "общеевропейской подкладке". Гоголь сделал только какой-то неверный план в освещении, неверно поставил "огни"; Гоголь вообще был немножко не умён. Но глаза его были - чудища, и он всё рассмотрел совершенно верно, хотя и пробыл в России всего несколько часов. Он всю нашу "Государств<енную> Думушку" рассмотрел, сказав, что ничего, кроме хвастовства и самолюбия, чванства и тщеславия, русские никогда и не в какую политику не внесут. Это вовсе не "империалисты", не "царисты". Это privats Мenschen - а в сущности - крысы, жрущие сыр в родных амбарах. И кроме запаха сырного ничего не слышащие. Это те же всё мужики, которые "нацарапали у помещиков по поместьям" и нарядились в наворованное добро. И "собственности чувства" никакого у нас нет; это - слишком "не по рылу": собственность может зародиться у еврея, у немца, который работал собственность, привязался к ней и теперь ее любит. Собственно, "чувство собственности" может возникнуть у родового человека, у родовитого человека, в конце концов, - у исторического человека; а не у омерзительной ватаги воров, пьяниц и гуляк. Ну их к чёрту. Вы во всем ошибаетесь. Будет 60 лет Вам - и Вы опомнитесь. И напишете Patriotica совсем с другой стороны.
И вот, при всём этом, - люблю и люблю только один русский народ, исключительно русский народ. Когда я спрашиваю себя: да чем же и каким осколком сердца я его люблю, то умею ответить только: "должно быть - Вильгельмова сердца". Иначе - нельзя объяснить. У меня есть ужасная жалость к этому несчастному народу, к этому уродцу народу, к этому котьке - слепому и глупому. Он не знает, до чего он презренен и жалок со своими "парламентами" и "социализмами", до чего он есть просто последний вор и последний нищий. И вот эта его последняя мизерабельность, этот его "задний двор" истории проливают такую жалость к Лазарю, Лазарю-хвастунишке, к тщеславцу, какого у Христа и у целого мира поистине не было, к тому евангельскому великолепному Лазарю, полному сил, вдохновения и красоты. О, тот Лазарь сиял. Горит в раю и горел бы в аде. А на этом, моем ком-патриоте - одни вши. И вшей... но ну его к чёрту...
Письмо к П. Б. Струве из Сергиева Посада (февраль 1918 г.)
...это было очевидно с самого начала войны "кто победит", трудолюбивая ли Германия или пустая и болтливая Россия <...>.
Письмо к Э. Голлербаху от 7 июня 1918 г.[528]
И оказались правы одни славянофилы.
Один Катков.
Один Конст. Леонтьев.
Последний говорил: "Россия - не юность. Она старушонка. Ей уже 1000 лет. А дальше тысячи лет редкое царство переживало". Поразительно, что во время революции эти течения нашей умственности не были даже вспомянуты. Как будто их никогда даже не существовало. Социалисты и инородцы действовали.
- А что же русские?
Досыпали "сон Обломова", сидели "на дне" Максима Горького. И везде рассыпавшиеся Чичиковы.
Письмо к Э. Голлербаху от 26 августа 1918 г.[529]
...русские же обычно жулики, и роль русских во всей всемирной истории есть чисто жульническая, наглая, бессовестная. (тут Чаадаев прав).
Письмо к Э. Голлербаху от 26 окт. 1918 г.[530]
Максим Горький (1868-1936)
...хорошо заплати этому доктору Эвелинг, дабы немецкие буржуи не имели возможности жаловаться на нашу "некультурность".
И не очень возмущайся ими - наши мещане - неизмеримо хуже, будь уверена в этом.
Письмо к Е. П. Пешковой в Берлин из Куоккалы.[531]
Стыдно жить в России, стыдно и тяжело, как тяжело и стыдно бывать в грязных кабаках, где полоумные, полудикие люди бьют друг друга по рожам, орут и всячески искажают свой человеческий образ.
Письмо к В. В. Вересаеву (авг. 1904).[532]
Русский писатель, ввиду общей дикости окружающих его людей, должен быть отчасти и санитаром, порою он принужден напоминать публике и о назначении ватерклозетов - что поделаешь? Моя аналогия груба, да, я знаю; но - хуже русской действительности ничего не сочинишь - и моя аналогия верна.
Письмо к Л. Андрееву (Ялта. 21-22 сент. 1904).[533]
Я собрал очень много интересных фактов из истории демонстрации на Невском. Чудацкая была демонстрация, между прочим. Били зверски, особенно старались шпионы и полиция, а вот дворники, несмотря на то, что были напоены водкой, - держались бессмысленно и странно, - как большинство русских людей в опасные моменты, впрочем. Некоторые из них прятали избиваемых, другие били "для виду" <...>.
Письмо к Е. П. Пешковой из Петербурга (1904).[534]
Российский человек всегда жил толчками извне, и если их нет - что поделаешь?
Письмо к Е. К. Малиновской (дек. 1904).[535]
В стране, которой правят гнусные черти - невозможно ждать от людей ангельских поступков.
Письмо к Е. П. Пешковой (дек. 1905).[536]
Русские за границей противны, как нищие в доме богача или точно богатые пьяницы в кабаке. <...>
Кажется мне, что я ворочусь в Россию после поездки по Европе и Америке с убеждением, что нет на свете ничего лучше Финляндии. Как хороши там дети и как великолепно их воспитывают! Я познакомился в этой маленькой стране с представителями всех классов общества и отовсюду вынес глубокое уважение к этим людям. Уважение и любовь.
Письмо к Е. П. Пешковой (1906).[537]
Знаете, что я Вам скажу? Мы далеко впереди этой свободной Америки при всех наших несчастиях! Это особенно ясно видно, когда сравниваешь здешнего фермера и рабочего с нашими мужиками и рабочими.
Письмо к И. П. Ладыженскому (авг. 1906) из США.[538]
...я знаю русский народ - это мягкий, терпеливый, трудоспособный народ, и он вполне готов к работе по реорганизации жизни страны, ограбленной и развращаемой безумием правящих сфер, которое вызвано у них страхом потерять власть над страной.
Письмо к Ч. Т. Райту с о-ва Капри (1907).[539]
Эта несчастная русская интеллигенция, кажется, скоро вся сгинет от самоубийств и разврата, в который она погружается все с бо́льшим рвением.
При ее бессилии это губительно, и самоубийства, несомненно, связаны с половым вопросом, коим ныне так жадно отравляются все эти жалкие люди, руководимые бесстыдниками.
Письмо к Е. П. Пешковой с о-ва Капри (1908).[540]
...русский революционер - со всеми его недостатками - феномен, равного которому по красоте духовной, по силе любви к миру - я не знаю.
Письмо к С. А. Венгерову с о-ва Капри (1908).[541]
...на Руси лишь писатель умеет сохранить свое лицо, и он должен беречь его чистоту, его ясность, его светлую правдивость. Единый живой русский человек - писатель русский <...>.
Письмо к А. В. Амфитеатрову (1908).[542]
У меня, видимо, развивается хроническая нервозность, кожа моя становится болезненно чуткой, - когда дотрагиваешься до русской почты, пальцы невольно сжимаются в кулак, и внутри груди все дрожит от злости, презрения, от предвкушения неизбежной пакости. Я не преувеличиваю.
В чем дело? Дело в том, что я люблю русскую литературу, люблю страну и верю в ее духовные силы. Это - большая любовь.
И вот я вижу что-то безумное, непонятное, дикое, отчего мне делается больно, и меня охватывает облако горячей, мучительной злобы. Вижу то, что не казалось мне возможным в России. Народ наш воистину проснулся, но пророки - ушли по кабакам, по бардакам. <...>
Хуже всего, что порою начинаешь думать о всей родной стране, как о существе, к жизни не способном, как о будущей китайской провинции. Отчасти - немецкой, поправлюсь.
Письмо к К. П. Пятницкому с о-ва Капри (окт. 1908).[543]
Оговорка Ваша насчет национализма - излишняя, не беспокойтесь, это отношение к стране я понимаю, и в этом смысле я тоже националист, если хотите. Националист - ибо верю в некоторые прирожденные особенности народа, еще не стертые в нем новой его историей, верю в его исключительную талантливость, - ей же имею многочисленные и все растущие доказательства - и всего более надеюсь на историческую молодость нашу, обеспечившею нам недурную психику. Мне кажется, что все эти данные должны быть развиты в интересах человечества, что мы должны будем влить в общую сумму общечеловечьей работы много свежих сил, много объективно, общезначимо полезного, - ведь мы еще не работали, не жили!
Письмо к И. С. Шмелеву с о-ва Капри (1910).[544]
Никаких "шагов" к возвращению домой я, конечно, не делал и не намерен делать: письмо, явившееся в газетах, такой же апокриф, как и моя беседа с итальянским королем. На Волгу я в свое время насмотрелся, помню ее - хорошо. А тому, что вижу здесь, нарадоваться не могу. Хорошо, дорогой В. Г., до жгучих слез зависти хорошо! Красив и трогателен процесс внутреннего объединения Италии, как он наблюдается у простонародья, в беседах эмигрантов у дверей пароходных контор, в разговорах крестьян в кантинах. У нас Нижний о Полтаве только то и знает, что она где-то "в хохлах", а здесь, где история каждого города - сказка, людям легко друг друга познавать.
Письмо к В. Г. Короленко с о-ва Капри (1910).[545]
Ты знаешь, как ненавистна мне эта проповедь пассивного отношения к жизни, ты должна понять, как пагубны буддийские идеи стране, насквозь пропитанной фатализмом.
Само собою разумеется, что внедрять их в нашу жизнь - так последовательно, упрямо и с таким натиском, который становится уже подобным насилию, - это не может меня восхищать, и не это заставляет меня почтительно преклоняться перед Толстым.
Он - единственный, кому по праву принадлежит высокое звание национальный гений. Но, как национальный гений, он отразил в себе дурные свойства нации, все уродства, нанесенные ей историею, и его проповедь - отрыжка древности глубокой, кипение татаро-финской крови, коя, видимо, химически враждебна Западу, его идеям, его строю жизни, издавна борется против Запада и в отношении Толстого к государственности, науке и искусству, нашла изумительные - по силе и последовательности - выражения, формы.
Письмо к Е. П. Пешковой с о-ва Капри (1910).[546]
...избави нас, Боже, от свободы по Андрееву. Мы ее имеем издревле, она-то, главнейше, и мешает нам жить по-человечески, ибо имя - ее нигилизм в мысли, а в действии - анархизм.
Письмо к М. К. Иорданской с о-ва Капри (1910).[547]
Я очень рад, что вы - не русская, но - почему? Не знаю! Вы - полька? Ох, это не далеко от нас, лентяев и анархистов.
Письмо к Е. К. Малиновской с о-ва Капри (1910).[548]
Вам, как апостолу учения насквозь активного, хорошо бы рассмотреть литературу русскую под таким углом зрения: проповедь какого отношения к жизни преобладает в литературе, активного или пассивного.
Взвешивая все явления русской литературы на этих весах, Вы, вероятно, увидали бы, что у лучших представителей нашей литературы - преобладает мироощущение фаталистическое и что здесь такие литературные колоссы, как, например, Толстой, вполне национальны. Ведь русский фольклор пропитан фатализмом: возьмите учения о судьбе, Долях, Горе-Злосчастье и общее, всюду в сказках и песнях выраженное убеждение в том, что воля человека - бессильна в борьбе с окружающими его таинственными и непобедимыми волями.
Теперь, каждый раз, когда русская интеллигенция ссорится с народом, она принимает его настроение, оперирует его идеями. Между "непротивлением злу" - учение, сложившееся в эпоху реакции 80-х годов, - "неприятием мира" мистиков-анархистов и пессимизмом сего дня, с одной стороны, и между "бегунством", "духоборством", "красной смертью" и т. д. - совершенно ясна прямая линия, идейно соединяющая и роднящая интеллигенцию и народ, как раз именно в те годы, когда интеллигенция заболевает разочарованием в творческих силах народа. И - наоборот: русская интеллигенция наиболее дееспособна и духовно бодра именно тогда, когда она живет активными идеями и настроениями Запада. Тут как бы борьба двух кровей: арийской - славянской, побуждающей к возрождению и слиянию с Западом - и монгольской, отравленной фатализмом, стремящейся к покою.
Письмо к А. В. Луначарскому с о-ва Капри (1911).[549]
Но если бы ты мог понять, как страшно становится за ту страну, в которой лучшие люди ее лишены простого, даже скотам доступного, чувства брезгливости <...>.
Письмо к Ф. И. Шаляпину с о-ва Капри (1911).[550]
Любить Россию надо, она этого стоит, она богата великими силами и чарующей красотой.
Письмо к Н. Е. Буренину с о-ва Капри (1911).[551]
Несчастье нашей страны, несомненно, в том, что мы отравлены густой, тяжкой кровью Востока, это она возбуждает у нас позывы к пассивному созерцанию собственной гнусности и бессилия, к болтовне о вечности, пространстве и всяких высших материях, к "самоусовершенствованию" и прочим длинным пустякам. Кроме этого, мы, как нация, приучены нашей нелепой историей, неспособны к продолжительному и устойчивому напряжению, оттого, что устали в разочарованиях, потеряли надежды, не умеем верить и мечемся от фанатизма к нигилизму. Это - в каждом из нас и во всех, с этим бы и надо прежде всего бороться, как с таким увечьем, кое искажает душу, препятствует свободному росту и цвету личности, понижает дееспособность. Русь надо любить - надо будить в ней энергию, сознание ее красоты, силы, чувство собственного достоинства, надо прививать ей ощущения радости бытия - согласен?
Письмо к Л. Андрееву с о-ва Капри (Авг. - окт. 1911).[552]
Федор Шаляпин - лицо символическое, это удивительно целостный образ демократической России, это человечище, воплотивший в себе все хорошее и талантливое нашего народа, а также многое дурное его. Такие люди, каков он, являются для того, чтобы напоминать все нам: вот как силен, красив, талантлив русский народ!
Письмо к Н. Е. Буренину с о-ва Капри (1911).[553]
Сколько бесстыдников развелось на Руси - жуть берет! <...>
В то время, как у нас балуются и скандалят, здесь непрерывно идет большая культурная работа. <...>
Здесь - вообще - хочется работать, и, если бы были более привычны к этому прекрасному занятию, можно бы сделать много. Но привычка к работе у нас слабо развита, и гораздо охотнее мы ссоримся, спорим и вздорим.
Сейчас здесь - русские экскурсанты, каждую неделю бывают две экскурсии по 50 человек с лишком. Люди со всех концов России, преобладает народ среднего достатка, народные учителя - в меньшинстве, на всю группу их 5-6 человек. Всю эту публику я вижу и - вижу: сильно изменился русский человек! И нехороший главный признак изменения, ибо это - общее всем понижение социального интереса, социального чувства.
Письмо к В. Г. Короленко с о-ва Капри (1913).[554]
Вот я живу в России, а чувствую себя на чужой стороне, - как это ни странно! Вы и представить себе не можете, до чего здесь все изменилось к худу и добру, а куда больше - не знаю, не понимаю! <...>
Все это страшно интересно, но порою - жутко немножко. Резко и очень к лучшему изменился тип рабочего, - с каким напряжением учатся люди, как стойко выносят "неудобства русской жизни". Даже судебный следователь и тот сказал мне: "Огромную работу совершает на Руси пролетариат, и духовный рост его просто сказочен".
Письмо к Г. В. Плеханову (июнь 1914).[555]
Тяжело мне, Катерина. Никогда я не охоч был жаловаться, а вот жалуюсь: тяжело. Ужасное время, противны люди, все гниет, разваливается, никто не умеет работать, никто не понимает, как велика теперь цена работы. Дикая жизнь. <...>
Трудно. Лентяи кругом и удивительно мелкие людишки. Пусто, как в степи ночью.
Письмо к Е. П. Пешковой. (1916).[556]
Не можете себе представить, до чего остро чувствуется здесь недостаток в серьезных людях, - это начинает принимать характер катастрофальный. Старики уходят один за другим, количество культурных, общественно-воспитанных людей - тает. <...> Вы знаете, - теперь здесь приходится ориентироваться просто на порядочность, на мужество личного поведения, почти оставляя в стороне противоречия основного миропонимания. Но и порядочных людей становится все меньше. Воздух насыщен ядовитыми газами морального разложения, культурного одичания, и для "души" образовалась какая-то "голодная степь".
Письмо к М. Н. Покровскому из Петрограда (1916).[557]
А когда мы будем ориентироваться сами на себя? Я - не националист и, тем более, не шовинист, однако мне делается жутко, когда я вижу, до чего безразличны и равнодушны люди к своей стране. Жутко. До того, что порою думаешь: а не изжила ли себя до конца "державная" великорусская народность? Вас эта мысль, может быть, заставит улыбнуться, а мне она все чаще, все настойчивее, стучит в голову. Уж очень плохо у нас, Владимир Галактионович, очень! И везде. Я вижу всякую публику - рабочих, интеллигентов, Коноваловых и других деятелей, генералов и солдат. Я всю жизнь искал в людях хорошие, бодрые чувства и - находил, хотя, говорят, я выдумывал их. Того, чего нет - не выдумаешь. А вот теперь я не вижу, не нахожу бодрых людей, нигде не нахожу.
<...>
Однажды, не помню где, Вы сказали, что дворянин, как культурное явление, для Вас выше, ценнее купца, - не буквально так, но такова мысль. Помню, я был очень смущен этой мыслью, очень чуждой мне тогда. Но Вы были правы. Хотя и дворянин русский тоже израсходовался, износился.
Письмо к В. Г. Короленко (1916).[558]
Но - вот что обидно: что это за страна, где все бесчестны, все продаются и где это никого не удивляет, а только злит! Ведь суть-то в том, что это именно не удивляет никого, и это скверная суть, обиднейшая суть для всех нас!
Письмо к В. Я. Брюсову (1917).[559]
Он не имел общерусской неприятной склонности исповедоваться и каяться. <...>
Леонид хохотал и умилялся:
- Нет, какова наша Россия?.. "Позвольте, мы еще не решили вопрос о бытии Бога, а вы обедать зовете". Это же - не Белинский говорит, это - вся Русь говорит Европе, ибо Европа, в сущности, зовет нас обедать, сытно есть, - не более того!
<...>
Как известно, русский человек "ради красного словца не жалеет ни матери, ни отца".
<...>
О России Леонид Николаевич говорил скучно и нехотя и однажды, сидя у камина, вспомнил несколько строк горестного стихотворения Якубовича "Родине":
За что любить тебя, какая ты нам мать?
...расспрашивал о знаменитом пирате Барбароссе, о Томазо Аниелло, о контрабандистах, карбонариях, о жизни калабрийских пастухов.
- Какая масса сюжетов, какое разнообразие жизни, - восхищался он. - Да, эти люди накопили кое-что для потомства. А у нас: взял я как-то "Историю русских царей", читаю - едят! Стал читать "Историю русского народа" - страдают! Бросил, обидно и скучно.
<...>
Живя в Италии, я настроился очень тревожно по отношению к России. Начиная с 11-го года, вокруг меня уверенно говорили о неизбежности общеевропейской войны и о том, что эта война, наверное, будет роковой для русских. Тревожное настроение, кое особенно усугублялось фактами, которые определенно указывали, что в духовном мире великого русского народа есть что-то болезненно-темное. Читая изданную Вольно-Экономическим Обществом книгу об аграрных беспорядках великорусских губерний, я видел, что эти беспорядки носили особенно жестокий и бессмысленный характер. Изучая по отчетам Московской судебной палаты характер преступлений населения Московского судебного округа, я был поражен направлением преступной воли, выразившимся в обилии преступлений против личности, а также в насилии над женщинами и растлении малолетних. А раньше этого меня неприятно поразил тот факт, что во Второй Государственной думе было очень значительное количество священников - людей наиболее чистой русской крови, но эти люди не дали ни одного таланта, ни одного крупного государственного деятеля. И было еще много такого, что утверждало мое тревожно-скептическое отношение к судьбе великорусского племени.[560]
Дружба - чувство плохо развитое в России, и если вам удастся надолго сохранить его, оно будет и вам взаимно полезно, и другим покажет нечто необычное.
Письмо к К. А. Федину (1922).[561]
Очень советую Вам: перестаньте писать большие вещи! Они требуют организаторского таланта, чего у русских вообще нет, и требуют большого спокойствия, точности и мастерства строить.
Письмо к В. В. Иванову (1923).[562]
Все-таки Русь талантлива. Так же чудовищно талантлива, как несчастна.
Письмо к М. Ф. Андреевой (1924).[563]
Вам, может быть, покажется парадоксальным взгляд на современную русскую действительность, тоже как на возрождение индивидуализма? Но я думаю, что это именно так: в России рождается большой человек, и отсюда ее муки, ее судороги.
Письмо к К. А. Федину из Сорренто (1924).[564]
Нигде не говорят так много о любви к человеку, и нигде не мучают так гадко и сладострастно, как у нас на Руси.
Запись в альбоме Н. А. Залшупиной (1921-1924).[565]
Яков Васильевич Еремин, сорокалетний великан, угрюмый пьяница, <...> искуснейший препаратор птиц. <...>
Был он пессимист; однажды я сидел с ним на берегу Клязьмы, он жевал копченую колбасу, пил водку и рычал, убеждая меня:
- Решительно говорю: зря беспокоитесь, - из России никогда никакого толка не будет, потому что она не участвовала в Крестовых походах, и оттого вышло, что Европа училась жить у арабов, а мы - у монгол. Чему научились мы у монгола?[566]
Я нахожу, что для нашего брата, русских, скептическая улыбка французов была бы очень полезна, так как мы всегда очень торопимся верить и верим всегда слепо. Вот почему я завидую нации, которая числит за собой Монтеня, Ренана, Франса. Признайте, что несколько трудно жить с Толстым и Достоевским.
Письмо к Стефану Цвейгу из Сорренто (1925).[567]
Русская действительность - не то лекарство, которое могло бы излечить человека от пессимизма, или, хотя бы, смягчить ту боль, которую вызывает у человека мыслящего и чувствующего зрелище русского быта. <...>
Затем: русская жизнь не дает замысловатого сюжета для романа и рассказа; в ней все ужасно просто. Слово "ужасно" следует подчеркнуть. Необходим злой и зоркий глаз Достоевского или мизантропический взгляд Толстого для того, чтобы за кажущейся простотою будничных фактов разглядеть и почувствовать их ужас, их действительно безумную фантастику. В России так же часто убивают людей из мести и "в состоянии запальчивости и раздражения", как из побуждений глубоко идейных, - убивают одних для того, чтоб облегчить жизнь другим. Раскольников Достоевского чрезвычайно типичный русский человек.[568]
Знаете, что бы ни писали бывшие русские люди в Праге, Берлине, Париже и других столицах, а все ж интереснейшие люди растут на Руси. Видел я недавно современных мужиков тройку: двух курян и одного орловца. Отличнейший народ. Научились жить с открытыми глазами и прекрасно знают, чего хотят. Видел матросов - тоже хороши.
Письмо к Д. А. Лутохину из Неаполя (1925).[569]
Как хорошо талантлив наш народ <...>.
Письмо к М. М. Пришвину из Сорренто (1928).[570]
Я живу среди крестьян, еще более диких, чем наши.
Письмо к Д. А. Лутохину из Сорренто (1930).[571]
К сожалению, "народ" был и в массе пребывает христианином, ибо евангельские качества терпения, кротости и пр. ему прививали 12 веков.
Письмо к М. Ф. Чумандрину из Сорренто (1930).[572]
Хороших людей родит страна Советская, дорогой мой Федин, я жадно любуюсь ими, и страстно хочется прожить еще лет пять, посмотреть, каковы они будут, сколько с дела ют.
Письмо к К. А. Федину из Сорренто (1930).[573]
Но издревле русские люди болеют стремлением "разбрестись" розно <...>.[574]
Леонид Николаевич Андреев (1871-1919)
Время мне положительно не нравится. Приятно жить после Крымской кампании, но переживать ее как-то все-таки стыдно. И гадко. Удивляет количество дураков - я никак не думал, что их так много в России. И всякий дурак как-то неуловимо отливает в мерзавца <...>.
Письмо к М. Горькому (6-7 февраля 1904).[575]
Действительно творится какая-то всероссийская чепуха. Можно осатанеть от злости, живя в этой проклятой России, стране героев, на которых ездят верхом болваны и мерзавцы.
Письмо к К. П. Пятницкому из Ялты 10-12 (23-25) мая 1904.[576]
Мне заграница осточертела. Такая всё сволочь! Читал, что проделали с Горьким в Нью-Йорке? Как это ни дико, но самая свободная сейчас страна - Россия, даже при наличности военного положения, черной сотни, погромов и виселиц. И виселица - это и есть прямое доказательство свободы, ибо там, где все холопы, вешать некого.
Письмо к А. С. Серафимовичу из Берлина (май 1906).[577]
Одним словом, культурный народ[578]. <...> И как везде, с одной стороны слабый, обворованный, малоразвитый умственно пролетариат, и с другой - тупая, жирная и крепкая буржуазия и такая же тупая и буржуазная интеллигенция. Не годится она и в подметки русской интеллигенции, как и финское студенчество - вот прохвосты, не хуже немецких.
Письмо к М. Горькому из Берлина 13-14 (26-27) октября 1906.[579]
Если хочешь особенно полюбить Россию, приезжай на время сюда, в Германию. Конечно, есть и здесь люди свободной мысли и чувства, но их не видно - а то, что видно, что тысячами голосов кричит в своих газетах, торчит в кофейнях, хохочет в театрах и сбегается смотреть на проходящих солдат, всё это чистенькое, самодовольное, обожествляющее порядок и шуцмана, до тошноты влюбленное в своего kaiser'а - всё это омерзительно. На всю Германию с ее сотнями газет, есть четыре - пять органов, сочувствующих русской революции. Но их и читают только люди партий. А всё остальное, либеральное, консервативное - ненавидит революцию. Что они пишут! "Новое время" - единственный источник их мудрости. Сволочи!
Письмо к М. Горькому из Берлина от 28 декабря 1905 (10 января 1906).[580]
"Бестемье", разумеется, есть. Объясняется это тем, что беллетристы отошли от основной темы русских писателей: "совесть". "Совесть" - вот тема всех произведений Глеба Успенского и других. Это коренная тема всей русской литературы... Француз, итальянец, немец - он напишет на любой занимательный сюжет, и у него всё - тема. А у нас это не подходит...
Из интервью корреспонденту "Московской газеты".[581]
Говори о варварстве, о некультурности, об исторической отсталости народа, но не говори о слабости и пассивности того, кто так действенно, хоть и грубо создает огромное государство, кого можно упрекнуть разве только в жестокости, но не в мягкости вечного слюнтяйства.
Письмо к М. Горькому из Ваммельсуу от 28 марта (10 апреля) 1912.[582]
Есть у нас, писателей, и особой важности задача: противупоставлять русскую культуру германской и доказывать, что мы не варвары, хоть и нет у нас внешней материальной культуры и богатства. Надо всеми средствами показать, что русский дух есть вечное устремление к последней свободе, вплоть до анархии; немецкий же стремится к вечному порабощению, к созданию на земле образцовой тюрьмы и военных поселений.
Письмо к И. С. Шмелеву (сентябрь 1914).[583]
Ибо наша настоящая русская гордость заключается в том, что мы, по счастью, умеем ценить, любить и почитать всё великое и прекрасное, под какими бы широтами и в каком бы народе оно ни родилось <...>.
Андреев Л. Освобождение (Письма о войне). Отечество. 1914. No 1.[584]
Александр Александрович Блок (1880-1921)
...французский темперамент перпендикулярен русскому.
Письмо к Г. И. Чулкову (1905).[585]
А вечером я возвратился совершенно потрясенный с "Трех сестер". Это - угол великого русского искусства, один из случайно сохранившихся каким-то чудом не заплеванных углов моей пакостной, грязной, тупой и кровавой родины, которую я завтра, слава тебе, Господи, покину. <...>
Несчастны мы все, что наша родная земля приготовила нам такую почву - для злобы и ссоры друг с другом. Все живем за китайскими стенами, полупрезирая друг друга, а единственный общий враг наш - российская государственность, церковность, кабаки, казна и чиновники - не показывают своего лица, а натравливают нас друг на друга.
Изо всех сил постараюсь я забыть начистоту всякую русскую "политику", всю российскую бездарность, все болота, чтобы стать человеком, а не машиной для приготовления злобы и ненависти. Или надо совсем не жить в России, плюнуть в ее пьяную харю, или - изолироваться от унижения - политики, да и "общественности" (партийности).
Письмо к матери (1909).[586]
Несчастную мою нищую Россию с ее смехотворным правительством <...>, с ребяческой интеллигенцией я бы презирал глубоко, если бы не был русским.
Письмо к матери из Венеции (1909).[587]
Все люди, живущие в России, ведут ее и себя к погибели. Теперь окончательно и несомненно в России водворился "прочный порядок", заключающийся в том, что руки и ноги жителей России связаны крепко - у каждого в отдельности и у всех вместе. Каждое активное движение (в сфере, какой бы то ни было) ведет лишь к тому, чтобы причинить боль соседу, связанному точно так же, как я. Таковы условия общества, государства и личной жизни. <...> Всё одинаково смрадно, грязно и душно - как всегда было в России: истории, искусства, событий и прочего, что и создает естественный фундамент для всякой жизни, здесь почти не было. Не удивительно, что и жизни нет.
Письмо к матери (1909).[588]
Вам было бы интересно и нужно, я думаю, увидеть эту Россию: за 60 верст от Москвы, как за 1000: благоуханная глушь, и в земном раю - корявые, несчастные и забитые люди с допотопными понятиями, сами себя забывшие.
Письмо к В. А. Пясту из Шахматова (1911).[589]
Рабочих прибавилось, пришла большая партия сартов, армян и татар, в пестрых костюмах; они живут отдельно, у них своя кухня, и они во всем резко отличаются от русских - не в пользу последних (стройные, чистые, спокойные, красивые, великолепно работают).
Письмо к матери (1916).[590]
Надо помнить, однако, что старая русская власть опиралась на очень глубокие свойства русской души, на свойства, которые заложены в гораздо большем количестве русских людей, в кругах, гораздо более широких (и полностью или частями), чем принято думать <...>.
Запись в дневнике (май 1917 г.).[591]
...я нисколько не удивлюсь, если (хотя и не очень скоро) народ, умный, спокойный и понимающий то, чего интеллигенции не понять (а именно - с социалистической психологией, совершенно, диаметрально другой), начнет так же спокойно и величаво вешать и грабить интеллигентов (для водворения порядка, для того, чтобы очистить от мусора мозг страны).
<...>
Какое мы имеем право бояться своего великого, умного и доброго народа? А могли бы своим опытом, купленным кровью детей, поделиться с этими детьми.
Письмо к матери (июнь 1917 г.)[592]
Итак, "здравствуем и посейчас" сказать уже нельзя: слопала-таки поганая, гугнивая родимая матушка Россия, как чушка, своего поросенка.
Письмо к К. И. Чуковскому (1921).[593]
Иван Алексеевич Бунин (1870-1953)
Гордость в словах Ростовцева звучала вообще весьма нередко. Гордость чем? Тем, конечно, что мы, Ростовцевы, русские, подлинные русские, что мы живем той совсем особой, простой, с виду скромной жизнью, которая и есть настоящая русская жизнь и лучше которой нет и не может быть, ибо ведь скромна-то она только с виду, а на деле обильна, как нигде, есть законное порожденье исконного духа России, а Россия богаче, сильней, праведней и славней всех стран в мире. Да и одному ли Ростовцеву присуща была эта гордость? Впоследствии я увидал, что очень и очень многим, а теперь вижу и другое: что была она тогда даже некоторым знамением, чувствовалась в ту пору особенно и не только в одном нашем городе.
Куда она девалась позже, когда Россия гибла? Как не отстояли мы всего того, что так гордо называли мы русским, в силе и правде чего мы, казалось, были так уверены? Как бы то ни было, знаю точно, что я рос во времена величайшей русской силы и огромного сознанья ее. Поле моих отроческих наблюдений было весьма нешироко, и, однако, то, что я наблюдал тогда, было, повторяю, показательно. Да, впоследствии я узнал, что далеко не один Ростовцев говорит в таком роде, то и дело слышал эти мнимо смиренные речи, - мы, мол, люди серые, у нас сам государь Александр Александрович в смазных сапогах ходит, - а теперь не сомневаюсь, что они были весьма характерны не только для нашего города, но и вообще для тогдашних русских чувств.
<...>
Прочие "торговые люди" нашего города, и большие и малые, были, повторяю, не Ростовцевы, чаще всего только на словах были хороши: не мало в своем деле они просто разбойничали, "норовили содрать с живого и мертвого", обмеривали и обвешивали, как последние жулики, лгали и облыжно клялись без всякого стыда и совести, жили грязно и грубо, злословили друг на друга, чванились друг над другом, дышали друг к другу недоброжелательством и завистью, походя, над дураками и дурочками, калеками и юродивыми, которых в городе шлялось весьма порядочно, потешались с ужасающей бессердечностью и низостью, на мужиков смотрели с величайшим и ничуть не скрываемым презрением, "объегоривали" их с какой-то бесовской удалью, ловкостью и веселостью. Да не очень святы и другие сограждане Ростовцева, - всем известно, что такое был и есть русский чиновник, русский начальник, русский обыватель, русский мужик, русский рабочий. Но ведь были же у них и достоинства. А что до гордости Россией и всем русским, то ее было, еще раз говорю, даже в излишестве. И не один Ростовцев мог гордо побледнеть тогда, повторяя восклицание Никитина: "Это ты, моя Русь державная!" - или, говоря про Скобелева, про Черняева, про царя-освободителя, слушая в соборе из громовых уст златовласого и златоризного диакона поминовение "благочестивейшего, самодержавнейшего, великого государя нашего Александра Александровича", - почти с ужасом прозревая вдруг, над каким действительно необъятным царством всяческих стран, племен, народов, над какими несметными богатствами земли и силами жизни "мирного и благоденственного жития" высится русская корона.
<...>
Теперь ведь и представить себе невозможно, как относился когда-то рядовой русский человек ко всякому, кто осмеливался "идти против царя", образ которого, несмотря на непрестанную охоту за Александром Вторым и даже убийство его, все еще оставался образом "земного бога", вызывал в умах и сердцах мистическое благоговение. Мистически произносилось и слово "социалист" - в нем заключался великий позор и ужас, ибо в него вкладывали понятие всяческого злодейства.
<...>
Ах, эта вечная русская потребность праздника! Как чувственны мы, как жаждем упоения жизнью - не просто наслаждения, а именно упоения, - как тянет нас к непрестанному хмелю, к запою, как скучны нам будни и планомерный труд! Россия в мои годы жила жизнью необыкновенно широкой и деятельной, число людей работающих, здоровых, крепких все возрастало в ней. Однако разве не исконная мечта о молочных реках, о воле без удержу, о празднике была одной из главнейших причин русской революционности? И что такое вообще русский протестант, бунтовщик, революционер, всегда до нелепости отрешенный от действительности и ее презирающий, ни в малейшей мере не хотящий подчиниться рассудку, расчету, деятельности невидной, неспешной, серой? Как! Служить в канцелярии губернатора, вносить в общественное дело какую-то жалкую лепту! Да ни за что - "карету мне, карету"!
Жизнь Арсеньева.[594]
Мне кажется, что быт и душа русских дворян те же, что и у мужика; все различие обусловливается лишь материальным превосходством дворянского сословия.
Нигде в иной стране жизнь дворян и мужиков так тесно, близко не связана, как у нас.
Душа у тех и других, я считаю, одинаково русская.
И. И. Бунин. Интервью.[595]
У нас <...> несмотря на целые общественные и литературные полосы, касавшиеся самых недр народной жизни, в сущности, русская интеллигенция поразительно мало знает свой народ.
В этом отношении и равнять нельзя, например, иностранного интеллигента - француза, немца, итальянца и др. - которые говорят с народом одинаковым языком.
Между тем, язык русского интеллигента и русского мужика - совершенно различны.
Ведь нельзя же принимать за знание народного языка такие пошлости, как "эфто", "так что ваше благородие" и т. п., которые мы слышим со сцены, либо читаем в произведениях о мужике.
Ни в какой стране нет такого разительного противоречия между культурной и некультурной массой, как у нас.
Да иначе у нас и быть не могло. Ибо в России никогда не существовало подлинного, серьезного изучения народа.[596]
...я смотрю на положение русского народа довольно безрадостно. Но что же делать, если современная русская деревня не дает повода к оптимизму, а, наоборот, ввергает в безнадежный пессимизм.[597]
...русская действительность сделала все возможное, чтобы искалечить нас, <...> она дала нам такие ужасающие контрасты, как шестидесятые, семидесятые годы, а вслед за ними - восьмидесятые, дала девяностые - и начало девятисотых!
Из речи на юбилее "Русских Ведомостей" (1913).[598]
...на Волге, в прибрежных ее городах и в Ростове Великом, мы-таки побывали и остались довольны весьма и весьма: опять всем нутром своим ощутил я эту самую Русь, за которую так распекают меня разные Дерьманы, опять сильно чувствовал, как огромна, дика, пустынна, сложна, ужасна и хороша она. А уж про Ростов и говорить нечего! Нюрнбергу не уступит! Буду жив, еще десять раз побываю там, равно как и в Угличе, Пскове и т. д.
Письмо к А. С. Черемисову (июль 1914).[599]
Деды и отцы наши, начавшие и прославившие русскую литературу, не всё же, конечно, "по теплым водам ездили, меняли людей на собак", да "гуляли с книжками Парни в своих парках, среди искусственных гротов и статуй с отбитыми носами", как это многим кажется теперь. Они знали свой народ, они не могли не знать его, весь век живя с ним в кровной близости и не имея нужды быть корыстными и несвободными в своих изображениях его, как недурно доказали это, например, Пушкин, Лермонтов, Толстой и многие прочие.
А потом что было? А потом "порвалась цепь великая", пришел "разночинец", во-первых, гораздо менее талантливый, чем его предшественник, а во-вторых, угрюмый, обиженный, пьющий горькую (посчитайте - всех этих Левитовых, Орфановых, Николаев Успенских) и, вдобавок, сугубо тенденциозный (пусть с благими целями, но тенденциозный), да еще находившийся в полной зависимости от направления своего журнала, от идеологии своего кружка, от обязанности во что бы то ни стало быть "гражданином". <...>
Ни в чем у нас нет меры, всё истерика, жажда довести себя из-за всякого пустяка до отчаяния, вечное недовольство на все, и везде и во всем му́ка, все не так, все ни к черту.
С необыкновенной легкостью впадаем в актерство, в ту или иную роль - особенно на людях, в собраниях.
Чувствительны, нервны, самолюбивы, честолюбивы ужасно.
<...>
Русь, Русь блаженная, еще не прожившая сказочные времена Русь...
Вспомнился Елец, представилась Черная Слобода, бесконечный летний день... Весь день сидит некто босоногий и распоясанный возле своей разваливающейся хибарки, на гнилой лавочке. Мог бы хоть немного починить эту хибарку. Но нет, - лень, блаженная, дремучая. Весь день сидит и занимается с каким-нибудь рыжим кобельком.
Из "Записной книжки".[600]
Рос я, кроме того, среди крайнего дворянского оскудения, которого опять-таки никогда не понять европейскому человеку, чуждому русской страсти ко всяческому самоистребленью. Эта страсть была присуща не одним дворянам. Почему, в самом деле, влачил нищее существование русский мужик, все-таки владевший на великих просторах своих таким богатством, которое и не снилось европейскому мужику, а свое безделье, дрему, мечтательность и всякую неустроенность оправдывавший только тем, что не хотели отнять для него лишнюю пядь земли от соседа помещика, и без того с каждым днем все скудевшего? Почему алчное купеческое стяжание то и дело прерывалось дикими размахами мотовства с проклятиями этому стяжанию, с горькими пьяными слезами о своем окаянстве и горячечными мечтами по своей собственной воле стать Иовом, бродягой, босяком, юродом? И почему вообще случилось то, что случилось с Россией, погибшей на наших глазах в такой волшебно краткий срок?
<...>
Мужики так и говорят про водку: "Как можно! От ней в человеке развязка делается!" Знаменитое "Руси есть веселие пити" вовсе не так просто, как кажется. Не родственно ли с этим "веселием" и юродство, и бродяжничество, и радения, и самосжигания, и всяческие бунты - и даже та изумительная изобразительность, словесная чувственность, которой славна русская литература?
Жизнь Арсеньева.[601]
Владимир Владимирович Набоков (1899-1977)
Утешаюсь, во-первых, тем, что в неуклюжести предлагаемого перевода повинен не только отвыкнувший от русской речи переводчик, но и дух языка, на который перевод делается. За полгода работы над русской "Лолитой" я не только убедился в пропаже многих личных безделушек и невосстановимых языковых навыков и сокровищ, но пришел и к некоторым общим заключениям по поводу взаимной переводимости двух изумительных языков.
Телодвижения, ужимки, ландшафты, томление деревьев, запахи, дожди, тающие и переливчатые оттенки природы, всё нежно-человеческое (как ни странно!), а также всё мужицкое, грубое, сочно-похабное выходит по-русски не хуже, если не лучше, чем по-английски; но столь свойственные английскому тонкие недоговорённости, поэзия мысли, мгновенная перекличка между отвлечённейшими понятиями, роение односложных эпитетов, всё это, а также всё относящееся к технике, модам, спорту, естественным наукам и противоестественным страстям - становится по-русски топорным, многословным и часто отвратительным в смысле стиля и ритма. Эта невязка отражает основную разницу в историческом плане между зеленым русским литературным языком и зрелым, как лопающаяся по швам смоква, языком английским: между гениальным, но еще недостаточно образованным, а иногда довольно безвкусным юношей, и маститым гением, соединяющим в себе запасы пестрого знания с полной свободой духа.
Постскриптум к русскому изданию "Лолиты".[602]

domain: aphorisms